Posts Tagged ‘Юлия Мавродий’

ЧЕТВЕРТАЯ НАВИГАЦИЯ: Современная проза (10.IV.2019)

ЧЕТВЕРТАЯ НАВИГАЦИЯ: Современная проза (10.III.2019)

 

Это было нелегко – представить произведение, не называя автора, по одной странице. Еще сложнее было представить произведение, не представляя себя. Сложно сказать, насколько это удалось. Но есть опыт и есть о чем подумать.

Вот результаты:

 

  1. Слава Сэ: «Кое-что о синхронном плавании» (номинатор Вячеслав Теркулов) — 12 голосов.

 

  1. Дмитрий Быков: «Орфография» (номинатор Мария Панчёхина),

Александр Монастыренко: «Про тела, превращенные в формы» (номинатор Александр Кораблёв) – по 8 голосов.

 

  1. Алексей Сальников: «Петровы в гриппе и вокруг него» (номинатор Алиса Федорова),

Юрий Коваль: «Пять похищенных монахов» (номинатор Михаил Дикушин) – по 7 голосов.

 

  1. Роман Надирян: «Дом Степаныча» (номинатор Дарина Деркач),

Мариам Петросян: «Дом в котором…» (номинатор Маргарита Пересыпко) – по 5 голосов.

 

  1. Павел Сердюк: «Сказка без лжи и намёков» (номинатор Павел Сердюк),

Александр Терехов: «Каменный мост» (номинатор Ксения Першина),

Захар Прилепин: «Некоторые не попадут в ад» (номинатор Юлия Мавродий) – по 4 голоса.

 

  1. Андрей Карелин: «SMS» (номинатор – Тимур Гараев),

Андрей Столяров: «Изгнание беса» (номинатор Михаил Южелевский) – по 3 голоса.

 

  1. Владимир Сорокин: «Соревнование» (номинатор Александра Лазуренко) – 1 голос.

 

 

Алексей КУРАЛЕХ: пьеса «Концерт №23 для фортепиано с оркестром» (19.IX.2018)

КОРАБЛЁВНИК: ДРАМА В СТЕНАХ ФАКУЛЬТЕТАВ среду, 19 сентября, на филологическом факультете ДонНУ состоялся очередной Кораблёвник — встреча вольного филологического общества под руководством профессора Александра Александровича Кораблёва.Своим творчеством поделился донецкий драматург Алексей Куралех. Автор уже преуспел на поприще писателя, победив в конкурсе новой драматургии «РЕМАРКА». Сегодня он представил слушателям свою одноактную пьесу под названием «Концерт №23 для фортепиано с оркестром», над которой работал восемь месяцев.

Автор поведал о насыщенной жизни главных героев. Среди них – Иосиф (да, тот самый Сталин, культовая личность Советского Союза), Мария, Кеке и Надежда.

Пьеса получилась своеобразной и взбудоражила слушателей. Кому-то она показалась гениальной, а кто-то её не понял – молодое поколение отметило, что хотело бы услышать нечто более «современное, актуальное и сложное». Тем не менее, многие ценители литературы пришли в восторг! Александр Александрович подчеркнул, что сценическая реализация «Концерта №23 для фортепиано с оркестром» окончательно бы раскрыла произведение и добавила ему глубины.

Алина Сидорова

Фото: Екатерина Московченко

См.:  https://vk.com/fcl_phil

ТРЕТЬЯ НАВИГАЦИЯ: Антология анонимных текстов (15.III.2017)

НАВИГАЦИЯ

в океане современной словесности

 

ТРЕТЬЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

15 марта 2017 года

 

Читаем  «Антологию анонимных текстов»  (Челябинск, 2016),

куда вошли 115 русскоязычных поэтов со всего мира,

составляем дайджест «Русская поэтическая речь — 2016″

и ставим на полочку рядом с другими выпусками.

 

А вот как происходил выбор:

 

 Строгая номинация (1 автор):

 

  • = горизонт обзора – 565 страниц поэтической речи, 115 авторов;
  • = каждый участник читал стихи 1 избранного им поэта;
  • = последовательность выступающих определял случай;
  • = тайными голосами были избраны тексты, которые произвели наибольшее впечатление.

I. № 33 (номинатор – А. Кораблев) – 26

II. № 4 (номинатор – А. Савенков) – 17

III. № 60 (номинаторы – О. Миннуллин, М. Панчехина) – 10+6=16

IV. № 62 (номинатор – А. Федорова) – 15

V. № 109 (номинатор – Ю. Мавродий) – 12

VI. № 95 (номинаторы – А. Кондаурова, А. Сидорова) – 10+1=11

VII. № 37 (номинатор – С. Шаталов) – 9

VIII. № 102 (номинатор – И. Половинкина) – 6

IX. № 28 (номинатор – К. Першина) – 5

 

.

Широкая номинация (10 авторов):

  • = прочитавшие (или просмотревшие) антологию, выбрали по 10 авторов, чьи стихи произвели на них наибольшее впечатление;
  • = эта номинация остается открытой – желающие принять участие могут прислать свои суждения (10 номеров из 115) Ксении Першиной (https://vk.com/id189112342).

 

Номинаторы:

А. Кораблев: 4, 27, 33, 37, 47, 67, 69, 73, 88, 91

Ю. Мавродий: 3, 7, 10, 22, 37, 43, 62, 69, 109, 113

О. Миннуллин: 33, 37, 60, 93, 109,

К. Першина: 1, 11, 20, 43, 64, 69, 72, 89, 91, 105

И. Половинкина: 3, 28, 51, 60, 81, 93, 99, 102, 109, 111

А. Савенков: 4, 21, 25, 31, 37, 43, 53, 79, 91, 112

А. Федорова: 1, 2, 11, 20, 27, 31, 33, 64, 69, 115

…………………………………………………….

Избранники:

4 голоса: 37, 69,

3 голоса: 33, 43, 91, 109,

2 голоса: 1, 3, 4, 11, 20, 27, 31, 60, 64, 93,

1 голос: 2, 7, 10, 21, 22, 25, 28, 47, 51, 53, 62, 67, 72, 73, 79, 81, 88, 89, 99, 102, 105, 111, 112, 113, 115

 

 

Подборка С. Шаталова:

 

№ 3: «Дождь — это чудо: моя слеза…»

№4: «Давай поговорим, а там посмотрим…»

№7: «Черствеют слов вчерашние коржи…»

№10: «Августовские ночи…»

№37: «Я не знаю, зачем это море…»

№36: «Стоит отец…»

№14: «Мы бросились в кроткое время…»

№ 33: «Как быть? как жить? куда бежать?…»

№35: «Сестра листала дальние сады…»

№ 94: «Бабочка летит над тихим океаном»

 

 

Прозвучавшие стихи:

=====================

№ 95:

 

- Очень нелегкая была работа с этим сборником – многие произведения приглянулись, показались достойными. И вот такая история вышла: читала, выбрала, а когда перечитала, то поняла, что выбрала не то. Но я прочитаю то, что выбрала… (А. Кондаурова)

 

*        * *

Переход к бессмертию, переход

от сомнений к вечности, от свобод

политических к неизбывной, той,

что находится за чертой,

обозначит странности – я и ты,

как вполне раздельные, сквозь чреду

смутных дней прошедшие до черты,

предоставят сведения суду.

Дознаватель примет нас в оборот,

и тебе с три короба про меня наврут,

мол, что я не лучший был и не тот,

о ком плачут в вечности и поют.

Ну и мне расскажут, что ты – не та,

что блудила много, теряя след,

выводящий к истине. Суета,

и жалеть о жизни резона нет.

Пристяжные ангелы – кто мы им? –

только души голые, дунь – и нет,

имена хорошие, остальное – дым,

к голубому берегу горький серый след.

 

*        * *

В диком саду вишнёвом, где спутник твой

вдруг растает, как тень случайного сна,

оглянешься – надёжный, ощутимый, живой,

и настигнет тебя тишина.

Неумолимо она стоит,

в дымы одетая, в скуку ночную и тьму,

вызывая смятенье и стыд,

недоступные изобретательному уму.

Королева всех лабиринтов, приёмных суда,

богиня привокзальных проулков, где нищие спят

у мусорных баков, как попала она сюда,

в твой сон, в твой сад,

в твой город, где ты ходил и хотел любить,

в смешанное общество, где ты время тратил навзрыд,

но иначе не может быть –

она тебя победит.

Она перескажет истории всех племён,

надежды преступников, которые не сбылись,

и после собственных похорон

ты будешь таким же, как все уходящие ввысь.

Уходящие в ночь, как прекрасны призрачность, тени, забывающиеся черты,

свободные от соблазнов и неудач,

над отражением времени, как атрибут высоты,

в небеса поднимается серый и едкий плач.

 

* * *

То, что всё было: удачи и неудачи,

город, снег,

ещё не значит,

что прожит век,

что время, тасуя лица,

не наоборот течёт,

что каждый из нас родится

прежде, чем он умрёт.

Послушай, глиняный человечек, сердце выцветших лет,

где у тебя помещаются имена?

Сюжет

запутан, но участь предрешена.

 

Хвалим праведников – стелется дым,

празднуем наугад

Новый год, Пурим,

Воскресенье, Сошествие в ад.

А потом глиняный человечек спросит: что ты праздновал, брат? –

глиняный человечек, крещённый огнём,

кусок обожжённой глины, вряд ли я виноват,

нагородили город, дышать невозможно в нём.

Хохотнуть, вздохнуть и пойти плясать,

кто-то пьёт коньяк, кто-то тянет мёд,

в наших краях нельзя на своем стоять,

через великую реку благоприятен брод.

 

- Я выбрала тексты, которые уже прозвучали. Наверное, этот автор действительно значимый, если выбор на него выпал дважды… (А. Сидорова)

 

 

*        * *

Хотелось казаться опасным,

Теперь это просто туфта,

Я был по-своему счастлив,

Не молодость – лепота.

Но в свете нового права

И взрывов в аэропортах

Моя легкокрылая слава

Пропадает за так.

В ходу иные герои,

У них иные личины…

Стремление ходить строем

Оказалось неизлечимым.

 

==================================

№ 33:

 

- Мне тоже трудно было выбрать одного автора. Нравятся все, если не забывать переключать регистры и ракурсы восприятия. Кто-то нравится за изобретательность, кто-то – за смелость, кто-то – еще за что-то… Но нужно было выбирать, и я выбрал стихи, в которых автор удивляет не столько формой, сколько отношением к читателю. Эти стихи запомнились и возвращали к себе, хотя другие авторы, может быть, эффектнее, свободнее, оригинальнее… (А. Кораблев). 

 

* * *

Люби меня за что-нибудь простое,

за что-нибудь пустое – просто так.

Чего-нибудь… я ничего не стою.

Но можно же любить и за пустяк?

Безделица – сама себе игрушка,

сама себе ракушка и песок.

О спой мне, море синее, на ушко,

и я отдам за это поясок,

сниму одежду, отпущу надежду,

шагну в твою осклизлую траву.

Ты, шепелявое, шипящее! Ну нешто

до звёзд твоих никак не доплыву?..

 

* * *

Бессоннице я волю не даю,

но третью ночь абзацем шестистрочным

привлечена, и кажется непрочным

огромный мир, застывший на краю.

Перечитаю, и опять, опять.

В повторе есть какая-то загадка.

Слова горчат, а забывать их сладко

и никогда на память их не взять,

а память вся – сплошное решето,

выскальзывай на волю, дорогое,

ведь на замену есть всегда другое,

и пусть оно, как правило, не то,

мне всё равно, ведь всё вокруг – не то.

Не те деревья и не те соседи,

и дождь не те натягивает сети,

а сколько слёз бессмысленных зато!

За что – за то? За что-нибудь из детства,

за первый стыд, которого не ждёшь.

Воспоминание! И никуда не деться.

Терпи, переживай и слушай дождь.

 

Вот, говорят, не время – мы проходим,

вчерашним днём проходим, навсегда,

проходим так, как будто в воду входим,

и вот уже вокруг одна вода.

Нет, не круги от камня побежали –

жизнь выронили, раз не удержали –

а зеркало блеснуло пустотой,

не дрогнуло, не отразило лица.

Как хорошо, когда никто не снится

из тех, кто пребывает за чертой.

Я думаю, всему на свете сроки

положены свои, к чему спешить, –

верни назад невинные уроки:

чей гриб и почему он одноногий,

как пуговицу лишнюю пришить

туда, куда не надо, что случится,

когда умрём, а если не умрём?

От смеха всё морщинками лучится.

 

Смерть пользуется тем же словарём.

У бедных смертных есть обычай давний –

перебирать любимое в слезах.

Клад хрусталя солёного. Куда мне

нести его невыносимый прах?

Кому нужны печальные обряды

то проводов, то встреч, кому отдать

коричневые школьные наряды,

в линеечку нечистую тетрадь?

Да никому. Оставь себе. Довольно.

Бессмертия ломается игла.

Подумаешь о ней, и сразу больно

от нежности внезапной и тепла.

 

============================================

№ 102:

 

- У меня было очень мало времени на ознакомление с этой поэтической книгой. Не могу сказать, что все, что я прочла, меня очень тронуло. Но, в принципе, это очень хорошая затея. Я решила довериться интуиции и выбрала автора, который, на мой взгляд, пишет просто, но лаконично (И. Половинкина).

 

Трезубец преодоления

 

  1. Юродив

 

Проснулся во втором часу.

Всё было навзничь белой мглою

покрыто. Не перенесу,

подумал, смерти, став золою.

Подумал: снег и есть зола

навыворот. Ведь это те, кто

смерть поняли как почерк зла

и выбросились из конспекта.

И выпали, чтоб снова жить.

(Не жить нецелесообразно,

подумал мельком). Снег лежить.

Как хорошо, мой брат, как праздно!

Я против нежити, я против

того, кто мёртв. Я Бог Юродив.

 

Из книги «ТРИНаДЦаТь ТРЕЗУБЦЕВ»

 

Бог в прологе

 

Я не могу пересчитать

ни атомы под микроскопом,

ни эту рать

москитов, налетевших скопом.

Ответ на бесконечность прост:

позывы рвоты.

Тьма звёзд. А что за тьмою звёзд?

Ещё одна. Одни темноты.

Ты спрашиваешь, что есть Бог?

Он с бесконечности (наивность!)

акробатический соскок.

Он эта живность.

– Так что же Он? – Дурак оглох?

Конечная непостижимость.

 

[Трезубец преодоления]

 

  1. Душа

 

Как за окном синеет иногда!

Ты замечал? Взял простыни из синьки –

и разложил. Снега лежат. Беда.

Все вымерли. В особенности инки.

Ты замечал? Но тянется к перу

рука. Тиха квартира, как бумага.

Шуршащая. Ты знаешь, где Перу?

Пари, пари. На то дана отвага

вдохнувшему весёлый кокаин.

Мне Анды – ад. Не догоняя птичку,

я в тихих остаюсь снегах равнин.

Не пичкай дрянью. К чёрту Мачу-Пикчу.

А в целом — хорошо. Застолье. Синь.

Душа – вот, за столом. Ты тоже вынь.

 

=====================================

№ 28:

 

- Все начинают с предисловия, как у кого сложились отношения с этим сборником. У меня сложились хорошо, причем этот лимит, который мы установили (10 авторов), для меня оказался оптимальным, потому что как раз где-то 10, максимум 15 авторов, мне показались особенно интересными.

В одном из предисловий к сборнику сказано, что можно выделить ряд весомых имен, если их узнать. Я на это не ориентировалась, но у меня почему-то включилась эта функция. В итоге из выбранной десятки выделилось три имени, которые, как мне кажется, я узнала. Мне было очень сложно выбрать из этих троих одного, и я выбрала того, кого мы здесь еще не читали. Он из наименее популярных авторов, поскольку его поэтика сложная, не классическая… (К. Першина).

 

* * *

пространство элементарных событий

система простых аксиом

равенство градусных мер

воздуха и стакана

что там за фудзияма на горизонте

никак сион

да и не всё ли едино

ежели нет стоп-крана

заволокло загустело

хоть пей

хоть ешь

хоть ножом его режь

хоть на хлеб намазывай

дым отечества

метасимвол

обратный слеш

и никак иначе

в такой евразии

жить надо долго и счастливо

счастливо это как

ну тогда долго

ввиду исчерпанности всех остальных вариантов

чего не скажешь про этот

как в каспийское

нефтедобывающее

газоснабжающее

высыхающее

впадает система водохранилищ и гидроузлов

но местами всё-таки волга

так и надобно жить

пусть это не довод

не выход

не повод

не диалектический метод

жить надо долго

искусство короче

молодцу плыть недалече

если корячится

если корячит

если не может быть речи

 

*        * *

если не это любовь а иное

скажи на кой мне такое ретро

чую затылком

ознобом

спиною

все твои перемещения

в радиусе полукилометра

 

* * *

в два часа ночи

на канале культура

обсуждают

кому сегодня нужны стихи

тому кто

вместо того чтобы

смотрит как

в два часа ночи

на канале культура

обсуждают

кому сегодня нужны стихи

 

====================================

№ 109:

 

- Конечно, хочется сказать о времени, которого нет: нужно проживать каждый голос, представленный в антологии, изнутри, и, действительно, переключать регистры. Мне кажется, на это нужно было бы месяца четыре. Но отмечу, что даже при беглом чтении иногда погружаешься – и видишь, что некоторые голоса объединяются, сливаются в один, а другие – разделяются: одни – играют в поэзию, у других проливается свет, поэзия им говорит о чем-то, ну а третьи – это рифмоплетство, эксперименты, крайне спорные… (Ю. Мавродий).  

 

* * *

Я шёл по местности безлюдной

И слышал голос в вышине.

Казалось, этот голос чудный

Так много сообщает мне.

 

Но разве передать словами

Его божественный привет,

Когда я тут, когда я с вами,

На этой ярмарке сует…

 

* * *

Когда в восторге и тоске,

Судьбой нещадно огорошен,

Как ящерицын хвост, отброшен,

Ты дико бьёшься на песке –

 

Как знать, быть может, в этот миг

Разумный житель Андромеды

Твои просматривает беды

И просветления достиг.

 

* * *

Взглянуть в оконце поутру,

Где как-то не совсем обычно

Трепещут листья на ветру –

Так внятно, стереоскопично,

 

Где с неба прыгает вода…

Взглянуть – и глупо улыбнуться,

И вдруг нечаянно проснуться

Всерьёз, как в детстве, навсегда.

 

=====================================

№ 60:

 

- Не буду повторяться, но то, что ни у кого не было времени, по-моему, надо учитывать. Такова наша жизнь, и поэзия существует в таких условиях. И то, что нам приходится выхватывать случайное, — закономерно. Я начал читать эти стихи очень поздно – вчера. (Смех.) Трех авторов прочел полностью – и думаю: это долго будет. Наверное, все начнут читать с начала (все люди серьезные) – и стал читать с 50-го. И скоро понял, что это тоже невозможно. Тогда стал читать первые две строчки, и если они меня не останавливали, читал дальше, другого. Мне понравились стихи о вахтерах – они отличаются от остальных текстов. Читаешь – информационный шум, и вдруг – человек нарисовался, который думает, чувствует… Но я решил, что если я стану читать о вахтерах, то это будет как-то несерьезно, а наше сообщество, хоть и всякое обсуждает, но вообще-то консервативное, честно говоря… Я прочитаю другие стихи, которые мне тоже нравятся: какая-то свежесть в них…  (О. Миннуллин).

 

* * *

Почти отчизна. Нимфы говорок.

Дождь моросит, шепчась в сосновых ветках.

Пляж выдирает скатерть из-под ног,

и чаек узнаешь в его салфетках.

Здесь сизый дым над крышами и шпиль,

две башенки над хрупким мезонином.

И зеркала волна не тронет – штиль.

Последний лист горит над магазином.

И если этот почерк приведёт

тебя, мой ангел, следом за собою,

то зрак, погаснув в полночи, найдёт

не шелест крыл, но губ пятно слепое.

Плыви же здесь, среди слепых аллей,

углов и лестниц, там, где свет рассеян,

сверкнув слезой – дорожкой ноябрей

и дрогнув веком – флейтою осенней.

 

Стихи на Рождество

 

4

 

Дыханье, бабочка, Психея, Рождество.

И снег летит в лицо, как облак платья,

и не осталось больше ничего –

и пустоту уже не взять в объятья.

И лишь квадрига чёрная коней

влечёт за край пространства Аполлона

и мириады бабочек-свечей

ссыпаются, не выдержав наклона.

Квадрига ли, громада парусов,

дыханье на окне – не всё ли это

равно, когда не слышно голосов

ни белого, ни остального света.

Фонарь горит. И не летит на зов

ни бабочка, ни с ангелом карета.

 

5

 

Один не спит ослепший особняк.

Но пуст приют российской Терпсихоры:

сезон закрыт, скрипичный ключ иссяк.

Забытый инструмент венчает хоры.

И только вдоль по улице сквозняк,

завязывая складки и узоры,

фонарь вращая, входит в коридоры

и там стоит, как чёрный луч в конях.

Всё, что пропало, оставляет след

и воскресает либо в форме краски

по контуру пропажи, либо свет

сгущая, образует контур маски.

Есть Ангел Пустоты. И смерти нет.

Но это всё не подлежит огласке.

 

- Я так и знала! Я выбрала этого же автора и эти же стихотворения. Мне хотелось выбрать что-то классическое на фоне очень рваных, очень экспериментальных форм… Я прочитаю другие стихотворения этого автора (М. Панчехина).  

 

2

 

В такую ночь, упавши на кровать,

ты спишь на ней, не оставляя пятен.

И бабочку ресницами поймать,

в твой сон влетевшую, тебе мешает катер,

чей борт елозит о ночной причал

и отдаётся в памяти, как эхо,

похожее на лишнюю печаль

при виде свежевыпавшего снега.

И ты встаёшь, и, распахнув окно,

глядишь на пляж и на фонарь у пирса.

Бренчит стекло. Белеет полотно.

Фонарь горит, как ангел, что явился

на крик о помощи, его повесил, но

взглянув в лицо, убавил свет и скрылся.

 

1

 

То, что отчаянье даёт любви,

назад та возвращает слабой складкой

портьеры, юбки, и лепные львы

сграбастать норовят её с оглядкой.

Ночь. Особняк. Свеча. Ни Боже мой

здесь не найдёшь ни зеркала, ни двери.

Слепой Эрот, качая головой,

запрятался в коричневой портьере.

И сильно лупит ночью в волнолом

упрямая волна, фонарь прибрежный,

качнувшись в ветре, дребезжит стеклом,

куда ни бабочка, ни профиль нежный

не залетят, но, вспомнив их, приник

к волне, как к зеркалу, светящийся двойник.

 

============================================

№ 37:

[Выбор С. Шаталова озвучили Ю. Мавродий и К. Першина]

 

- Я слышала это стихотворение вживую два раза. Сергей Анатольевич [Шаталов] им поражен был – он сообщил о нем как главную новость, открытие года… В общем-то, я с ним согласна (Ю. Мавродий).

 

* * *

Я не знаю, зачем это море

и каспийская злая волна,

для чего эта дырка в заборе,

если вечность в неё не видна.

 

Где мужчина с обветренным взглядом

не находит от жизни ключа

и красивая женщина рядом,

что ему чуть повыше плеча.

 

Как они обнялись у простенка,

подростковый отбросивши стыд,

и на шее пульсирует венка,

и серёжка горит и горчит.

 

Всё как будто банально и просто –

вот их двое при свете луны

и слова вразнобой, не по росту,

но слова им уже не нужны.

 

Он в запале ей лезет под майку,

сильно колется борода,

а она превращается в чайку,

исчезая вдали навсегда.

 

- Я, конечно, не прочитаю так артистично, как Сергей Анатольевич… Скажу только, что он выбрал три стихотворения разных авторов, но когда он узнал, что принцип выбора другой, то добавил еще два стихотворения этого автора (К. Першина).

 

* * *

Подбирал бы с утра и до ночи слова,

отдавая всё время высокому слогу.

Но опять во дворе облетает листва,

и орех раскололся, упав на дорогу.

 

На окне пыльный кактус и заспанный кот.

Запах жареной рыбы на лестничной клетке.

И сосед встрепенулся, втянувши живот,

лишь завидя длиннющие ноги соседки.

 

А другого ругает жена: идиот,

пропил деньги, откуда-то чучело птицы

приволок. А зачем? Он плечами пожмёт.

Да на всякий пожарный, а вдруг пригодится.

 

Я и сам не пойму этот антисюжет –

у ларька голубей, облепивших перила,

на пивнушке записку: ушла на обет.

Не поверишь, вот так и написано было.

 

* * *

Кто виной? А никто не виною,

что, раздевшись почти догола,

не Арагва шумит предо мною,

а шумит предо мною Ташла.

 

Не шумит, а брюзжит, как соседка,

или, может, мурлычет под нос.

И тутовник касается веткой

этих жидких и мутных волос.

 

Кто виной, что повсюду бутылки,

а письма не сыскать ни в одной.

И снежинки, а может – опилки

или пепел летит неземной.

 

Что мальчонка с лопаткою в парке

на ворону ужасно сердит

и кричит ей: ворона, не каркай! –

но она на него не глядит.

И, своё осознав превосходство,

над землёй расправляет крыла…

Лишь одно безусловное сходство:

ты, печаль моя, тоже светла.

 

=====================================

№ 62:

 

- В общем, та же история: мало времени, много текста. Но зато когда много читаешь, вот так, сплошняком, то какой-то особый эффект создается. Мне кажется, это особый вид чтения. Нырнул – и пока давление в уши не додавит, можно не выныривать… Очень понравился мне №1 – не знаю, почему я не взяла его стихи читать, это странно. Надо было читать №1, но читаю №62… (А. Федорова).

 

* * *

покуда май к июню не привёл

давай на майках вырежем цветы

над нами василиск расцвёл

на фоне васильковой пустоты

 

и притворимся будто мы цветы

зажмуренные в утренней траве

природой обречённые цвести

на горе непокрытой голове

 

лучатся в нас змеиные хвосты

мы сочетались узами корней

рты пальцы грудь и наши животы

в земле сплелись и приютились в ней

 

из нас в июне вырастет цветок

из животов и пальцев и груди

он будет извинением за то

что сына не смогу тебе родить

 

*        * *

всюду природа даже в палатах где

утки плывут вдоль кафельных берегов

все паруса белы на седой воде

капли на той воде не дают кругов

 

ветер шумит в берёзах как в волосах

свет перепутался с ветками за окном

весь Петербург в лесах и за ним леса

тянутся болью в корне волосяном

 

мне говорят домой на руках нести

солнце мое укрытое в голубом

тем кто вернулся воду нести в горсти

тем кто остался биться о воду лбом

 

что у природы выторговать взамен

право на стыд прикрытый её рукой

хлопковой кистью парусом и заметь

всем в одиночку плыть но одной рекой

 

млечны пути под пасмурным потолком

катит сестрица грохающий лоток

мамка меняет воду на молоко

чтобы у смерти был для неё глоток

 

*        * *

маменька нас атакуют боты

проповедники и глисты

люди идут с работы

сбрасывают хвосты

 

в соседней высотке с балкона

вытряхивают ковёр

я завернулся в него как в кокон

будто я бабочка а не вор

 

одно отрастил крыло вместо

второго плавник

мам я лечу

как учила ещё до детства

головою вниз

 

прими меня

будь нежная как сатин

будто не много нас

только я один

 

чем я останусь

титром из новостей

рефлексами на воде

словом о том

как я ловил бабочек в темноте

неуклюжим ртом

 

============================

№ 4:

 

[Выбор А. Савенкова озвучил А. Кораблев]

 

русалки (холодное)              

 

вот так и мы, мой ангел, так и мы:

остыли и попались на холодном

среди неподражаемой зимы,

её стихов, мелодий и полотен.

 

холодные текущие дела

горазды непрерывными вещами,

царевна ничего не умерла,

поскольку ничего не предвещало.

 

она влита в русалочий косяк –

не потому ли, что тому не важно,

что не о том, не вместе и не вся –

здесь так безотносительно и влажно.

 

вот так и мы – так глухо, так сказать,

так сухо, так, что только и видали

……………………………..

усталые русалые глаза

не постигают быстротечной дали.

 

их длительные волосы текут

в суровые коралловые гребни.

царевна, утонувшая в соку,

и соки, пересохшие в царевне, –

 

всё смоется в сугубый голубой,

вода пускает в них свои коренья,

и их большая мытая любовь

чиста, как смерть в минуту сотворенья.

 

 

октябрь (провинциальные стансы)

 

а что здесь делать? а читать псалтырь,

лелеять, умножать и паче нежить

октябрь, периферию пустоты,

где пустота становится всё реже.

 

октябрь уж не отступит – это два,

а стало быть, во-первых, не отпустит:

протяжный сон, продлённая трава

и на зиму засоленное пусто.

 

а вот кленовый заговор, а двор

обходит юго-красно-жёлтый ветер

повышенный, а из-за рыжих гор

заходит солнце, а тебе не светит.

 

но не покинь нездешние места

за то, что в них сама себе дороже

восточная святая пустота,

подмешанная в золотые дрожжи.

 

вот память-именинница, гляди,

не оставляет брошенное тело.

быть или быть, ворочаться в груди –

ну что здесь делать? что ещё здесь делать?

 

скажи мне, ну скажи мне, ну ска-а-ажи-и-и

дни-близнецы и годы-побратимы.

провинция. клиническая жизнь.

вестимо.

 

 

 

ВТОРАЯ НАВИГАЦИЯ (13.XII.2016)

НАВИГАЦИЯ

в океане современной словесности

 

Продолжаем прояснить наши читательские горизонты.

 

ВТОРАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

13 декабря 2016 года

 

Как это было:

  • каждый участник представлял творчество одного современного поэта в течение 5-6 минут, не называя фамилии;
  • последовательность выступающих определял случай;
  • тайными голосами были избраны авторы, которые произвели наибольшее впечатление.

I. Юрий Казарин (А. Кораблев) – 38

II. Семен Кирсанов (С. Шаталов) – 28

III-IV. Олег Чухонцев (О. Миннуллин) – 11

III-IV. Анна Герасимова (К. Першина) – 11

V-VI. Екатерина Сокрута (Ю. Мавродий) – 9

V-VI. Мария Шахтимир (В. Теркулов) – 9

VII. Елена Фанайлова (М. Панчехина) – 8

VIII. Ольга Гуральник (С. Белоконь)

 

Прозвучавшие тексты:

 

Юрий КАЗАРИН (1955, Екатеринбург):

 

***
Попробуй птичье говорение
устами мертвыми вполне —
вода расставит ударение,
как восемь камешков на дне
ручья, мышления, течения,
небес, колеблющихся в ряд,
когда молчанье и мученье,
обнявшись в сердце, в горле спят…

Так только птицы говорят.

 

***
Деревья шли, деревья шли,
не вынимаясь из земли,
и сквозь себя на мир смотрели,
и обнимались, и летели
вперед, а виделось — назад,
сквозь свой последний листопад.
И только дождь стоял, как сад…

И только дождь стоял, как сад.

 

***
Плачешь во сне. Во сне,
прямо во мне, на дне
бездны моей. До дна —
ни одного окна.
Я хорошо живу:
небо ношу в груди,
мягко обут в траву,
тесно одет в дожди.
Скоро примерю снег —
вьюги скользит петля.
Все еще человек.
Или уже земля…

 

***

Бог иногда ночует в яблоке. Червячком.

Этого не увидишь серым сухим зрачком.

Только зелёным, сладким, синим и золотым,

чтобы в живую мякоть взял его горький дым —

и поносил по ветру, в дырах и в облаках,

где, обнимая яблоко, ангелы скажут: “Ах!”

Где ты ещё летаешь мальчиком в полусне,

слыша, как чьё-то сердце дятлом стучит в сосне.

 

***

Где очень больно, там светло,

а здесь темно и небывало.

Я спал и думал: всё прошло,

а оказалось — всё пропало.

 

Удушье снов, удушье слёз —

до немоты и полной муки

произносить большой мороз

и в нем клубящиеся звуки.

 

У этой музыки твои

зрачки сиреневые… Боже,

и ледяные соловьи

без оперения и кожи…

 

***

Допили водочку — и ладно,
посмотришь в небо, как в окно:
а где же бог?.. Здесь так прохладно —
Его так много, что темно.
Все, что безвидно, стало взглядом,
и время высохло во рту.
И новый дом под листопадом
переоделся в пустоту.
И на крыльце белеет кружка,
и небо смотрит, как в окно.
Сосновая гуляет стружка —
шумит янтарное руно.

 

***

 

Но наш язык — изнанка тишины

ворсистая, где нити сплетены

и стянуты в узлы — и, золотая,

она молчит, сама себя глотая.

Ей кажется, что воздух не звучит,

но воздух — слух, дыхание и стыд

за сказанное без тоски и смысла —

так замкнутая кровь в тебе провисла.

Так петли гласных и согласных нить

безгласны, бесконечны, несогласны.

И можно только богом говорить

или уста разъятые зашить —

и паузы твои, как песнь, прекрасны.

 

***

 

Большой бессоннице в угоду

ты выйдешь в сад обнять погоду,

и звёзды пьют тебя, как воду,

и голос твой, и мысль, и слух, —

вдувая горькую свободу

в неуловимый вольной дух.

 

============================

Семен КИРСАНОВ (1906 – 1972):

 

ХУДОЖНИК

 

Художник — этакий чудак,
но явно с дарованьем,
снимает нежилой чердак
в домишке деревянном.

 

Стропила ветхи и черны
в отрепьях паутины,
а поздней ночью у стены
шуршат его картины.

 

Картины странного письма
шуршат, не затихая:
— Ты кто такая? — Я сама
не знаю, кто такая…

 

Меня и даром не продашь,
как «Поле на рассвете».
Я не портрет, я не пейзаж,
но я живу на свете.

 

Другая застонала: — Нет,
ты все же чем-то «Поле»,
а я абстрактна, я портрет
неутолимой боли…

 

А третья: — Это все одно,
портреты или виды.
Вот я — пятно, но я пятно
на сердце, от обиды.

 

Четвертая: — Пусть обо мне
твердят, что безыдейна.
Но я пейзаж души во сне,
во сне без сновиденья.

 

И пятая: — Кто любит сны,
меня же тянет к спектру,
и я — любовь голубизны
к оранжевому цвету.

 

Шестая: — Вряд ли мы поймем,
что из-под кисти выйдет,
зато меня в себе самом
всю ночь художник видит.

 

Я в нем живу, я в нем свечусь,
мне то легко, то трудно
от красками плывущих чувств,
хотя я холст без грунта.

 

Его задумчивых минут
ничем я не нарушу, —
пусть он сидит, глазами внутрь
в свою цветную душу.

 

ИЮНЬСКАЯ БАЛЛАДА

День ещё не самый длинный,
длинный день в году.
Как кувшин
из белой глины,
свет стоит в саду.

А в кувшин
из белой глины
вставлена сирень
в день ещё не самый длинный,
длинный
летний
день.

На реке поют
сирены,
и весь день в саду
держит лиру
куст сирени,
как Орфей в аду.

Ад заслушался,
он замер,
ад присел на пень,
спит
с открытыми глазами
Эвридики тень.

День кончается
не скоро,
вьётся рой в саду
с комариной
Терпсихорой,
как балет на льду.

А в кувшин
из белой глины
сыплется сирень
в день ещё не самый длинный,
длинный
летний
день.

 

СТРОКИ В СКОБКАХ
Жил-был — я.
(Стоит ли об этом?)
Шторм бил в мол.
(Молод был и мил…)
В порт плыл флот.
(С выигрышным билетом
жил-был я.)
Помнится, что жил.

Зной, дождь, гром.
(Мокрые бульвары…)
Ночь. Свет глаз.
(Локон у плеча…)
Шли всю ночь.
(Листья обрывали…)
«Мы», «ты», «я»
нежно лепеча.

Знал соль слез
(Пустоту постели…)
Ночь без сна
(Сердце без тепла) —
гас, как газ,
город опустелый.
(Взгляд без глаз,
окна без стекла).

Где ж тот снег?
(Как скользили лыжи!)
Где ж тот пляж?
(С золотым песком!)
Где тот лес?
(С шепотом — «поближе».)
Где тот дождь?
(«Вместе, босиком!»)

Встань. Сбрось сон.
(Не смотри, не надо…)
Сон не жизнь.
(Снилось и забыл).
Сон как мох
в древних колоннадах.
(Жил-был я…)
Вспомнилось, что жил.
===========================

Олег ЧУХОНЦЕВ (1938, Москва):

 

***

и дверь впотьмах привычную толкнул,
а там и свет чужой, и странный гул —
куда я? где? — и с дикою догадкой
застолье оглядел невдалеке,
попятился — и щелкнуло в замке.
И вот стою. И ручка под лопаткой.

А рядом шум, и гости за столом.
И подошел отец, сказал: — Пойдем.
Сюда, куда пришел, не опоздаешь.
Здесь все свои.- И место указал.
— Но ты же умер! — я ему сказал.
А он: — Не говори, чего не знаешь.

Он сел, и я окинул стол с вином,
где круглый лук сочился в заливном
и маслянился мозговой горошек,
и мысль пронзила: это скорбный сход,
когда я увидал блины и мед
и холодец из поросячьих ножек.

Они сидели как одна семья,
в одних летах отцы и сыновья,
и я узнал их, внове узнавая,
и вздрогнул, и стакан застыл в руке:
я мать свою увидел в уголке,
она мне улыбнулась как живая.

В углу, с железной миской, как всегда,
она сидела, странно молода,
и улыбалась про себя, но пятна
в подглазьях проступали все ясней,
как будто жить грозило ей — а ей
так не хотелось уходить обратно.

И я сказал: — Не ты со мной сейчас,
не вы со мной, но помысел о вас.
Но я приду — и ты, отец, вернешься
под этот свет, и ты вернешься, мать!
— Не говори, чего не можешь знать,-
услышал я,- узнаешь — содрогнешься.

И встали все, подняв на посошок.
И я хотел подняться, но не мог.
Хотел, хотел — но двери распахнулись,
как в лифте, распахнулись и сошлись,
и то ли вниз куда-то, то ли ввысь,
быстрей, быстрей — и слезы навернулись.

И всех как смыло. Всех до одного.
Глаза поднял — а рядом никого,
ни матери с отцом, ни поминанья,
лишь я один, да жизнь моя при мне,
да острый холодок на самом дне —
сознанье смерти или смерть сознанья.

И прожитому я подвел черту,
жизнь разделив на эту и на ту,
и полужизни опыт подытожил:
та жизнь была беспечна и легка,
легка, беспечна, молода, горька,
а этой жизни я еще не прожил.

 

1975

 

***

А зима весьма, говорят, весьма…

Побежали мышки с полей в дома,

притаились кошки на их пути,

схоронились блошки у них в шерсти:

стужно, страшно!..

А в подполье спрятался старый кот,

Он с мышами крут, он воротит рот,

Не хочу , мол, морду марать в крови,

Ты мне лучше, мыль, блоху излови

Иззудила тварь, но не будь я кот,

Я на зуб ее, хай в кишках живет!

Чтоб ей тошно!

А у дома пес на цепи лежит,

он лежит, и шерсть у него дрожит,

потому что враг его — старый кот,

кто в дому, но сам по себе живет,

но не будь я пес, говорит он, хвост

задеру коту, хай орет прохвост,

чай, не барин.

А хозяин двух бутылей промеж

Третью начал, а рядом созрел мятеж

Пес решил из мести кота известь,

Кот решил блоху вместе с мышью съесть,

А о чем решили блоха и мышь

Борода хозяина знает лишь,

Да не скажет.

И мужик мозгует о том о сем,

В бороде почесывая ногтем.

То ли вошь, родная сестра блохи,

То ли мысль – свояченица чепухи,

Зудят бороду и не йдут с ума,

А зима, думал он, весьма

И сугубо.

2015

 

====================================

Анна ГЕРАСИМОВА (УМКА) (1961, Москва):

 

***

Я вижу сверкающий лед
И острых отрогов оскалы
Вот наш небольшой самолет
Упал и разбился о скалы
А я ничего не боюсь
Мне нечего больше бояться
И если сейчас разобьюсь,
Все ангелы будут смеяться

***

Губительно литература
Корежит женский индивид.
Когда я не пишу — я дура.
Когда пишу — я инвалид.

Болит шальная поясница,
Пируют мыши в голове…
Усну ль — опять футбол приснится,
Хоккей и завтрак на траве.

 

***

У женщины-писателя бывает
Короткая, но длинная пора:
Весь день болтаешься, как ручка от трамвая,
И лучезарны вечера.

Сидишь, глядишь, как милый ест картошку,
Молчишь, лицо ладонью подперев,
И думаешь: а ну его в лукошко!
Вот канарейку выпущу в окошко —
Пускай летает, желтая, как лев.

 

***

Бега балерин и лошадок
Срисуй нам, художник Дега!
Как приступ отчаянья сладок,
Как жизнь через силу сладка!
Мой дядя до женщин был падок,
Именье пустил с молотка.
Ты лучше меня на порядок —
Купи мне бананов с лотка.

 

* * *

Не хочу быть столбовою дворянкой,
Не горжусь я славой мирскою,
Не хочу быть ни Умкой, ни Янкой,
А хочу быть травою морскою.

Оттого я тоскую и скучаю,
Что хочу быть корочкой хлебной,
Или чашкой горячего чаю,
Или маленькой таблеткой целебной.

И не знать ничего ни о свободе,
Ни о буковочках, ни о фрилаве,
Ни о разнице меж соулом и боди,
Ни о Боге, ни о сне, ни о яви,

Чтобы было меня настолько мало,
Чтобы мысли даже не возникало.

ПРО ЛЮБОВЬ, ПОЖАЛУЙСТА 

У Пьеро с Буратиной прекрасные отношения:
Друг для друга готовы терпеть лишения,
Вместе плакать и вместе пить.
А еще вот если бы не Мальвина,
Жить бы стало бы легче наполовину,
Просто стало бы легче жить.

А Мальвина крутит хвостом, чертовка:
Послала бы обоих, да ей неловко —
Все же целая жизнь прошла,
Хоть не нажили ни ключа дверного,
Ни двора завалящего проходного,
Ни осинового кола.

Буратино ей нравится как мужчина,
А Пьеро — не очень, и в чем причина,
Не понять даже ей самой.
Был еще Арлекин, шутовская морда,
Долго злился, скулил — и свалил из города,
А Мальвину не взял с собой.

Да и ладно, не очень-то и хотелось.
Прижилась ведь как-то же, притерпелась,
Ну, уехал, и черт с тобой.
Как ни выйдешь с пуделем Артемоном
Посидеть на лавочке под балконом —
Поздоровается любой.

Только эти черти уже задрали.
Как-то раз с Колпаком от Пьеро удрали,
Чисто в шутку, выпив бидон вина —
Так Пьеро затеял целую свару
И кричал полицейскому комиссару,
Что сбежала его жена.

А тому нипочем, деревянной сволочи,
Разве лишь иногда ухмыльнется молча,
Волю дав осиновой пятерне —
И обратно носом уткнется в кружку.
Я себе нашел, говорит, подружку,
И она, говорит, в вине.

А Пьеро, представьте, это не нравится.
Он-то знает, кто у нас тут красавица,
Не согласен — значит, козел.
И когда опьяненье сильнее лени,
Неизменно падает на колени
И пытается целовать подол.

Так и водят они хоровод привычный —
Деревянная кукла и две тряпичных,
Позабыли страшного с бородой.
Мы о них зачем-то все больше знаем,
И несется кругами с веселым лаем
Черный пудель, почти седой.

 

***

Говорит Буратино в лесу деревьям:
Не гоните меня, я гонец из Пизы
Я же свой, я только кажусь евреем,
Я совсем деревянный сверху и снизу.

Запустите в меня свой бессонный шепот
Пропустите в свой бессловесный опыт

Я совсем безвредный, даже полезный,
А мой нос похож не на дятла стук ли?
Пропустите меня, ведь я не железный!
И деревья молча сказали кукле:

(кивают)

 

***

Когда выключается тело
Включается голова
Душа достигла предела
За коим уже мертва

Но не выходи из дому
И не совершай полет
Не думай впадая в кому
Что кома тебя спасет

Последний листок осенний
Лежит на земле пластом
Не будет тебе спасенья
Ни в этом мире, ни в том.

 

***

Здравствуй, русский воздух! Ты тяжел.
Ты меня ребеночком нашел.

Я тобой пропитана насквозь.
Убегу куда-то на авось,

Наобум, на шару, налегке, —
Ты лежишь, как туча, вдалеке

И меня, с пустой моей сумой,
Тащишь на веревочке домой.

 

=====================================

Екатерина СОКРУТА (1982, Донецк – Москва):

 

ЗАБОЛЕЛ

 

Так ломает, как будто снова Он месит глину
и лепит меня по-новому, без углов.
Сегодня смотрела зеркало — как картину
и видела Сад Его в глубине зрачков.
И я там была веселой,довольной звонкой
и незачем вовсе микстурами портить бред.
По мне, иногда полезна такая ломка.
Она очищает получше житейких бед.

 

РАЗЛУЧНОЕ

 

К сентябрю я сделаюсь анонимом. В октябре — исчезну за горизонтом. Пропадай, интернет со своим анлимом. ICQ, телефоны — издержки понта. Надоело, ей-Богу. Какие шансы, что еще удастся, и что — удастся? В мелодраме главное — не романсы. В мелодраме главное — улыбаться, много плакать, почаще кричать «доколе?» — беспрестанно болтать — ни о чем, но с жаром. Человек- испытатель фантомной боли. Расставайтесь почаще с привычным жанром. Не могу не признать свое вдохновение, не могу отличить его от беды. Но надеюсь выйти из окружения окружающей насмерть меня среды. Города, где пустует почтовый ящик. Затеряться — на то есть свои резоны. Разделю всех прежних на настоящих. Отвести глаза от моей персоны — лучший способ сделать большой подарок.. До свидания. Право же, честь имею. Растворяясь в тенях переулков старых — Восхищаюсь. Радуюсь. Не жалею..

 

СЕРДИТЫЕ МОЛОДЫЕ ЛЮДИ

 

Люди нового поколения. Золотая волна.
Непонятно, что чудится в нахальных очах.
С одинаковой частотой «Да пошел ты на»…
И «я считаю, что постмодернизм зачах».

Из них можно выжать все, если сжать им сроки.
Они любят судить о поэтах и подлецах.
Хорошо воспитаны как на высоких,
Так и на искусно завышенных образцах.

Много читают. С ними устанешь спорить.
Цитируют Библию, Достоевского, Джи Эф Кей.
Еще больше пьют. К утру выпивают море.
И становятся только злее и веселей.

Верят во всякую чушь вроде вечных истин.
Не согласишься — голову оторвут.
Ищут любовь, трагедию, смысл жизни.
Говорят, что не ищут — и, как обычно, врут.

 

СНЕГ И ГРОХОТ

 

А первый снег упал второго ноября. Присыпал страхи. Притрусил сомненья. Он шел всю ночь, и, честно говоря, уже к утру сошел за избавленье. Шел снег — попыткой чистого листа, скрипел фонарь, вились на землю нити, снег пел в ночи симфонией куста, скамейки, шага, перечня событий. Он врачевал ожоги черных луж, он бинтовал тропинки и аптеки, с оконных глаз стирал угар и тушь, и остужал у памятников веки.

Костры чадили. Месяц был жесток. Осколками оскалились витрины, бордюра длинный черный кровосток, вел перечень утрат до середины, спала в руинах новая страна, истории которой я не знаю – и только снег шел, невзирая на, и таял над военными кострами. А жизнь на переломе – просто боль истории, мир вывихнул колено и рухнул всем столпом на нас с тобой — мы оказались в будущем мгновенно. Смесь вирусов, предчувствие войны припишут нам в две тысячи девятом — нечаянным свидетелям страны, насмешникам, наемникам, солдатам. Мы — стихоплеты лучшей из эпох, мы — очевидцы нового закона, из наших слов, окурков, дней, сапог и сложится печать Армагеддона.

Век-беспризорник бродит по камням растрепанным, неузнанным, босым.
Век пишет по семи святым церквям, что все его апостолы – лжецы.

Седеет год — простуженный, уставший.
Грохочет ночь.
Сбоит теплообмен.
Снег.
Масло.
Холст.
Весь Питер Брейгель-старший —
С поправкой на эпоху перемен.

 

ГАРМОНИЧНО-ВЕСЕННЕЕ

 

Сердце бьется в таком джаз-ен-блюз, безотказном ритме,
Ему подпевают все улицы и дома,
и вторит Синатра: «Hello, my dear! Its me!»
И кажется, я уже не сойду с ума —
не этой зимой. Она кончилась — мы остались,
Печально, что врозь — но живы, а так важней.
И так хорошо: тянулись, но не сорвались.
Стучались, но ждали — и вышли из миражей.
Ты знаешь, my dear, по утрам я хожу сквозь город —
Здесь столько любви — хоть ладонями набирай…
И столько весны, что держу нараспашку ворот.
И столько восторга, что, кажется, через край.
Ведь все это рядом: все плещется, реет, вьется —
И облака,и птицы на площадях…
Можно мне петь о том, что само споется?
Можно мне больше не прятать тебя в глазах?
В высоких бокалах? Изысканных шарфах, рифмах?
Пожить нараспашку — хороший, простой дресс-код.
Мы все — персонажи в грядущих весенних мифах.
И каждый наш жест — это новый сюжетный ход.

 

 

***

Настало такое лето, которого и не ждали.
Настало такое лето, что лучше б его не надо.
Время его записано на скрижалях:
Лето горящих туров в чертоги ада.

Слабо дрожит земля, расколовшись красным.
Сильно дрожат и мажутся гарью руки.
Но тишина дается всего опасней:
Уходят звуки.

Минус: машины, моторы, клаксоны, пробки,
Люди, которые плачут, орут, смеются,
Мячи не прыгают, ударяясь в чужие стекла.
Они не бьются.

Ветер обходит владенья, театр без зрителей.
Небо пригнулось под тяжестью тихой ноши.
Мы сидим на холме, мы слушаем истребители.
Нас все больше.

 

НОВОГОДНЕЕ

 

С Новым годом, моя Родина.
С новым годом.
С новой ротой и новым взводом.
Белым бинтом и ярким йодом,
Новым громом и новым «градом».
Каждой школой, двором, детсадом,
Новым Раем и новым Адом.
С новым годом, моя бессмертная,
Несгибаемая, бесстрашная.
Разделенные километрами,
Все твои остаются нашими.
Нас не взять – ни живьем, ни пленными.
Тьма сгущается –  воет, злится ли,
Но Господь стоит с убиенными.
Не с убийцами.
Этот тезис простой, бесхитростный,
Стоит «нации как идеи».
Нас бы сжечь – за инакомыслие.
Только где им.

 

(Прислано 13.12.2016)

 

Не ходил бы ты к людям за тем, чего у них нет:

Одобрением, спокойствием и советом.

Для того, что ты должен знать, у тебя есть свет.

Так иди и договаривайся со светом.

Говори ему: Господи! Сил нет, хочу понять.

Я ведь тоже часть устройства, деталь девайса.

Для чего я здесь, Господи, зачем ты сюда меня?

Признавайся.

Постоять в тишине, посмотреть в этот Божий день,

В этот белый декабрь, слезящимися глазами.

Помолчать и пойти, на сугробы отбросив тень,

В совершенной какой-то радости Несказанной.

 

=============================

Мария ШАХТИМИР (1995, Донецк):

 

МАМЕ

 

волочу за собой свои грабли? возможно.
наивная, маленькая тупица.
эта боль или проклятие, или дар Божий,
от которого ночами не спится.

у меня два ноль пять-у него часом раньше.
сквозь недели и месяцы боли
чайка путает города и летит дальше,
чтоб хлебнуть родной морской соли.

бежала бы полотном, станциями вокзала,
в тьму спотыкаясь о каждую яму.
я видела больше мира в его глазах,
чем за окном, мама.

я видела столько любви,
как у моряка может быть только к морю.
я отдам все, что есть, забери
чтоб быть рядом и в счастье и в горе.

 

ТОМУ, КОТОРЫЙ ЕСТЬ

 

будь оттенком на палитре,
в лесу холодном лисом хитрым
музыкой в финальных титрах

будь

в хороводах Артемиды,
разбивающим граниты,
тем, кто выжил в пылу битвы

будь

газом из хвоста кометы,
небесным заревом рассвета,
свободным, сильным, южным ветром

будь

ловцом во ржи, Ленским нежным,
зеленым огоньком надежды,
как блеск луны в ночи кромешной

будь

будь движением орбиты,
в последнем слове из молитвы,
каким бы ни был ты разбитым

будь

жизни терпким вкусом винным,
дыши, твори и будь любимым,
обретай в падении стимул,
будь сильным, друг мой.

друг,

будь

сильным

 

 

МЫ ДЫШИМ

 волною нежной по побережью

смывая погрешность словом небрежным
ты остывшим останешься внешне,
но глубже —
прежним

душами, рвущимися друг к дружке бешено,
родными движениями снимая одежду,
обнаженную кожу замерзшую, снежную,
ласкавшим
бережно

еще вчерашнее бывшее, продажное, лишнее,
сегодня нужнее, важнее и ближе
а прошедшая боль в сердцах наших остывших
покажется очередной
чушью
свыше.

сегодня
мы
дышим.

 

 

К

 

Сидней, Торонто и Питер,
Аляска, Детройт, Форт-Смит,
он оставил бы ей свой свитер,
если б знал, где её найти.

пустотой пропитал одиночество,
теплой кровью артерий и вен,
серых писаний пророчества,
комната сиреневых стен .

продирает сквозь пальто холод.
кино, кафе, парки, театры-
он снова истопчет свой город
под песни Фрэнка Синатры.

будних дней календарный шорох,
неизменность оконных картин,
важно знать, что ты нужен и дорог,
когда остаешься один

и жить ради тех, кем любимый,
материк колесить поездами.
абонент потерял свой мобильный
в песке моря, на дне под ногами.

и насколько позволит беспечность-
Неаполь, Камчатка, Мадрид-
он хотел разделить с нею вечность,
если б знал, где её найти.

 

==============================

Елена ФАНАЙЛОВА (1962, Москва):

 

***

Что мне ждать от тебя, что мне делать с тобой,
Непроглядная ночь на щеке восковой,
О, больная любовь, твой воздушный конвой,
Чьи солдаты поют невпопад, вразнобой.

Ни закрыть, ни унять, ни платком утереть.
Ни одной горевать, ни с тобой умереть.

Жизнь проходит как сон, как дурное кино.
Как рассказы попутчика в дальнем купе.
Подступает, отхлынет, светло и темно,
И шумит, как деревья, в своей высоте.

Где кончается смерть, на ее берегах,
Где любовные песни, как гибельный вой,
Ты лежишь навсегда у меня на руках,
Утыкаясь в колени мои головой.

 

***
О, Святой Николай, покровитель ворья,
Где-то на море гаснут Твои сыновья,
Где Тобой не забыта и я.

Будто теплится свечка, зимняя звезда,
Будто кто-то поет навсегда,
Расстается, молчит, как вода.

Будто тонкая свечка в церковке зимой,
По-над трудной могилой, равнодушной тюрьмой,
Где сгорает и дрогнет возлюбленный мой.

По-над тонкой порошей, да над первым ледком,
В синеве, высоте — что горит угольком
Над мирами любви, над людским очагом?

Отпусти, я пойду, я тебя не держу,
На пустом перекрестке тебя подожду.
Там невидимый крест на груди положу.

На пустом перекрестке рубиновый цвет.
Гибель-долю свою заклинает фальцет.

Я рукою махну, понимая с трудом,
Что светиться останется там, подо льдом.

 

***

Моя нитка, моя квятынка, моя слатка,
Глубока вода, по ней ходит лодка,
В лодке парень, над парнем парус.
Он улыбчивый, как Гагарин.
Над ним космос, девятый ярус.

Скоро лето, святые стирают платья,
Госпитальные простынки и тряпки.
На твоём плече лицом лежит солнце.
В груди бьётся сердце.

Расскажи мне какую-нибудь гадость,
Выиграй у меня в гляделки,
Посиди со мною, возьми за локоть.
Я запомню тебя почти счастливым.

Радость моя далеко за морем.
Разные города вижу в иллюминатор.
Будешь собираться, не забудь бритву
И очки, которые ты на столе оставил.

Будешь засыпать, не забудь помолиться,
Сядешь в поезд — поцелуй в глаза проводницу,
Возьми железнодорожного чаю,
Выпей с попутчиками водки.

Выходила к тебе простоволосой,
Голой и босой, ко свету спиной.
Давай покурим твои папиросы
Ещё по одной.

 

***

Я райская птица
Я старая птица
Я старая райская птица
Я красная девица

Но не всё, что снится
Является прекрасным,
Человечек-тупица

Я райская адская
В смысле донецкая гадская
Выдающаяся рассказчица
Чисто сестра Стругацкая

Чернокрылая пария
Живородящая гурия
Все эти твари — я

 

Они приходят домой,
Они ложатся вдвоем.
Им наплевать на других
И на себя заодно.
Им вообще все равно.
Они ложатся на дно.

Они садятся вокруг,
Они ложатся на снег,
Как будто Север и Юг,
Друг ко другу головой,
Как по воде меловой,
Как на войне мировой.

Они ложатся, молчат,
Они целуют в глаза,
Они не помнят причин,
Не оставляют следов.
Ничто не держит их здесь:
Ни долг, ни доблесть, ни честь.

Для них пусты города,
Обращены к небесам.
Для их полуночных крыл
Объятья воздух отдал.

У них, вообще, нету сил.
Никакой такой правоты.
Ничего, кроме воды,
Что унесет их черты.

 

***

Уже вчера наступал ноябрь.
Уже вчера изменился свет.
Проснешься: призрак стоит у окна,
В жилетном кармане лежит ланцет.

За окном улица, которой нет.
У смерти уже такой легкий вкус,
Гигиенический лаконизм
И бедная лексика наизусть.

У смерти уже такой легкий слог.
Ее улыбка модели «Вог».
Ее движения старых ревю,
Сухие крылья балетных ног.

 

===============================

Леля ГУРАЛЬНИК:

 

СКАЗКА НА НОЧЬ

 

не открывай глаза, иначе тебя заметят,
ночь станет прозрачной, и ты потеряешь тень.
есть такое мгновенье: когда затихает ветер,
и время выходит испариной. на руке
синей пастой неловко прочерчена вязь заклятий,
но ты знаешь точно: они тебя не спасут.
твой пронзительный крик оборвется на всхлипе «хватит».
есть мгновенья: когда под кожей холодный зуд.

ты сама всё прекрасно знаешь, и каждый вечер
родителей просишь в детской включить ночник.
но отец смеется — приобнял тебя за плечи -,
мать вздыхает с улыбкой: мол, ты начиталась книг.
пахнет липой и медом пузатый чуть теплый чайник,
на оконном стекле проявляется снежный узор,
то ли с каким-то расчетом, а то ли случайно
превративший в серебряный сад ваш запущенный двор.

и часы все никак не умолкнут: уже поздно, пора…
Мать уложит в постель, подоткнет как всегда одеяло.
Свет погашен, свет умер. лишь рыжий фонарь со двора
чем-то может помочь, но по правде, его слишком мало.
Есть такие мгновенья: весь дом уже крепко спит,
да и если б не спал… Ведь взрослым уже не заметить
те безмолвные тени, от которых лишь свет защитит,
под кроватью, в шкафу… кого так боятся дети.

крепко зажмурившись (так ты им не видна),
ждешь, когда же пройдет самый тихий час.
Чтобы ни было днем, ночью ты здесь одна,
никто не поверит в сбивчивый твой рассказ.

Повзрослев, первым делом купишь маленький ночничок,
начав забывать, почему он необходим.
А однажды впервые скажешь: «Маленький светлячок,
спи-усыпай, вырастай поскорее сын»,
и выключишь свет. И мальчик поймет, что он в темноте один.

 

Ох если б он был один.

 

ОСТОРОЖНЕЙ, МИЛОРД

 

Осторожно, клинок отравлен
Острожно, милорд, ступени!
Поплотнее закройте ставни
Меч повесьте над изголовьем
Осторожно, проснуться гости!
Как же громко скрипят ступени…
Не забудьте, что ровно в восемь
обернусь я огромной кошкой

Осторожно крадутся тени,
прикрываясь подолом ночи
Сквозняки, коридор, ступени —
вот проклятие графских спален.
Осторожно, один лишь вечер
Вам отпущен. Так будьте кротче.
Поднимайте ж вино за встречу!

…я забыла. Был яд в бокале.

 

ХРУСТЯТ СУСТАВАМИ ДЕРЕВЬЯ

 

Хрустят суставами деревья
я под дождем насквозь промокла
Я так хочу, чтобы навстречу
янтарно загорались окна.
Чтоб свет фонарный грел мне руки
огромный пес бы ждал в прихожей
тепло весеннего рассвета
рекой струилось бы под кожей
Чтоб где-то ждали моих писем
и улыбались, вспоминая
приветливо открылись двери
большого красного трамвая
Но только дождь меня встречает
Артритные деревьев руки
скрипя протянутся навстречу
пророча новые разлуки

 

Ирина МЕТЕЛИЦА: стихи (8.XI.2016)

ВЫПУСКНИКИ НА КОРАБЛЕВНИКЕ

Традиционный «Кораблевник» по вторникам был по-особенному украшен стихотворениями Ирины Метелицы. Стены филфака для Ирины давно стали родными, так как она окончила специальность «Украинский язык и литература» и не впервые выступала перед вольным филологическим обществом.

Как и в предыдущий раз, стихотворения Ирины Метелицы и на русском языке, и на украинском языке были приняты добродушно и с большим интересом. Всем импонировала природная скромность Ирины и в то же время ее веселый нрав и легкое отношение к поэзии. Слушатели с жаром спорили, а какое же должно быть истинное отношение к поэтическому творчеству у поэта или писателя — чересчур серьезное или легкое, ведь литература может быть игрой.

Особенно интересовались у автора, с каким языком, украинским или русским, ей работать комфортнее как поэту. Оказалось, что с украинским, и это было отмечено всеми уже в критических высказываниях, ведь стихи на украинском у Ирины удаются больше всего. В итоговых критических замечаниях и пожеланиях прозвучали мысли о том, что поэту Ирине Метелице надо серьезнее относиться к своему таланту, больше публиковаться и работать над собой, расти.

Со стихотворениями Ирины можно познакомиться на сайте «Стихи.ру» http://www.stihi.ru/avtor/irinametelica

                                                                                                                                                                                                          Ю. Мавродий

 

ПЕРВАЯ НАВИГАЦИЯ в океане современной словесности

НАВИГАЦИЯ

в океане современной словесности

 

Давно возникла потребность

расширить и, главное, прояснить

наши читательские горизонты.

Интернет безбрежен, как в нем не потеряться?

Нужны ориентиры – маяки, острова, течения…

Литературных карт много,

но они разные – какой доверять?

И вот мы подумали:

а не попробовать ли самим

составить картографию

современной литературы?

 

ПЕРВАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

1 ноября 2016 года

Как это было:

 

  • = каждый участник представлял творчество одного современного поэта в течение 5-6 минут, не называя фамилии;
  • = последовательность выступающих определял случай;
  • = тайными голосами были избраны авторы, которые произвели наибольшее впечатление.

 

Конечно, все это небезусловно.

Но это состоялось, и теперь у нас

есть кое-какие представления

о том, кого читали и предпочитали

в полублокадном Донецке

осенью 2016 года.

============================

 I. Вера Павлова (Ксения Першина) – 34

II-III. Александр Кабанов (Алиса Федорова) – 21

II-III. Дмитрий Воденников (Александра Кондаурова) – 21

IV. Эдуард Лимонов (Юлия Мавродий) – 17

V. Виктор Соснора (Сергей Шаталов) – 14

VI. Александр Кушнер (Олег Миннуллин) – 9

VII-VIII. Ольга Седакова (Елена Трибушная) – 5

VII-VIII. Александр Ходаковский (Александр Чушков) – 5

 

Прозвучавшие тексты:

 

Вера ПАВЛОВА (1963, Москва):

 

ПОХОРОНЫ КУКЛЫ

 

Подарки. Тосты. Родственники. Подружки.
Стая салатниц летает вокруг стола.
Бабушка, у тебя была любимая игрушка?
Бабушка, ты меня слышишь? Слышу. Была.
Кукла. Тряпичная. Я звала её Нэлли.
Глаза с ресницами. Косы. На юбке волан.
В тысяча девятьсот двадцать первом мы её съели.
У неё внутри были отруби. Целый стакан.

 

***

Что мы с Инной, Ритой и Катей
делали вчера под навесом!..
Мы играли с ними в распятье.
Я была Христосом Воскресом.
Обзывали дурой, нахалкой,
по ногам крапивой хлестали,
били и вручную, и палкой,
прыгалкой к кресту привязали.

 

***

Довольно уже тревог,
довольно уже разлук!
Сердце моё коробок,
в котором скребётся жук.
Кормила его травой,
показывала большим,
прислушивалась: живой,
вытряхивала: бежим!

 

***
Они влюблены и счастливы.

 

Он:
— Когда тебя нет,
мне кажется —
ты просто вышла
в соседнюю комнату.

 

Она:
— Когда ты выходишь
в соседнюю комнату,
мне кажется —
тебя больше нет.

 

***
Соски эрогенны, чтоб было приятней кормить,
пупок эрогенен, чтоб родину крепче любить,
ладони и пальцы, чтоб радостней было творить,
язык эрогенен, чтоб вынудить нас говорить.

 

* * *

Обнажена, и руки-ноги настежь —
ну что еще с себя я не сняла?
А это ты на мне, и свет мне застишь.
А смерть — сооруженье из стекла,
гроб на колесиках завода Гусь-Хрустальный
с маршрутом от стола и до стола
без остановок. Путь предельно дальний.
И все как на ладони, и окна
не замутит горячее дыханье,

и жизнь, как из троллейбуса, видна.

 

***

Не взбегай так стремительно на крыльцо
моего дома сожженного.
Не смотри так внимательно мне в лицо,
ты же видишь — оно обнаженное.
Не бери меня за руки — этот стишок
и так отдает Ахматовой.
А лучше иди домой, хорошо?
Вали отсюда, уматывай!

 

***

Хочешь, чтобы тебя слушали?
Чтобы к тебе прислушивались?
Ловили каждое слово?
Переглядывались — что он сказал? —
Хочешь? — Иди в машинисты,
води пригородные электрички,
говори свысока, небрежно:
Мичуринец, следующая Внуково.

 

***
Жуть. Она же суть. Она же путь.
Но года склонили-таки к прозе:
Русь, ты вся — желание лизнуть
ржавые качели на морозе.
Было кисло-сладко, а потом
больно. И в слезах дитя бежало
по сугробам с полным крови ртом.
Вырвала язык. Вложила жало.

 

***
юная спит так
будто кому-то снится
взрослая спит так
будто завтра война
старая спит так
будто достаточно притвориться
мертвой и смерть пройдет
дальней околицей сна

 

***
Спим в земле под одним одеялом,
обнимаем друг друга во сне.
Через тело твое протекала
та вода, что запрудой во мне.
И, засыпая все глубже и слаще,
вижу: вздувается мой живот.
Радуйся, рядом со мною спящий, —
я понесла от грунтовых вод
плод несветающей брачной ночи,
нерукопашной любви залог.
Признайся, кого ты больше хочешь —
елочку или белый грибок?

 

***
Нежность не жнет, не сеет,
духом святым сыта.
Что же она умеет?
Только снимать с креста.
Тут не нужна сила —
тело его легко
настолько, что грудь заныла,
будто пришло молоко.

 

======================================

 

Александр КАБАНОВ (1963, Киев):

 

* * * *

Боже, зачем мы с Тобой связались
и на Тебя напоролись?
Теперь над нами восходит физалис,
бушует в венах прополис,
теперь, похожие на вопросы,
склонились влажные цикламены,
приоткрывают стрекозы
мотоциклетные шлемы.

Господи, мы ведь — нормальные челы,
а теперь — озимые пчелы,
у наших крыльев – цвет лимончелы,
гуденье — наши глаголы.
Я знаю, Господи, прошлым летом,
Тебе моя душа не мешала:
о, эти вырванные пинцетом —
из наших задниц вострые жала.

Любовь божественна в бесполезном,
любовь — сливовая бормотуха,
давайте выпьем над этой бездной,
успеем ли опылить друг друга?
Когда услышим в немом повторе,
увидим, если увидим, вскоре,
вечнозеленое плачет море,
морское море.

 

из цикла САДЫ

 

В саду вишневом, как на дне костра,

где угольки цветут над головою,

лишь фениксы, воскресшие с утра,

еще поют и поминают Гойю.

 

Меж пальцев – пепел, так живут в раю,

как мне признался кореш по сараю:

«Вначале – Богу душу отдаю,

затем, опохмелившись, забираю…»

 

Причудлив мой садовый инвентарь,

как много в нем орудий незнакомых:

взмахнешь веслом — расплавится янтарь,

высвобождая древних насекомых.

 

…гудит и замирает время Ц,

клубится время саранчи и гнуса,

распахнута калитка, а в конце

стихотворенья — точка от укуса.

 

Подуешь на нее – апрель, апрель,

гори, не тлей, не призывай к распаду,

и точка превращается в туннель —

к другому, абрикосовому саду.

 

* * * *

Летний домик, бережно увитый
виноградным светом с головой,
это кто там, горем не убитый
и едва от радости живой?

Это я, поэт сорокалетний,
на веранду вышел покурить,
в первый день творенья и в последний
просто вышел, больше нечем крыть.

Нахожусь в конце повествованья,
на краю вселенского вранья,
«в чем секрет, в чем смысл существованья?» —
вам опасно спрашивать меня.

Все мы вышли из одной шинели
и расстались на одной шестой,
вас как будто в уши поимели,
оплодотворили глухотой.

Вот, представьте, то не ветер клонит,
не держава, не Виктор Гюго —
это ваш ребенок рядом тонет,
только вы не слышите его.

Истина расходится кругами,
и на берег, в свой родной аул,
выползает чудище с рогами —
это я. А мальчик утонул.

 

* * * *

 

Вот кузнечик выпрыгнул из скобок
в палиндром аквариумных рыбок.
Я предпочитаю метод пробок,
винных пробок и своих ошибок.

 

Сизая бетонная мешалка,
а внутри нее – оранжерея,
этот мир любить совсем не жалко —
вот Господь и любит, не жалея.

 

****
Пастырь наш, иже еси, и я — немножко еси:
вот картошечка в маслице и селедочка иваси,
монастырский, слегка обветренный, балычок,
вот и водочка в рюмочке, чтоб за здравие – чок….

Чудеса должны быть съедобны, а жизнь – пучком,
иногда – со слезой, иногда – с чесночком, лучком,
лишь в солдатском звякает котелке –
мимолетная пуля, настоянная на молоке.

Свежая человечина, рыпаться не моги,
ты отмечена в кулинарной книге Бабы-Яги,
но, и в кипящем котле, не теряй лица,
смерть – сочетание кровушки и сальца.

Нет на свете народа, у которого для еды и питья
столько имен ласкательных припасено,
вечно голодная память выныривает из забытья –
в прошлый век, в 33-й год, в поселок Емельчино:

выстуженная хата, стол, огрызок свечи,
бабушка гладит внучку: “Милая, не молчи,
закатилось красное солнышко за леса и моря,
сладкая, ты моя, вкусная, ты моя…”

Хлеб наш насущный даждь нам днесь,
Господи, постоянно хочется есть,
хорошо, что прячешься, и поэтому невредим –
ибо, если появишься – мы и Тебя съедим.

 

===================================

Дмитрий ВОДЕННИКОВ (1968, Москва):

 

ПРОЩАЯСЬ — ГРУБО, ДЛИТЕЛЬНО, С ЛЮБОВЬЮ

 

Ну что — опять? —

(в последний раз?) цветком горячим в мыле,

как лошадь загнанная, вздрагивать во сне? —

да все всё поняли уже, всё — уяснили,

а ты — всё о себе да о себе.

 

Будь — навсегда — цветком горячим в мыле,

будь — этой лошадью, запрыгнувшей в себя,

тогда своей рукой

своей ладонью сильной

мне легче будет вытянуть — тебя.

 

Да, сладко жить, да, страшно жить, да, трудно,

но ты зажмуришься:

в прощальной синеве

сирень и яблоня, обнявшиеся крупно,

как я, заступятся, за младшего — в тебе.

 

И родина придет с тобой прощаться,

цветочным запахом нахлынув на тебя.

Я столько раз не мог с земли подняться,

что, разумеется, она уже — моя.

 

Я говорю — а мне никто не верит,

так сколько — остается —

нам вдвоем

еще стоять — в моем — тупом сиротстве,

в благоуханном одиночестве — твоем?

 

Прощаясь — грубо, с нежностью, с любовью,

я не унижу, господи, Тебя

ни этим «всё», ни этим «нет — довольно».

Я — тот цветок, которому не больно.

Я — эта лошадь, господи, Твоя.

 

Я обязательно оставлю всё как было,

чтобы Тебе — в конце — на склоне дня —

Тебе — твоей рукой,

твоей ладонью — мыльной —

сподручней было бы вытягивать — меня.

 

И очень может быть —

не письменным и устным —

но может быть, ты вытянешь меня

совсем другим — не ярким и не вкусным,

и все поверят мне, и все — простят меня.

 

А может быть (при всём моём желанье),

всем корнем — зацепившийся опять —

я захлебнусь — своим прощальным ржаньем,

я тоже — не умею — умирать.

 

Но в этот краткий миг,

за этот взрыв минутный

(так одинок, что некому отдать

все прозвища, названья, клички, буквы) —

я всё скажу, что я хотел сказать.

 

Спасибо, господи, за яблоню — уверен:

из всех стихотворений и людей

(ну, за единственным, пожалуй, исключеньем) —

меня никто не прижимал сильней.

 

Зато — с другим рывком,

в блаженном издыханье,

все потеряв, что можно потерять:

пол, имя, возраст, родину, сознанье —

я все — забыл, что я хотел сказать.

И мне не нужно знать

(но за какие муки,

но за какие силы и слова!) —

откуда — этот свет, летящий прямо в руки,

весь этот свет — летящий прямо в руки,

вся эта яблоня, вся эта — синева…

 

ПЕРВЫЙ СНЕГ

 

Он делал всё — с таким видом,

будто хотел сказать:

«…вот как щас подойду,

и как дам по башке этим микрофоном, —

будет тебе и катарсис и катарсис

и всё, что захочешь…»

 

Однако на самом деле — хотел он сказать совсем про другое.

«Место поэта, — хотел он сказать, — в рабочем строю,

место поэта — в рабочем столе,

место поэта — во мне и в тебе

ЖИЗНЬ ЗАЩИЩАЕТ — твою и мою».

…И в этом смысле — я с ним — абсолютно согласен.

 

…а кто-то ведь пытался жить —

в моих стихах, в моих осинах.

А я всё спал — в руках твоих —

невыносимых.

 

Но надоело мне — как раненая птица,

спасать птенцов, камлать — как на войне —

ведь я хочу ещё —

тебе, тебе! — присниться:

в очках и без очков — в предельной наготе.

 

Ведь я и сам ещё — хочу себя увидеть

без книг и без стихов (в них — невозможно — жить!). —

Я это говорю,

не чтобы их — обидеть,

а чтобы — оскорбить.

 

Чтоб их — ликующая, смешанная — стая

обрушилась, упала (гогоча),

мне прям на голову —

так — чтоб меня не стало,

точней: не стало — прежнего — меня.

 

…Я это говорю, как водится,

раздельно,

понятно, образно, на русском языке.

Я это говорю

не для кого — отдельно,

а всем — конкретно, каждому, тебе!

 

Да, я хочу кому-нибудь присниться —

в очках и без очков, без чёлки, в пиджаке, —

как белый лист,

как чистая страница,

как первый снег — в предельной простоте.

 

Вот будет номер! — если (будто в детстве)

с открытым лбом

я вдруг пойму тогда,

что — и одетому — мне никуда не деться

от проступающего, как пятно, — стыда.

 

…Но тут же! —

негодующая стая

моих стихов,

простившая меня, —

 

ты! — защитишь меня,

со всех сторон — сжимая,

вытягивая шеи,

выгибая —

галдя, топча, калеча, гогоча…

 

А снег летел — до покрасненья

костяшек, пальцев, крыльев носа, глаз.

ЕЩЁ ВСЕГО ОДНО ПРИКОСНОВЕНЬЕ.

В ПОСЛЕДНИЙ — РАЗ.

 

Как куст — в луче прожектора, осенний,

я чувствую разлуку — впереди.

ЕЩЁ ВСЕГО ОДНО СТИХОТВОРЕНЬЕ.

НЕ УХОДИ.

 

А кажется — нельзя ещё теснее,

а кажется, ещё прочней — нельзя…

ЕЩЁ ОДНО ТАКОЕ ПОТРЯСЕНЬЕ,

И ВСЁ — И БАЦ! — И БОЛЬШЕ НЕТ МЕНЯ.

 

Но — размыкая руки, — без сомненья,

я всё перенесу, но и запомню — всё.

…ещё одно моё стихотворенье…

…ещё одно твоё прикосновенье…

…ещё одно — такое — потрясенье…

 

НУ, ВОТ И ВСЁ.

 

* * *

 

Даниле Давыдову

 

Мне стыдно оттого, что я родился

кричащий, красный, с ужасом — в крови.

Но так меня родители любили,

так вдоволь молоком меня кормили,

и так я этим молоком напился,

что нету мне ни смерти, ни любви.

 

С тех самых пор мне стало жить легко

(как только теплое я выпил молоко),

ведь ничего со мною не бывает:

другие носят длинные пальто

(мое несбывшееся, легкое мое),

совсем другие в классики играют,

совсем других лелеют и крадут

и даже в землю стылую кладут.

 

Все это так, но мне немножко жаль,

что не даны мне счастье и печаль,

но если мне удача выпадает,

и с самого утра летит крупа,

и молоко, кипя или звеня,

во мне, морозное и свежее, играет —

тогда мне нравится, что старость наступает,

хоть нет ни старости, ни страсти для меня.

 

===================================

 

Эдуард ЛИМОНОВ (1943, Москва):

 

* * *
…И металлическая тишина,
Приборов каменных молчанье…
Вселенная погружена
В глубокое воспоминанье…

Со скрежетом летят миры…
Планеты в чёрных дырах тонут,
Друг друга почему не тронут
Вечно летящие шары?

Кто этот ужас зарядил?
Стремительный и непреклонный,
Среди пылающих светил,
Кипит наш разум возмущённый…

 

* * *
Быть богатым отчаянно скучно,
А быть бедным не очень легко,
Чтоб гляделось на мир простодушно,
Чтобы виделось не далеко…

Бедный ходит, повсюду заплаты,
У подруги — дырявый платок,
Так писал о них Диккенс когда-то,
Устарел этот Диккенс, сынок…

Бедный нынче трясётся в машине
В чистых джинсах, и ходит в кино,
Покупает мяса в магазине,
И куриный кусок, и свиной…

Бедный зол. Но не очень, немного,
Раздражён. Да и то лишь едва.
Он теперь уже верует в Бога,
Революций забыл он слова…

Быть богатым, быть занятым вечно,
В отвратительных пробках спешить.
Бедным быть — значит быть безупречным,
Без напряга, спокойненько жить…

 

* * *
How do you do?
Are you прекрасно doing?
Над облаками, в солнечном дыму…
Уносит Вас четверокрылый «Боинг»,
Как серафим, с улыбкой до Крыму.

Вы как живёте? Есть ещё надежда?
Есть парень ли, мужик в расцвете сил?
Кто может Вас отвлечь от жизни прежней,
От созерцанья глубины могил…

Любимая, меня Вы не любили,
Вы увлекались глупыми Пьеро,
Когда в одно со мною время жили…
И я сидел напротив Вас с пером…

 

* * *
— Дух добрых книг… А где же книги злые?
— О, этих книг Вам лучше не читать…
У них сквозь пол приходят домовые,
И бесы со страниц у них летать

Начнут над Вашей, мальчик, головою…
— Но ангелы, но ангелы-то где?
И что же я, от демонов завою?
И что же там, Офелия в воде?

— Злых книг, чьи злонамеренные чары,
Вам лучше, милый мальчик, не читать,
Там демоны, бегут как янычары
С клинками, Ваши руки отрубать…

Там червь ползёт, заглатывая жадно
Пейзаж, ландшафт, озёра, замки, лес…
Там так темно и так там безотрадно,
И как в Аду, кометы там надрез…

— Со временем летать не перестали?
— Там бухает, взрывается, свистит,
Вот если Вы в Донбассе побывали,
Когда над ним там «Точка-У» летит…

 

* * *
Сонные бабушки,
Вставшие в ночи,
В глубине избушки
Лепят куличи…

Сонные трамваи
Проплывают вдоль,
Тише не бывает,
Град «Зубная БОЛЬ».

Тихо две старушки
Ждут, стоят, трамвай.
Ушки на макушке,
Назначенье «РАЙ»…

 

* * *
Моё прошлое густо заселено,
В нём горит ослепительный свет,
Невозвратная улица Ленина
И исчезнувший горсовет…

Там каштаны стояли с грушами,
Вишня праведная цвела…
Тонны груш украинцы скушали,
Вишни срезали догола…

Миномёты и артиллерия —
Вот чудачества этих мест.
А крутая улочка Берия,
Как известно, ведёт на крест…

 

* * *
Человек, как поломанная игрушка,
Ноги срезанные висят,
Вот что делает даже не пушка,
А один минометный снаряд…

Человек, как упавшая с крыши кошка,
Череп треснул, кишки висят,
Вот что делает лишь немножко
Чуть задевший его «Град».

Человек, как раздавленная собака,
Тесто тонкое, как бельё,
Вот что делает танка трака,
Лишь одна, коль попал под неё.

Человеку с железом трудно,
Он — весь мягкий, оно — твердо
Вот и в госпитале многолюдно
Переломано от и до…

 

К ВЗЯТИЮ КРЫМА

Поместья русского царя
В Крыму разбросаны не зря,
Мы им столетьями владели
И делали там, что хотели…

Там, где вцеплялись фрейлин платья
В шипы шиповников и роз,
Где все любовные объятья
Кончались серией заноз,

Над розовым туманом моря
Лежат любовников тела,
Белогвардейцев на просторе
Недолго тлели факела…

Из Феодосии фрегаты
Их уносили за Стамбул,
Казаки были бородаты…
А кто-то просто утонул…

О, Крым, ликующий теперь!
Цари и тени их вернулись,
Расцеловались, пошатнулись,
Забыли горечи потерь…

Опять здесь русский стяг летит
По ветру бреющему косо,
Опять прекрасные матросы,
Опять Россия здесь стоит!

 

* * *
Земля, заснеженная слабо,
К несчастию мышей и птиц,
Зиме не рада также баба
С большим количеством ресниц…

О, женщин офисные вздохи,
Без наслаждения, горбясь,
Сидят и морщатся тетёхи,
А им бы в половую связь!

С горячим парнем окунуться,
А им бы блеять и дрожать,
А тут зима ветрами дуться
Всегда приходит продолжать…

Свое мучительное тело
С большим количеством ресниц
Бедняжка поутру надела
И видит ряд унылых лиц…

А ей бы париться как в бане,
И воздух шумно выдыхать,
И что прописано в Коране
И в Библии, то нарушать…

Сквозь жаркий шёпот неприличий
Скакать, отставив зад и грудь,
Язык осваивая птичий
Или похуже что-нибудь…

 

=================================

 

Виктор СОСНОРА (1936, Санкт-Петербург):

 

ВЕЧЕР НА ХУТОРЕ

 

Три розы в бокале,

три винных в водице,

машинка… на то-натюрморт!

 

Вот аист пинцетом

хватает лягуху

на блюдечке на крыльце.

 

Он клавишу клюнул

как Муза — мизинцем!

Вопрос: неужели нельзя?

 

— Клюй, как же! — Но аист

взмахнул над холмами,

и красная флейта в устах,

 

и красные ноги

зачем золотятся

у аиста, как у пловца?..

 

Луна  вся в цитатах,

в кружочках — мишенью!

Ну —  целься! целуйся! — пейзаж…

 

Вдруг  вздрогну!.. где аист?..

Машинка-молчанка.

Нет  выстрела… Не поцелуй.

 

ОЗЕРО — ЗЕРКАЛО ЗВЕРЯ

 

В ЗЕРКАЛЕ ЗВЕРЯ
цельсий Нарцисса
замерз.
Куколка слез
каждая вымыта именем Дня
в ОЗЕРЕ ЗВЕРЯ.
Зверь златоглаз.

В ЗЕРКАЛЕ ЗВЕРЯ
что осталось
от лица? —
лишь глаз,
лишь голос.
Глаз выклюет выклюет век.
Голос выкует ворон-враг:
вывесил ворон медалей
медь, —
не до мелодий!
А за спиной ночует олень,
искры из рог —
огнь и огнь
В ОЗЕРЕ ЗВЕРЯ.

Что им, народам, что Космос — кровь?
Что и Нарциссу, народ, — наш нрав?
Плавать в озерах, как в зеркалах,
в метаморфозах бессмертья.

 

Из ВОЗВРАЩЕНИЕ К МОРЮ

 

…бьют голубую чайку в лоб и влет

два ворона, тяжелые, как ужас.

Убили  и упала, как в вине

лежит  в волне и смеркнул синий уж глаз…

И  вот идут, как нотные, ко мне

два ворона, тяжелые, как ужас.

Они  идут по берегу волны,

как с копьями, как пьяные, как в шрамах,

как орды, воды пьющие волы,

как воры книг иэданья Рима — в шлемах.

Они  идут в виду, как бы века

со временем, со жизнью, со любовью…

Два ворона летят, как два венка,

железные, терновые — на лоб мне!

Кто в свод свистит у солнца на краю?

Прочь  розу!-ты,  пузырь у зорь нездешних!..

Где ярость я, юродствуя, кую,-

идут и тут, два с дулами, неспешных.

Два ворона, как ветры, вьют круги

над взморьем,

и так смотрят с моря уж в глаз,

что хочется взять выстрел за курки

и не стрелять, чтобы не смыть с них ужас.

Два ворона в дороге, как ружья

от горя отголосок, как два брата…

Они уйдут, как рыбы, вдаль, кружа,

тревожные…

А  мне уж нет возврата.

 

========================================

 

Александр КУШНЕР (1936, Санкт-Петербург):

 

Читал о Вселенной с волненьем таким,
С каким я давно ни о чем не читаю.
Явись шестикрылый сейчас серафим,
Сказал бы ему: я горю, я сгораю,
Я в пламя завернут, я кутаюсь в дым.

Мне вихревращенье ночного огня,
Мне вспышка звезды интересна сверхновой!
Какое бессмертье? Отстань от меня!
Здесь, видишь, с загадки спускают покровы,
Быть может, с прообраза первого дня.

И как бы мы ни были жалки и злы,
Обидчивы, глупы, смешны, трусоваты,
Развязывать весело эти узлы,
Разгадывать радостно эти шарады,
Сдирать с них завесы, снимать с них чехлы.

А то, что созвездиям нету числа,
Что мы во Вселенной затеряны хуже
И непоправимей, чем в стоге — игла,
Мне нравится это и голову кружит,
Как вечная жизнь бы вскружить не могла!

2016

***

Отца и мать, и всех друзей отца
И матери, и всех родных и милых,
И всех друзей, — и не было конца
Их перечню, — за темною могилой
Кивающих и подающих мне
За далью нечитаемые знаки,
Я называл по имени во сне
И наяву, проснувшись в полумраке.

Горел ночник, стояла тишина,
Моих гостей часы не торопили,
И смерть была впервые не страшна,
Они там все, они ее обжили,
Они ее заполнили собой,
Дома, квартиры, залы, анфилады,
И я там тоже буду не чужой,
Меня там любят, мне там будут рады.

2010

В ПОЕЗДЕ

К вокзалу Царского Села
Не электричка подошла,
А поезд сумрачный из Гдова.
Уж очень плохо освещён.
Но проводник впустил в вагон
Нас, не сказав худого слова.

Сидячий поезд. Затхлый дух.
Мы миновали трёх старух,
Двух алкашей и мать с ребёнком.
Спал, ноги вытянув, солдат.
Я оступился: Виноват!
И как на льду качнулся тонком.

Садитесь, — нам сказал старик
В ушанке. Сели. Я приник
К окну. Проехали Шушары.
Сбежала по стеклу слеза.
Езды всего-то полчаса.
Уснул бы — снились бы кошмары.

Одно спасенье — ты со мной.
И, примирясь с вагонной тьмой,
Я примирюсь и с вечной тьмою.
Давно таких печальных снов
Не видел. Где он, этот Гдов?
Приедем — атлас я открою.

2008

=================================

 

Ольга СЕДАКОВА (1949, Москва):

 

ПОСВЯЩЕНИЕ

Плакал Адам, но его не простили.

И не позволили вернуться

туда, где мы только и живы:

 

— Хочешь своего, свое и получишь.

И что тебе делать такому

там. где сердце хочет, как Бог великий:

там, где сердце — сиянье и даренье.

 

Холод мира

кто-нибудь согреет.

Мертвое сердце

кто-нибудь поднимет.

Этих чудищ

кто-нибудь возьмет за руку,

как ошалевшего ребенка:

— Пойдем, я покажу тебе такое,

чего ты никогда не видел!

 

l990-I992

***

 

Были бы мастера на свете,

выстроили бы часовню

над нашим целебным колодцем

вместо той, какую здесь взорвали …

 

Было бы у меня усердье,

шила бы я тебе покровы:

или Николая Чудотворца

или кого захочешь…

 

Подсказал бы мне ангел слово,

милое, как вечерние звезды,

дорогое для ума и слуха,

все бы его повторяли

и знали бы твою надежду… —

 

Ничего не надобно умершим,

ни дома, ни платья, ни слуха.

Ничего им от нас не надо.

Ничего, кроме всего на свете.

 

Из ГОРНАЯ ОДА

V
Не родственный ни близости, ни дали,
их колокол, раскачиваясь в нише,
есть миг, когда они существовали, —
и в этот миг они спускались ниже.
То Руфью отзываясь, то Рахилью,
глядела жизнь, как рядом пировали,
не зная, для чего ее растили
и где конец ее чужой печали.
Другим хотелось много, ей — едва ли:
лечь и лежать, и чтоб ее назвали.

VIII
И снился ей какой-то сон случайный,
почти печальный сон исчезновенья,
неведомо печальный. Но печали
он сразу же задумал удвоенье:
как будто дети, умершие рано,
как над ручьем, играющим в апреле,
стояли над своей могилой странной
и ни жалеть, ни плакать не умели.
И отраженных обликов мученье
им было неизвестно, как ученье.

IX
И так они стояли и молчали.
И только брали из случайной смерти
все то, что им напрасно обещали,
чего никто не пробовал на свете —
но каждый ждал, И вынянчил, как чадо.
и, плача, передал его загробью:
— Я только тень, но большего не надо.
Подобие, влюбленное в подобье.
И эту тень, как чашку с белым светом,
возьми себе, и позабудь об этом.

***
Человек он злой и недобрый,
скверный человек и несчастный.
И кажется, мне его жалко,
а сама я еще недобрее.

И когда мы с ним говорили,
давно и не помню сколько,
ночь была и дождь не кончался,
будто бы что задумал,
будто кто-то спускался
и шел в слезах и сам как слезы:

***
не о себе, не о небе,
не о лестнице длинной.
не о том. что было,
не о том, что будет, —

ничего не будет.
Ничего не бывает.

Медленно будем идти и внимательно слушать.
Палка в землю стучит,
как в темные окна
дома, где рано ложатся:
эй, кто там живой, отоприте!
и, вздыхая, земля отвечает:
кто там,
кто там…

.
ГРЕХ

 

Можно обмануть высокое небо —

высокое небо всего не увидит.

Можно обмануть глубокую землю —

глубокая земля спит и не слышит.

Ясновидцев, гадателей и гадалок —

а себя самого не обманешь.

 

Ох, не любят грешного человека

зеркала и стекла и вода лесная:

там чужая кровь то бежит, как ветер,

то свернется, как змея больная:

 

— Завтра мы встанем пораньше

и пойдем к знаменитой гадалке,

дадим ей за работу денег,

чтобы она сказала,

что ничего не видит.

 

УЖИН

 

Никогда, о Господи мой Боже,
этот ветер, знающий, как мы,
эту вечно чующую кожу
я не выну из глубокой тьмы.

За столом сидели и молчали.
Время шло, куда глаза глядят.
Ведра деревянные стучали.
Далеко, в колодцах, плавал сад.

Кто-то начал говорить и кончил.
Остальные бросились к нему,
умоляя, чтобы он отсрочил
то, что с самого начала ночи
шло к нему по ближнему холму.

Но уже вошло и встало время.
Сердце билось, кажется, везде –
как ведро, упущенное всеми,
на огромной траурной воде…

 

1978

==================================

 

Александр ХОДАКОВСКИЙ (1972, Донецк):

 

Мы за столом сидим пристойно,
Вино разлито по бокалам
И льется разговор застольный,
Как будто сшит он по лекалам.

Изобразив наклон предельный,
Рука метнулась за грибочком,
И показался крест нательный
На длинной золотой цепочке.

И было очень много верных
Из общей массы приглашенных,
И было очень мало веры
Средь этих вечно оглашенных.

И согревая телом крестик,
Мы очень дружно выпивали,
В который раз собравшись вместе…
Мы о Христе не вспоминали.

Надев на шею по распятью,
Мы чин застолья не нарушим,
Салфеткой прикрывая платье,
Для пятен обнажая душу.

ПОЭТ И БАРРИКАДА. Евгения Бильченко: стихи и позиция (22.V.2014)

ПОЭТ И БАРРИКАДА

Стенодрама

Место действия – Донецкий национальный университет, филфак

Время действия – 22 мая 2014 года

 

В главной роли Евгения Бильченко, поэт из Киева

 

Акт I.

 

А.К. Отношения между Киевом и Донецком давно уже как натянутая струна, а сейчас эта струна еще и раскалена. Это небезопасный маршрут, и в физическом смысле, и в метафизическом. Но это маршрут поэта…

Евгения Бильченко. Здравствуйте. Кто меня знает – здравствуйте два раза. Кто не знает – познакомимся. Я вам буду читать стихи – тексты в ритме.

Я попытаюсь сегодня прочитать вам программу, которая звучала вчера в киевском Театре оперетты. Она называется: «Кто я?» и звучит как своеобразная философская, гражданская, духовная визитка.

Я очень боялась сюда ехать.  Потому что те, кто слышал мои стихи, и те, кто знает, о чем я пишу в блоге, тот понимает, о чем я говорю. Тем не менее, я поехала. В поезде я рефлектировала над тем, что мне читать, с чего мне начать. Я себя чувствовала, как ребенок, который идет к учителю (хотя сама я доктор наук). И несмотря на свой хипстерский вид (но это принципиальная позиция)… Но дело не в этом.

Я решила, что худшая вещь на свете, которая нас разъединяет, которая вносит нотку лицемерия, это так называемое чувство такта, поэтому о себе лучше говорить правду.

Я придумала, кем я являюсь.  Это было очень сложно, потому что я это чувствовала, но не могла озвучить. Наконец-то я нашла для себя имя: «Я участник Майдана первого поколения». Чтобы ясно было, что это такое: первое поколение – это люди, которые стояли под снайперскими пулями, которые теперь попадают в вас.

Я сегодня буду читать то, что лежит у меня на душе. То, чем я вчера горела. Начну со стихотворения, которое я написала, еще ни о чем не зная, здесь, в Донецке, на фестивале «Cambala», где я получила гран-при. Называется он «Баллада о мирном человеке»:

От Грозного – до Памира

Ущелья ревут: «Огня!» –

И все автоматы мира

Нацелены на меня.

Дела мои, видно, плохи:

Предатель-костер потух.

А я – не герой эпохи:

Я – бедный больной пастух.

Я вырос в краю неближнем,

Где в замке с химерой льва,

Проламывая булыжник,

Крестами растет трава.

Где в каждом нищем поэте

Жив Бог, – как в соломе рожь…

Не знал я ни тех, ни этих,

И ни пере-этих рож,

Которые, жалко хныча,

Гадали на короля;

Которые меня нынче

Намерены расстрелять.

Уйти бы по следу Солнца

Спирально крутой тропой,

Но стыдно: у меня – овцы,

Им надо на водопой.

Вонзились стальные флаги

В медовую плоть страны.

Хиппующие бродяги

На лавочках ждут весны.

Как рыбы, молчат гитары:

Они понимают все…

Волчата пасут отару –

Овчарка волчат пасет.

На кладбище Дон Кихота –

Скелеты из жерновов…

Мне мерзок азарт охоты

На честных каменных львов!

И вот, я стою спокойный

В рубахе из гильз и дыр,

И тупо кладу на войны,

И, может, спасаю мир.

……………………………………………………………………………

Акт 2. ВОПРОСЫ

Следующий акт – вопросы, переводящие монолог в диалог. Это не так просто, как кажется, – надо не выпасть из общего действа, чувствовать внутреннюю драматургию развертывающейся импровизации.  Хорошие вопросы – точны, остры, глубоки, целят в суть, достигая ее с той стороны, с какой она приоткрылась, но остается непроясненной…

- Женя, вы воспринимаете свое выступление здесь как миссионерство? (К. Першина)

- Ну, я в принципе, любое свое выступление так воспринимаю. Только раньше миссионерство было более детское. Когда я была молодая, миссионерство состояло в том, чтобы прийти к пьяным хипстерам и вытащить от них своего любимого, и внушить ему, что лучше быть трезвым, чем пьяным. Я приходила и читала стихи. Сейчас просто изменилась ситуация, она стало социально шире, но суть не меняется.

- А почему у вас сначала шахтер застрелил гуцула?.. (Надежда).

(Смех, аплодисменты.)

- Потому что там перекрестная рифма: АБАБ… Там политического подтекста нет.

- Как человек из первого поколения Майдана, скажите: за что стоял Майдан? (Ю. Скрипник).

- Я могу сказать, но это прозвучит как глупость. Знаете, у меня любимый философ – Лао-цзы, автор текста «Дао Дэ Цзин».  Там есть такая фраза: «Когда говоришь о Дао, первая реакция собеседника – ему хочется смеяться».  А так как Майдан для меня – это форма Дао, то и реакция собеседника обычно такая же.

За что стоят люди на площади? За  материальное благополучие. Я бы никогда в жизни за деньги не вышла стоять, это совершенно мещанская мечта – стоять за то, чтобы быть богатым.

За что еще может человек стоять? За хорошего правителя. Ну, это крайне наивно: только раб может стоять за царя. Человек всегда ищет кого-то, кто за него решил бы его проблемы, на кого он мог бы опереться и снять с себя ответственность за свой дар Божий быть собой. Я бы за политика – любого – не стояла.

Мы стояли за то, что не имеет материальных аналогов и что в принципе никогда не воплощается в жизнь, – за свободу.  Это ценность, которую очень легко опровергнуть, но ее пульсирование в венах ты ощущаешь как родину. Любой прагматик скажет: где человек может быть свободен? Он же постоянно ограничивается – статусами, ролями, мамами, папами, институтами, кладбищем, наконец… Какая свобода?  Пожалуйста, идите в самадхи, идите в йогу. Но для меня это была форма йоги. Это была борьба за утопическую ценность.

У меня есть еще один любимый философ – ранний апологет Тертуллиан. У него есть такая фраза: «Credo quia absurdum» — «Верую, потому что абсурдно».  Надо читать его в первоисточнике, там написано: Иисус умер на кресте; но как может Бог умереть? Как может мудрость поддаться силе? Абсурд! Поэтому: верую, ибо абсурдно.

Для меня самое ценное – это обаяние беззащитной истины.

- Как вы определите украинскую «революцию»: она буржуазная, социалистическая?.. какая? (К. Першина)

- Начнем с того, что это не революция…

- Можно уточнение? Вы сказали, за что вы стояли.  В общем, это понятно из ваших стихов: в конечном счете, за все хорошее. Мы поняли, за что стояли вы и ваша компания. За что стоял Майдан? (В. Першин).

- Я не буду так отвечать. Я даже не буду реагировать на повышенный тон. Я буду отвечать по порядку. Я не участвую в личных спорах, я участвую в философских дискуссиях, которые у меня получаются хорошо. Сейчас я отвечаю на вопрос девушки.

В своем вопросе девушка использовала терминологию учения о формациях Карла Маркса. Потому что понятия «буржуазный» и «социалистический» — из так называемого учения о базисе и надстройке. Пожалуйста, второй том «Капитала», вперед с песней! В этом контексте революции не было. По Марксу, революция должна изменить базис и надстройку.  У нас не произошло изменения базиса. У власти оказались те же люди, которые и были у власти. И оппозиция – это тоже те же, что были у власти. Оппозиция – это альтернативная ипостась власти. У нас не произошло революции в марксовом смысле.

Если же говорить в культурологическом смысле, я считаю, революция произошла. По моему взгляду, мы имеем очень болезненный, распространяющийся от центра, как это ни, возможно, прозвучит по-снобистски, но это не связано с тем, что Киев лучше, это связано с тем, что пассионарные толчки распространяются от центра, процесс формирования гражданского общества, т.е. процесс формирования такого общества, где каждый человек будет иметь право быть собой, быть инаковым. И мои друзья, и не только мои друзья, а 85-95% киевской, днепропетровской, ивано-франковской, крымской интеллигенции, и не только интеллигенции, но и людей, которые более или менее мыслят, стояли за свободу – не в плане «быть собой» (за свою свободу любой дурак может стоять), а за свободу другого.  Чтобы вы имели право сейчас меня убивать.

Я открываю паблик для всех империалистов, я не стираю со своей стенки ни один мат. Я клянусь Богом, что ни на один мат я не ответила матом. Единственный раз, когда я позволила грубость, это когда на моей стене появились призывы к уничтожению евреев. Я – украинка, наполовину русская. Я написала, что я еврейка. И я буду любой нацией, к уничтожению которой призывают. Поэтому я не оправдываю никакие силы, которые связывают с исключительной свободой для себя. Ни сепаратистские, ни праворадикальные. И эта позиция жесткая.

- Что вам нравится и что не нравится в Донецке? (М. Панчехина)

- Мне нравится в Донецке, во-первых, Наталья Хаткина – я до сих пор ее творчество очень люблю и почитаю. Во-вторых, мне в Донецке нравится памятник Соловьяненко. В-третьих, мне в Донецке нравится возможность спорить – пока еще… В-четвертых, мне в Донецке нравилось (не знаю, как сейчас), что на улицах чисто…

- А что не нравится? (М.П.)

- Если честно… Но это не вопрос только Донецка. Эта же черта мне не нравится в моем собственном муже, которого я ужасно люблю, у нас с ним никаких проблем нет, у нас геопоэтическая семья: мой муж не просто русский, а поддерживает режим Путина. Мы отлично ладим, мне нравится то напряжение, которое между нами, оно создает ауру в семье, как будто у нас все время медовый месяц – смесь ссор и каких-то безумных страстей.  Но мне не нравится в нем то, что мне не нравится и здесь, и что мне не будет нравиться везде.

Я из репрессированной семьи. Моих родственников, всех мужчин по обеим сторонам, в 37-м году расстреляли. Мне не нравится советский стиль.  В любом его проявлении – в архетипическом, символическом, кодовом, бытовом. Я его не принимаю – видимо, это память генетическая у меня сказывается и, к  сожалению, над которой я не властна.  Я могу это проанализировать, но я не могу от этого избавиться. Я могу это принять, но я не хочу так жить. Я сделала свой выбор. Кто-то сделал бы свой, и тогда было бы все нормально, но, к сожалению, этого не происходит. Не мы ж решаем. Решает кто-то другой.

- Хочу спросить у вас как у поэта.  Расскажите, пожалуйста, о вашем внутреннем ощущении от русского языка. Большинство ваших стихотворений на русском языке, но вы пишете и на украинском. Как они у вас внутри распределяются?  И, может быть, у вас есть свое мнение о том, почему Николай Васильевич Гоголь писал на русском? (Ю. Мавродий).

- Лет до 10 я плохо говорила по-русски. Я выросла в Ивано-Франковске, мне легче было общаться на украинском языке, причем я говорила на диалекте. Это было очень мило… И я писала первые свои стихи на украинском, до 16 лет. Я их потом выбросила. После 16 я сознательно перевелась на русский язык. Объясню, почему.

Причина исключительно эстетическая. Для меня язык никогда не был политической проблемой. Я владею русским, украинским, английским и еще санскритом. Любимейшее мое занятие – копить знания языков. А почему я перешла на русский: потому что я больше гражданский лирик, чем интимный.  Я еще в детстве ощущала, что украинский язык идеален для лирики, а русский язык – для более жестких, социальных текстов. Я направляла себя на более четкие тексты, которые бы артикулировали позицию.

Что касается Гоголя. Я думаю, что Гоголь был тот счастливый случай человека транскультурной идентичности. Это не «безродный космополит», не «либеральная сволочь», это человек, который имеет четкие позиции, но способен воспринимать и другие. Он как бы рисует себя в качестве живописца: палитра у него своя, а краски он берет из разных культур.

Вот и мне, например, тесно исключительно в области национальной культуры. Я думаю, для XXI века ни проблема языка, ни проблема этническая не будут проблемами. Это все проблемы, которым уже 150 лет, а мы их до сих пор эксплуатируем…

- У вас в стихотворениях голос лирического героя – голос мужчины. Это связано с вашим самоощущением? (М. Сурженко)

- Это связано… я не знаю… Стихи я слышу. Один мой друг, московский писатель, объяснил так: ты пишешь от мужского имени, потому что это атман – «друг». Друг не имеет пола.

- «Поэт и гражданин» — для вас существует такая проблема? (О. Миннуллин)

- Нет. Гражданин – это часть человека. А у меня нет проблемы поэта и человека. Я пишу о том, что я прожила, я пишу из живого опыта. Но в дальнейшем происходит такая трагедия (или трагикомедия): я начинаю жить в соответствии с тем, что я пишу.

- Может, из-за моего повышенного тона вы так и не ответили на вопрос, за что стоял Майдан. Я спрошу спокойнее: вы думаете, что после опыта 1917 года, опыта 1987-93 годов можно стоять за свободу? (В. Першин)

- Я думаю, что можно. Майдан – это слоеный пирог. Очень дифференцирован. В нем были представлены совершенно разные модели мышления. Была либеральная модель – была интеллигенция, которая романтически верила в свободу и стояла за свободу. Была фундаментальная этническая модель – это были сельские люди, не только из Западной Украины. Третья категория – это власть имущие, которые рвались к власти. Четвертая категория – это праворадикальные силы, они к власти никогда окончательно не придут, но надо же подебоширить, покуражиться… Вот такой был Майдан. Вопрос: за что стоял? Вопрос: стоит ли это делать?

Знаете, я у Гегеля прочитала про метаморфозы гуманизма еще в 17 лет. Там говорится о том, что любое либеральное, романтическое, возвышенное движение (например, христианство) в конце концов превращается в свою противоположность. И я это знала, когда приходила на Майдан. Но один человек это смотрит по интернету и думает: ну зачем мне выходить, если уже был Гегель, если уже известно, что будет потом, а другой человек знает, что если он не выйдет, то превратится в интернетного человека, который сидит и чего-то там размышляет.

Я шёл по тропе в седую слепую рань.

Горели костры. Метался священник в каске.

Под красным крестом сидел журналист в повязке.

Студентка вопила в рупор: «Народ мой, встань!»

Повстанцы под песни Цоя счищали снег,

Разбив во дворце тиранов общину хиппи.

Никто не дрожал. Никто не стонал о гриппе.

Мне чай подарил простуженный человек.

Тем временем город спал, выходил в астрал

Компьютерных игр, за мылом ходил в аптеку,

Где очередь для избитого человека,

Просящего йод, ни разу не уступал.

Политики мирно прятались по кустам,

Латая из шкуры волка блатную суку.

Старушка в метро хватала меня за руку

И, плача, шептала: «Деточка, как вы там?!»

А мы – хорошо.

Ведь с нами – Спартак, Христос,

Гуцульский Шевченко, Пушкин и Брахма-сутры.

Над городом задыхалось от газа утро,

Спасая тем самым будущий запах роз

Для ваших детей…  А, может быть, всё – мираж?

В стране ноутбуков, грантов и пивоварен

Никто никогда не будет нам благодарен.

Но нам и не надо – это ведь наша блажь.

А где-то вдали Граалем звенит хрусталь.

Болея Вольтером и цирковой гимнасткой,

Стоят и стоят мальчишечки на Сенатской…

Вам грустно? Смешно? Вы мудрые? –

Мне вас жаль.

(Аплодисменты.)

- Мой вопрос в связи с вашей острой реакцией на любую боль, кровопролитие, насилие. У вас есть строчка: «…диктатуры и менструальных её знамён…» Все-таки за этот флаг, как бы вы к нему ни относились, в свое время проливали кровь… (К. Першина).

- Я поняла ваш вопрос. Дело в том, что это не советский флаг. Я не имела в виду флаг, который пылал над рейхстагом. Это кровь. Кровь на любом флаге – сине-желтом, черно-красном, триколоре, советском…

- Я поясню, отчего вопрос возникает. Вы понимаете, что в создавшейся ситуации, когда вы выкладываете в сети это стихотворение… (К.П.)

- Моя прабабушка – герой Великой Отечественной войны, носитель четырех орденов, партизан. Она никогда не носила ордена, но не потому, что не любила Советский Союз, – она не любила хвастаться… Понимаете, одно дело – смерть, любовь, вечность, родина – священные понятия, и другое дело – атрибутика и государственность. Почему в нашем сознании так нужно вцепиться в какую-то бляшечку социального происхождения, чтобы чувствовать себя личностью?..

- Но и гражданское общество, которое сейчас создается на наших глазах, тоже цепляется за атрибутику… (К.П.)  

- Гражданское общество цепляется за атрибутику, согласна… Но я вам отвечу так.  Мне один мой русский знакомый (он империалист, но мы друзья, и я спокойно могу с ним общаться) сказал: «Как вы можете носить сине-желтый флаг на голове?» Так вот, пока сине-желтый флаг будет банданой на голове девочки, я буду его ценить. Как только этот флаг будет в мраморном зале, куда придут новые олигархи и будут прикрывать им воровство и ложь, я такое ценить не буду.

- А сейчас по-другому происходит? (А. Кондаурова).

- У нас пока да.

- Я хочу более общий вопрос задать. Если человек интеллигентный и образованный, он, наверное, должен думать не только о каких-то наивных идеалах, но и о последствиях. У вас нет ощущения, что вы связались с очень странным предприятием, которое, так или иначе, развязало гражданскую войну? И общество гражданское будет строиться уже не на наших глазах, а на наших костях? (В. Першин).

- Вам однозначно ответить или с объяснениями? Однозначно – нет.

- С объяснением (В.П.).

- Я готова вести вселенскую войну за всех убитых. Но я не готова нести ответственность за чужую страну, которая по византийскому методу провоцирует нас…

- Какая «чужая страна»? (В.П.).

- Братское государство. К которому не относится либеральная интеллигенция, которая сейчас сидит в автозаках… (Обращаясь ко всем) Еще, ребятки, я хотела бы вам сказать одну вещь… Вот, например, я. Я вышла на Майдан. За что?  За свободу. Смешно, глупо, свободы нет… Я вышла для того, чтобы вы, сидя передо мной, вразвалку…

- Может, встать? (кто-то)

- Нет, вставать не надо. Я вышла для того, чтобы вы позволили мне оправдываться за то, что я стояла за идеальное общество, где свободно могли бы говорить мы с вами, я на свой лад, а вы на свой.

- Мы могли бы с вами об этом прекрасно поговорить и на кухне, понимаете? (К.П.)

 

 

Акт 3. ОБСУЖДЕНИЕ

Теперь, согласно ритуалу, заведенному в этом театре, сцена и зал меняются значениями. Возможность высказаться получает каждый из присутствующих. Условия два: правда и любовь. Тот, кто затрудняется сказать автору правду или испытывает к нему недостаточно любви, предпочитает воздержаться от высказывания. Обсуждаемый в это время должен терпеливо молчать и внимательно слушать, как отозвалось его слово.

Юлия Мавродий. Идя сюда, я ожидала увидеть такого, простите, фрика…

(Поэт пытается возразить, но ведущий не позволяет.)

Впечатление, конечно, совершенно другое…  Мне давно хотелось, с зимы начиная, понять, почему так много умных, толковых, талантливых людей поддерживали то, что происходило на Майдане. Мне казалось, что не может так быть, чтобы человек, который понимает жизнь, многие вещи, ошибаться в чем-то очевидном. Или не ошибаться – заблуждаться. Должен же он увидеть правду, если он видит правду сердцем, если чувствует вибрации истины, поэзии, всего остального…  Для меня вы поэт. Очень рада была вас видеть, слышать… Я думаю, вы здесь ни в коем случае не должны оправдываться за весь Майдан и за то, что там происходило, и за тех, кто дергал кукловодные ниточки…

(Поэт пытается что-то сказать, но ведущий сдерживает.)

Единственное, в чем я могу согласиться, что свобода проснулась. Есть большая разница между нацией и народом, и здесь народ тоже проснулся, и свобода тоже есть, мы это видим…

Мария Панчехина. Я не хочу рассуждать о свободе и о Майдане, хотела бы поговорить о стихах.  Я сюда шла в большом напряжении, потому что внимательно читаю то, что вы пишете у себя на Стене («Вконтакте»). Шла не с войной, шла с желанием просто вас услышать и попытаться понять.  Мне кажется, самое главное, что я сегодня здесь поняла, это то, что у вас очень хорошие тексты. И какую бы вы политическую позицию ни занимали, для меня это первостепенно.  Для меня вы один из самых главных украинских современных поэтов.

В какой-то момент, уже ближе к концу вашего выступления, у меня возникло впечатление, что я слушаю одну большую поэму.  Потом я поняла, что, по-видимому, это ваш собственный стиль, где есть какие-то основополагающие категории поэтики…

(Поэт хочет что-то сказать…)

…Родина, Поэт, Бог… в общем, какие-то ваши абсолюты. И, наконец, я окончательно определилась: мне кажется очень четкой ваша самоидентификация – «гражданский поэт». Но мне все время хотелось попросить вас прочитать что-то о любви – что-то вне страны, вне этих категорий…

(Поэт хочет что-то сказать…)

 

Не со всем я согласна из ваших гражданских взглядов, но на то мы и люди, чтобы расходиться во взглядах и чтобы каким-то образом найти общий язык.

Резюмирую: рада, что этот вечер состоялся, что вы сюда приехали.  Побольше надо таких встреч, киевско-донецких, донецко-киевских – может быть, тогда и в стране все будет немного иначе.

Александра Кондаурова. Спасибо, что приехали. Мне нравятся ваши стихи. Но, по моему ощущению, в основе вашей поэзии, вашего мировоззрения, вашего восприятия реальности – русская философская традиция, русский экзистенциализм, как бы вы ни ссылались на буддизм или лютеранство. И потому мне тем более непонятна ваша гражданская позиция. В принципе непонятна. Но стихи хорошие.

(Поэт решает нарушить табу и успевает произнести одну фразу,

чем заслуживает замечание ведущего.)

Е. Б. Свобода – это то, что пребывает за пределами добра и зла (Николай Бердяев, «Философия свободы», «Смысл творчества»).

А. К. Женя, учимся слушать. Потом ответите всем и каждому. (Обращаясь к слушателям.) Друзья, учимся раз-го-ва-ри-вать. Не только говорить, но слушать.

Алина Твердюк. У меня такое чувство, амбивалентное… Мне понравились ваши стихи. Но поскольку я представитель донецкого быдла, у меня такая зависть появилась, что с той стороны баррикады (вы простите, я оцениваю вас как человека с той стороны баррикады)… там есть голоса, а здесь…

Вы говорили, что смешно, наверное, озвучивать идеи Майдана… которые пипл не хавает… А у нас сейчас такая же ситуация. Эту аббревиатуру – ДНР – как только ни пинают, над ней не то что смеются – стебутся… Как, наверное, стебались и над Майданом… В общем, отзеркалились…

(Поэт делает попытку…)

Ксения Першина. То, что вы сейчас читали, это и есть большая любовь. Если бы мы с вами встретились, не знаю, на мирной тропе (у нас одни и те же любимые авторы, книги…), то все было бы прекрасно. Но я хочу сказать тоже миссионерски:  я хочу, чтобы вы подумали (может быть, вы об этом уже думали), что этот ваш абстрактный идеализм, ваш пацифизм, ваша атлантическая революционность – в данном случае, в данный конкретный момент истории, в очень важный момент – это зерно на очень плохую мельницу, очень страшную, трагическую. Я и себя ощущаю в этих жерновах. Понимаете? Я не хочу, чтобы вы были виноваты за весь Майдан и вообще в чем-либо виноваты. Я не возлагаю на вас всю эту ответственность. Но, тем не менее, каждый человек ответствен за свой поступок. И то, что сейчас происходит в стране, трагично.  Почему это трагично? Потому что мы живем уже не в каком-то бинарном мире, где есть что-то косное, ретроградное, реакционное – и есть революционное, свежее, новое. Этот мир теперь мультиполярный. В нем очень сложно связаны разные идеи – правые (национальные), левые (социальные), либеральные, имперские и т.д.  Это такой коктейль Молотова! И если ты это реально видишь, то присоединяться к голосу какой-то почти мультипликационной пропаганды – нельзя. Это – плохо, это неправильно. Это комично, в конце концов.

И по поводу стихов. Вы очень талантливы. Но, как мне кажется, есть у вас один поэтический дефект…  Незначительный, наверное, но если вдуматься, то значительный. Ваша внутренняя позиция, которая чувствуется в стихах, это такой голос совести. И лично мне неловко реагировать на голос совести. Мне кажется, на него может реагировать только Господь Бог. Я не знаю, как это оценить. Посыл такой, что на него обыкновенный человек должен ответить только подняв руки…

Олег Миннуллин. Мне ваши стихи тоже очень понравились. Очень мощно, талантливо. Но в них есть какая-то уязвимость, которую я никак не могу определить. Это не то, что я привык считать poesis, здесь какая-то другая форма инобытия. Ваша искренность звучит как современный голос, агрессивный голос…  В самых удачных ваших текстах проявляется что-то схожее с религиозным опытом, но часто за мастерством, за механикой, направляющей гражданский напор, идет что-то другое, негармоничное.

Я гражданскую лирику очень люблю.  Некрасов мне очень нравится (хотя сейчас не модно любить Некрасова), но у него все-таки классическая поэтика, а у вас что-то другое. Я не нашел аналога. Маяковский в юбке? Нет, не Маяковский. Скорее, Шевченко – такая сила воли гражданской…

- Это Бильченко! (А. Самойленко).

Юлия Скрипник. Я тоже не буду оригинальна. Мне кажется, это замечательные стихи, вы талантливый автор, спасибо вам большое. Лично мои ощущения – встретились два противоположных мировоззрения. Вы – либерал, с идеалами свободы, а я – традиционалист, консерватор, человек, который ценит историю и который, прежде чем пойти за каким-то идеалом, думает о последствиях. Я, наверное, впервые сегодня почувствовала, что между нами не только баррикады и мы по разные стороны баррикад, а это еще и возможность узнать друг друга, учиться чему-то друг у друга, найти слова, чтобы определить и оценить свое место и себя в этом мире. И за это тоже вам спасибо.

Валерий Першин. Я дополню то, что я уже говорил и что говорила Ксения. Стихи, несомненно, не оставляют равнодушными – искренние, честные, правдивые. В принципе, в контексте поэзии русского рока.

И тут мне хочется одну историю вспомнить. Юрий Шевчук – он тоже везде лезет на баррикады, тоже за правду, за честь, за все самое лучшее. Но несколько лет назад я узнал, откуда все это идет. Маленький Юра пошел в школу, как в храм. И перед дверями школы оставил калоши. Потому что это же храм. А когда он вышел из школы, оказалось, что калош нет. Поэтому теперь он всю жизнь ищет калоши.

Юру Шевчука я очень уважаю. Несмотря на его все более и более либеральные и либерализирующиеся взгляды. И несмотря на то, что он пишет прекрасные тексты и является барометром происходящего, очень хочется ему сказать: «Юра! Остановись! Куда тебя несет? Какая «оранжевая революция»? Чего ты хочешь?»

Женя, я вас уже второй раз слушаю. В первый раз это было в декабре, у Ревякиной, и тогда я, и не только я, вежливо промолчал. Хотя много было тех же самых пассионарных, патетических, политических воззваний. А потом вы написали в социальных сетях: я была в Донецке, все там за Майдан, все его поддерживают и т.д.  Мы тогда промолчали. Хотя мне очень, Женя, хотелось тогда, когда еще ничего практически не было, подойти к вам и сказать: «Женя, куда вы лезете? Вы посмотрите, какой кровью все закончится через несколько месяцев!»

Это первый момент. И второй. Женя, если вы действительно искренне верите во все эти прекрасные слова о том, чтобы солнце светило, птички пели, море плескалось и трава росла, то, не знаю, через год, через пять, через десять лет вам станет… скажу мягко: вы постараетесь дистанцироваться от того, что происходило с вашим участием.

То же самое и я пережил в конце 80-х – начале 90-х. Такой же восторг от «До и после полуночи», «Прожектора перестройки», «Взгляда» и т.д. Ура, раскачаем этот мир! Сейчас все будет – счастье, победа и т.д. И закончилось это в некоторых частях страны кровью, в некоторых – общим обнищанием. Большое видится на расстоянии… Может быть, через год мы будем вспоминать Януковича, как вспоминали Брежнева: «Счастливое время, елки-палки!..»

Арсений Александров. Ваши словесные конструкции технически и семантически так удачны, что, как говорится, хоть в Москву отправляй на ВДНХ.  Мне есть что сказать об отношении поэзии и стихов, социальных явлений и поэзии. Но, во-первых, не та ситуация, а во-вторых, сегодня ночью в моем распоряжении оказался вполне совершенный инструмент, который позволил выразить мою позицию в 37 словах. Понимайте, как знаете, я лишь оговорюсь, что к моей отсутствующей гражданской позиции они не имеют ни малейшего отношения:

какие вокруг размахнулись силы!

какие колоссы проходят сквозь нас!

мы всё это чаяли и любили,

когда выбирали тебя, Донбасс.

 

ни доброй смерти не даст война,

ни очистительного горнила.

а – будем скрежетно вспоминать:

как – это чаяли,

чем – любили

Сергей Шаталов. Знаешь, мне кажется, что то, что ты читала, это монологи из будущей пьесы. Такой драматический, энергетический поток в тебе, что, в общем-то… мне показалось, что пролетела тень Шекспира…

Артем Самойленко. Женя! Ты молодец, потому что человек. А как поэт… Мне трудно что-то об этом сказать, потому что к поэзии я имею непосредственное отношение всего год, а к украинской поэзии вообще никакого, кроме одной фразы от учительницы русского языка, которая сказала, что украинская литература – местечковая. Почему я это сказал? Потому что, я думаю, если бы ты писала на украинском языке больше, она бы не осталась местечковой.

Вячеслав Верховский. Недавно ушедший из жизни Бенедикт Сарнов об одном из очень хороших поэтов сказал вот что: «Его стихи не поддаются анализу. Фокус можно объяснить, а как объяснить чудо?»  Я считаю, что ваши лучшие стихи – чудо.  Почему так мало чудесных поэтов? Потому что каким бы ни был человек всесильным, чудо на поток поставить нельзя.

Вот известная фраза, что поэзия – это лучшие слова в лучшем порядке. Я бы даже уточнил (взял бы на себя такую смелость), что ваши слова в лучшем порядке не стоят.  Они не стоят по стойке «смирно!», они даже не стоят по команде «вольно!» Потому что это тоже несвобода, а они абсолютно свободны. Так же, как и свободны вы.

Конечно, вы здесь встретили дружный отпор. Это тоже объяснимо, потому что свобода – это тоже талант и дается очень немногим. К сожалению. Может, даже к несчастью.

Поначалу я за вами старательно записывал, а потом бросил, потому что такое количество поразительных метафор, что если бы встал из гроба Юрий Карлович Олеша, он просто обзавидовался бы.

К счастью или к несчастью, я совсем не поэт, и поэтому мне, на мой непросвещенный, примитивный взгляд кажется, что стихи пишутся так: дается одна строчка свыше, а остальное как бы идет прицепом. И всегда это видно, когда читаешь стихи, даже у настоящих, маститых поэтов – где строчка толчковая, а где идут остальные, как по затухающей и по инерции. Мне кажется, что в большинстве ваших стихотворений каждая строчка – как перл, данный свыше.

Я вас никогда в живых не видел (смех), но вы настолько похожи на Наталью Хаткину, что кажется, будто это реинкарнация!

Еще. Бывал я и здесь, и на других площадках, слышал, как читают стихи – плохие стихи, очень плохие, их стараются вытянуть, драматически, форсируя звук, и это бывало ужасно. Здесь – совершенно иная ситуация: замечательные стихи вы подаете актерски. От этого стихи только выигрывают.

Стихи про Украину, по-моему, умопомрачительные стихи. Готов подписаться под каждой строчкой. Готов бы был, если бы это не стало плагиатом.  «Майдановский цикл» — совершенно безукоризненный. «Небесная сотня» и другие стихи из этого цикла, кроме того, что это, безусловно, настоящая, подлинная поэзия, это глубоко нравственные стихи.

Здесь вспоминали Януковича, говорили, что мы еще будем его вспоминать. Кто-то здесь и Брежнева вспоминал, хотя при Брежневе не жил. А Брежнев – это Афганистан, это десятки тысяч трупов, это пустые полки магазинов, это отсутствие свободы. Кто не знает, что такое свобода, им по барабану, извините за выражение.

Тем, кто хочет жить при Януковиче, я очень советую посетить в Национальном художественном музее(в доме Городецкого, со львами) выставку «Кодекс Межигорья». Там экспонаты – от кичевых вещей до шедевров за 4 миллиона долларов (я имею в виду подлинник Поленова «Христос и грешница»). Но не это самое ценное. Я советую почитать книгу отзывов. И тогда вы все поймете – и о Майдане, и об Антимайдане, и о Донецкой народной республике (так называемой)…

С чем я не могу с вами не согласиться… Точно не могу согласиться, вы уж извините. Я не могу согласиться с тем, что нравится памятник Соловьяненко. (Смех, аплодисменты.) Но что меня может с вами примирить – что нравится не мне, а вам.

Возвращаюсь к стихам. Я думаю, вы приехали сюда в первую очередь как поэт. Мне так кажется. И мне кажется, что ваши стихи ну просто высшего пилотажа и с таким запасом беспосадочного перелета! Я бы мог слушать, и слушать, и слушать, и слушать.

И последнее. Сегодня в нашем театре объявляется антракт. Ну, театр вольного филологического общества, судя по всему, уходит на каникулы. Если будет мир, мы возобновимся. Я ходил исправно, как ученик, который должен ходить, мне это нравилось, и смешно было, и нелепо было, и местами интересно. Кто-то приближался к совершенству, кого-то и рядом не стояло. Я видел, как люди тужатся, пыжатся, стараясь имитировать внешне черты настоящих поэтов (это тоже было забавно). А сегодня, мне кажется, главный режиссер театра сделал совершенно ударную концовку. Сегодня было само то, чего я ждал целый год. Финал сезона, действительно, оглушительный…

Владислава Пилипенко. Женя, я тебя люблю. Спасибо!

Светлана Заготова. Женя, я вам очень благодарна за то, что вы приехали. Большое спасибо за стихи. Сколько слушаю или читаю ваше «Я мальчик…», столько плачу.

Очень благодарна, что вы напоминаете Наташу Хаткину – своей экстравагантностью, своей манерой держаться. Если кто не знает: Женя – первая победительница первого фестиваля, посвященного Хаткиной.

У меня есть один вопрос, который бы я хотела задать аудитории: скажите, пожалуйста, ребятки, студенты, 30 ноября, когда киевских студентов жестоко избили, — вы считаете, что на следующий день тысячи людей, почти до миллиона, не должны были выходить?

(Множество одновременных ответов, образующих несемантизируемый шум.

Ведущий предлагает считать вопрос риторическим и высказываться дальше.)

Татьяна Заготова. До сегодняшнего дня у меня было два ярких поэта – Наталья Хаткина и, естественно, Светлана Заготова. А теперь еще и Евгения Бильченко. Я абсолютно понимаю и разделяю ваше поэтическое и человеческое служение. Но я сейчас вас удивлю: я живу в Киеве, уже 8 лет, и на Майдан я не пошла. Поскольку для меня (я человек религиозный) самое главное – это мир в душе. А «мир» — это смирение. Я не понимаю словосочетание «мирный протест» — для меня это оксюморон. Протест не может быть мирным. В принципе. Даже после побития студентов я на Майдан не пошла. Но после сегодняшнего вашего выступления я задумалась об этом…

Никита Григоров. Я понимаю, что ваши стихи сделаны очень хорошо. Это очень хорошие стихи. И понимаю, с какой стороны они хороши. Но они существуют в какой-то другой системе координат искусства, которая мне чужда. В общем, я понимаю это мастерство, но координаты не совпадают.

А по поводу политической ситуации я не буду говорить. Расскажу только один случай. Я шел домой с книжного рынка, в руках у меня была книга, на украинском языке. Навстречу шли милые такие люди – наверное, это были патриоты Донбасса.  Они остановились – видимо, кто-то увидел книгу (я держал ее в руке) – и спросили: «А шо это? Ты чё, бандеровец?» Благо, это был Любка Дереш, и я сумел их убедить, что это чешский писатель. (Смех.)  После этого становится ясно, собственно говоря, что происходит.

Екатерина Супрунчук. Спасибо вам, вы замечательная. Одно только скажу: такой рафинированный патриотизм более присущ русскому менталитету, чем украинскому. Все наши извечные бунты никогда не заканчивались свободой…

Екатерина Казимирова. У меня такая гремучая смесь: я патриот Украины – и я патриот Донбасса. А так получилось, что сейчас нужно выбирать: кем быть? Но я хочу, чтобы мы оставались людьми, прежде всего.

Почему мы должны стоять по разные стороны баррикад? Может быть, нет никаких баррикад. Может, мы их сами выдумываем. Мы прекрасно понимаем, не Майдан виноват, не ребята, которые выходили…

Все мои киевские друзья были на Майдане. Я честно скажу: я не поддерживала их тогда. Когда били студентов, я думала: это подстава, чтобы Януковича сместить. Когда разбивали брусчатку, мне было ее жалко: какое мародерство! Потом, когда ломали, жгли, мне было жалко дома, улицы, город… Потом, когда пошли первые жертвы – это вообще уже не воспринималось… И я думала тогда: неужели невозможно прекратить все это? Разогнать. У меня было такое ощущение. И мне было стыдно просто сидеть. Мне жалко было брусчатку.

Сейчас все это продолжается. Эта ненависть множится, она множится в нас, и все это со страшной силой поднимается. И люди гибнут по разные стороны баррикад.

Наши донецкие ребята – не знаю, кто они, террористы, диверсанты… У меня уже погиб друг. Он был одержим идеей присоединиться к России. Опять же, он был чист в этой своей идее…

Гибнут эти солдаты, мальчики наши украинские, 20-летние. Они спасают людей, которые не хотят, чтобы их спасали. Это чудовищно. Столько крови, столько жертв – ради чего?

- Ради свободы… (Ю. С.)

Я не знаю, ради чего этот кошмар. Я люблю Украину, и я верю, что она будет жить, продолжаться, пусть она поруганная, больная, какая угодно. Я ее люблю, и никто мне этого не запретит.

Нас десять лет уже разделяют: Восток – Запад, украинец – неукраинец…Появились гибридные формы: русскоговорящий украинец, украиноговорящий русский… Выбирай, кто ты: либо бандеровец, либо ватник. Вешают ярлыки… меняют флаги каждый день…

Я не знаю, есть ли какие-то плюсы в том, что сейчас происходит, но надеюсь, что они будут.  Я надеюсь, что не будет противопоставления Востока и Запада. Либо мы уже не будем вместе, либо мы будем устраивать какое-то новое общество. Я все-таки верю, что мы будем его устраивать. Я молюсь об этом каждый день. (Аплодисменты.)

Обсуждение закончилось.

Ведущий благодарит всех за толерантность и принципиальность,

просит прощения за вынужденную регламентацию

и передает слово киевской гостье.

А.К. Я очень рад, что, несмотря на блокпосты, на разобранные рельсы, на психологический знак если не запрета, то вопроса – ехать или не ехать, Евгения Бильченко все же приехала в Донецк и сегодня она с нами.  Я рад, что состоялось наше знакомство, более живое, чем позволяет интернет.  И разноплановое.

Перед нами, нравится нам или нет, предстал некий, не побоюсь этого слова, феномен – некое явление нашей жизни, которое проявляется разнообразно: в стихах, в поступках, в одежде, в манере говорить и реагировать, а также в том, чтобы приезжать в самое неподходящее время в самое неподходящее место.

Мы услышали стихи, которые кое-кому показались неклассическими, но при этом мы увидели поэта – причем, в классическом значении этого слова: это когда трещина мира проходит через его сердце.  Я не знаю, как оно на самом деле у нее внутри, но так это нам представилось, и мы, кажется, в это верим.

Кроме того, благодаря вопросам, которые, наверное, не всегда предусмотрены на ее выступлениях, она открылась нам и как философ – независимый, эрудированный и умеющий вести дискуссию.

И, наконец, еще одна ипостась, немаловажная, а может быть, даже самая важная: перед нами предстал человек – как личность, занимающая в мире свою позицию. А это предпосылка как для разделения, так и для единения. Потому что личность можно не любить, позицию можно не принимать, но человек – это такая целостность, которую невозможно понять, не полюбив.

Е.Б.  Вопрос: почему я выгляжу как клоун?  Ответ: я хотела, чтобы на задней парте сидели молодые люди, которые бы сказали: «А, это ж наивная идеалистка…»

Вы думаете, это от простодушия? Я только знаю, что в условиях, когда идиоты с двух сторон баррикады борются за несуществующие мифы, быть клоуном – это единственная возможность остановить фашизм с обеих сторон. Непонятно? Это первое.

Второе. Сегодня я ехала в поезде, на блокпостах нас останавливали, и я вспомнила мой любимый эпизод из романа «Доктор Живаго» Бориса Пастернака, который вы, очевидно, читали и где-то учили.

Там есть такой эпизод. Юра, главный герой, попал в плен к красным, будучи сам белым. Но он не стал служить красным (как я сейчас). Его не заставляли убивать, ему предложили лечить раненых. А он был врач, для него лечить человека – стояло выше красных, белых и т.д. Главное – человек. Болеет – лечить надо.

Но один раз с Юрой, с этой либеральной сволочью, с этим паскудным, платоническим, интеллигентным мальчиком, произошел неприятный жизненный момент: он попал в открытую битву. Битва была между красными и белыми, их разделяла роща, где стояли три-четыре дерева. Нужно было что-то делать. Сидящий рядом с Юрой красный товарищ, естественно, стрелял в белых. И вот Юра смотрит и видит: в белых он стрелять не может, потому что это его родные люди, это мальчики, которые стояли с ним на Майдане. Говоря языком Пастернака, это мальчики из одних салонов, такие же интеллигентные, верящие в свободу, в свои какие-то идеалы, в те же, что и были и у него. Стрелять в них – невозможно. Не стрелять – это трусость, потому что эти мальчики уже стали мужчинами, они стали уже «правым сектором», они уже схватили автоматы и стали стрелять по крестьянам, по красным крестьянам, по плебсу Донбасса. И тогда Юра начал стрелять в дерево. Постыдно. Просто чтоб совершать какое-то действие. И, стреляя в дерево, он ранил белого. Этот белый, падая, ранил красного. И вот перед ним лежат двое раненых. Что было дальше, может быть, вы знаете: он их обоих начал лечить.  И когда он открыл их рубахи, обнаружилось, что у них на шее одинаковая ладанка – Святого Георгия. Только у донбасского плебса он был с надписью на простом славянском языке, а у изысканного мальчика была надпись на греческом. А Георгий был один и тот же.

Когда я приезжаю к своим в Западную Украину (я веду там мастер-класс), как я должна себя вести? Я должна с ними говорить на украинском? Я с ними говорю только на русском. И все стихи читаются только на русском. Мне жалко этих бедных детей – в Ивано-Франковске, во Львове, в Остроге.  Они кайфуют от поэзии, половину слов не понимая. Ни один человек мне не сказал: «Що це за москальска мова?» Ни один. Значит, по идее, теперь я должна здесь читать на украинском? Но я же этого не сделала.

Откуда в нас эти проблемы, если Святой Георгий один? Откуда это отсутствие человечности? Откуда желание связать ближнего? Почему?

К вопросу о любовной лирике. Я хочу прочитать стихотворение (девочка просила), посвященное самому близкому человеку на земле. Человеку, который знает, что когда мне было 20 лет, я вышла на площадь; когда мне было 30 лет, я вышла на площадь; когда мне будет 40 лет, я выйду на площадь; когда мне будет 50, я тоже выйду на площадь… Я буду всякий раз выходить на площадь, если на ней убивают людей. Я клянусь. (Крестится.)

Будут строить святые храмы,

Будут ляпать крутые клипы,

Будет солнце по небосводу

Из Парижа лететь в Ростов;

Твои волосы пахнут – мамой,

Твои волосы пахнут – липой,

Твои волосы пахнут – мёдом

Не известных полям цветов.

От судьбы никуда не деться –

Это факт, и живём сейчас мы:

В эпицентре своей Сансары

Каждый – сам себе Дон Кихот;

Твои волосы пахнут – детством,

Твои волосы пахнут – счастьем,

Твои волосы пахнут – даром

Не известных перу стихов.

Люди Богу несут огарки,

А какому – давно забыли:

Я огонь берегу руками,

Чтобы им не обжёгся Бог;

Твои волосы пахнут – галькой,

Твои волосы пахнут – пылью,

Твои волосы пахнут – камнем

Не известных стране дорог.

Истрепались в дорогах джинсы,

Окислилось железной медью

Золотое кольцо надежды

В рай на небе попасть земной;

Твои волосы пахнут – жизнью,

Твои волосы пахнут – смертью,

Твои волосы пахнут – Тем, что

Между ними стоит стеной,

Ограждая меня от боли…

Зажигалкой о пальцы чиркнув,

Шли упрямо, да не туда мы,

А потом убирались прочь:

То ли каждый был – гений, то ли –

Дорогое дерьмо с начинкой…

Твои волосы пахнут – Мамой,

У которой погибла Дочь.

А когда, завернув на запад

И покрыв гробовой рубахой

Свежий холмик в еловых лапах,

Наше солнце утратит лоск, -

Я почувствую этот запах –

Бесконечно любимый запах,

Самый лучший на свете запах –

Страшный запах твоих волос.

(Аплодисменты.)

Акт 4. МОЛЧАНИЕ ВОЛЧАТ

Тут бы дать занавес, и зрители покинули бы зал со слезами на глазах, потрясенные и просветленные.  Но неожиданно пьеса продолжилась.

В этот же вечер в сети появился еще один заключительный монолог героини, озаглавленный впечатляюще и драматично: «Молчание волчат». 

Пространство пьесы распахнулось и расширилось – как виртуально, так и семантически.  Аллюзии вызывали эффектную художественную иллюзию: слушатели – малолетние хищники, ведущий – вообще каннибал, все происходящее – судилище, жертвоприношение.

Аллюзиями договаривался и ответ на вопрос, поставленный в начале: «Кто я?» Обсуждение в Донецке ставилось в один ряд с судом в Ленинграде (над Бродским) и в Иерусалиме (над Христом).

Героизм героини вызвал новую волну любви и поклонения, вознесшую ее еще выше над рабством предрассудков и над мелочностью приличий и привязанностей. Соответственно, он вызвал и новую волну ненависти и презрения к донецким волкам и волчатам, с которыми разговор известно какой…

Евгения Бильченко:

МОЛЧАНИЕ ВОЛЧАТ.

Донецк. День первый.

Хроника из горячей точки.

Выехала на «гастроли» в Донецк – на сегодняшний день одну из самых неспокойных точек нашей страны. Выехала со стихами о Родине, свободе, человечности, прощении и Боге. Поезд задерживают на 4 часа. В Харьковской области милая бабушка на украинском суржике объясняет: «Мол, кто-то, то ли национальная гвардия, то ли сепаратисты, — разложил железку под Краматорском, потому поезд пускают в обход». На донецком вокзале объясняют: «Мол, так мы гнобим киевлян, чтобы поменьше к нам ехали». В вагоне – донецкие голенькие потные дети. Плач. Прямо с вагона прыгаю в такси и еду в университет. С водителем говорю на украинском. Реакция очень добрая, мне показывают главную достопримечательность города – здание СБУ.

На факультете филологии у меня – творческая встреча с местной интеллигенцией. В университете в Донецке не принято, чтобы доктора наук ходили в авангардной одежде, поэтому относятся ко мне все очень демократично, без церемоний. Даже слишком. Настолько слишком, что я получилась главным героем судилища. На поэтические чтения – час, еще час – на комментарии: все 30-40 человек, присутствующие на концерте, критически высказываются в мой адрес. Чем-то напомнило Синедрион или суд над Бродским за стихи о еврейском кладбище. Учитывая, что реагировать на реплики мне было запрещено, — ассоциации усиливались по мере того, как нарастала травля.

У единичных сторонников дрожат руки. В некоторых лицах читаю почти ненависть. Тема Майдана заслоняет эстетические дискуссии и расширяется до проблемы более глобальной: «А нужна ли нам вообще свобода, если все решает стабильность?» Вспоминается лозунг Цинь Шихуана: «Наполнять желудки – и опустошать головы». Старательно следую формуле трикстера – совершенно искренно, с любовью, эпатажем и юмором передавая мировую любовь. В ответ встречаю – удар по незащищенной щеке, раздираю палец до крови. Обвязываю салфеткой – суд продолжается.

Основные обвинения в мой адрес: нежелание верить в царя-батюшку и славянское единство, западничество, ответственность меня как майданера за гибель людей в Одессе, служение Америке, пособничество заразе мирового либерализма, крайняя наивность, одежда не по форме, непонимание права людей на локальную идентичность и местный реванш, разжигание гражданской розни и оправдание украинской армии.

Мое единственное оправдание: «хорошие, замечательные, восхитительные» стихи. Странно… Это как-то не считается главным…

Наблюдаю интересный конфликт энергий в душах местной богемы: очарование красотой слова вступает в противоречие с отвращением к моей гражданственности. От этого противоречия вижу слезы, дрожь прижимающихся ко мне тел, ярость, насмешки, похвалы. Становится страшно. Очень страшно. Не за себя, а за то, что приходится жить в массовом психозе времен 1930-х в Германии. Организаторы говорят, что следующий концерт может не состояться вследствие возможной перестрелки завтра и провокаций со стороны моих оппонентов…

Тала Воропаева. Смело. Героям слава!

Евгения Бильченко. Дякую. Україна понад усе.

Gromovytsya Berdnyk. Женя, хоть Христос и говорил, что лекарь нужен больным, но это не та болезнь, которая лечится Любовью и Словом. Увы.

Алёна Веремеева. Больно, больно до слёз разочаровываться в людях. Видеть как теряется человечность. Чувствуешь себя оплёванным, освистанным толпой массой, называющей себя людьми. Женечка, милый наш Ангел, возвращайтесь в родные пенаты, где воздух чист и свеж. А даже, если остался запах горелых шин –это запах Свободы!

Grusnaye Echo. Ужас. Как к этому привыкнуть, как научиться жить в этой новой реальности? С любовью и пониманием, из России.

Наталия Алексеева. Спасибо! Поступки, равные словам. Божией помощи Вам! СПАСИБО!

Лена Шурова. Женечка! Будьте поосторожнее, берегите себя, сердце за Вас. разрывается….

Denis Brilyov. Передавай привет Донецку, сходите на площадь Конституции – там каждый день собираются патриоты Украины.

Ирина Ерисанова. Женя, какой же ты бесстрашный молодец. Как я люблю тебя за это.

Татьяна Шувалова. Женя, ваша вера в силу любви прекрасна! Но, увы, этой верой не остановить гражданскую войну, увы… Поберегите себя, пожалуйста!

Svitlana Skorchenko. Да… Поэт… больше, чем Поэт! Храни Господь! Об универе – разум отказывается верить! Начинаешь понимать, что творится с гуманитариями в России…

Татьяна Шувалова (ToSvitlanaSkorchenko). Да что ж такое-то, что ж вы на Россию-то грешите при каждом удобном-то! Речь идет об украинских гуманитариях! Вот именно это непонимание происходящего в своей собственной стране и разжигает ваш гражданский конфликт!

Сергей Горохов. Хотелось бы поподробнее, Татьяна. В этой логике в России среди гуманитариев нет конфликта, царит единомыслие и, соответственно, нет конфликта? Второй тезис: вы там сами заварили, сами и расхлёбывайте, а Россия не причем, я правильно понял?

An Mor. Береги себя!

Svitlana Skorchenko (Татьяне Шуваловой). Мое безграничное удивление вызывает воинственное неприятие донецкой университетской публикой Революции достоинства в своей стране и молчаливое согласие с поведением распоясавшихся «беспредельщиков» в родном городе, включая убийство инакомыслящих! Это наследие, или отрыжка, если хотите, совка, так ярко изображенного у Булгакова. Что до России, то только 3% (как в Жениных стихах) стыдятся фашистских поступков правящего режима, мало того, еще и травят (как Червонопыский Сахарова на съезде, и даже круче) тех, кто бесстрашно выражает свое неприятие этого (Макаревич, Фатеева, Шендерович). «Но был один, который не стрелял…» На это уповаем. Прошу учесть, что моя мама – русская, у меня в России имеются родственники, поэтому «так свободно своею» называю Россию и болею за нее!

Татьяна Шувалова (Сергею Горохову). Я понимаю, что происходящее в вашей стране затрудняет процесс здравомыслия, но нужно стараться изо всех сил! Еще раз скажу – в публикации Жени речь идет об украинской интеллигенции. Называя оппонента дураком априори, вы никогда не сможете вести с ним диалог. Называя жителей востока вашей страны зомби, вы не найдете с ними общий язык, а лишь усилите конфликт. То, что Украина стала площадкой для грязных игр мировой политики, это очевидно, но произошло это благодаря тому, что вы внутренне (разногласия на уровне менталитета) и внешне (не стало законной власти) слабы! Призываю не усиливать внутренний раздрай и научиться видеть бревно в собственном глазу!

Игорь А. Козловский. Спасибо за взгляд со стороны! Мы живем и отстаиваем свою позицию каждый день. Выбор аудитории был абсолютно неправильный. У нас много адекватных людей. И наш друг Denis Brilyov прав – на пл. Конституции в 18.00 каждый день проходит молитвенный межконфессиональный марафон с молитвой за Украину…

An Mor. Расеяне учат демократии? ))) Главное, абсолютно уверены в своей правоте. Это настораживает. Противостоять «самоуверенным» тяжело – они непредсказуемы. Затокрымняш….

Сергей Горохов (Татьяне Шуваловой). Я, Татьяна, первые 15 лет жил в Крыму, а всю остальную жизнь живу в России (СССР). Так о какой стране речь? Если человек и впрямь дурак (ведь есть же дураки в жизни), о каком диалоге с ним можно вести речь? Вы видели лица представителей «новой» власти на Востоке? Ничего не смущает? Хотя… Зашел на вашу страничку. О чём после этого говорить?

Тина Леонтьевна Шишканова. Если филфак университета – неправильная аудитория – это печально… Но хорошо, что есть альтернатива – жаль, что Женя на тот момент о ней не знала. У меня есть надежда, что не все те, кто был в зале, остались такими, какими были. Женины стихи сдирают коросту с душ.

Елена Козюра. Массовый психоз – это прямо в яблочко… Женя, то, что Вы этот вал негатива достойно выдержали – это подвиг и большое внутреннее мастерство… Не знаю, чем этот феномен отсутствия элементарной логики и выпадения в прошлое лечится… Стихами – нет? Живой душой тоже? Молитвами? Вразумлениями? Похоже, пока спирали законсервированного времени в душах этих людей полностью не раскрутятся и не реализуют себя – с реальной болью и разочарованиями, реальными и важными для них утратами, переосмыслениями – и в каком их поколении, тоже вопрос – вряд ли что-то будет. Не приложу ума, насколько это может затянуться… А вообще, похоже на невротическую реакцию, когда страх заставляет стать на сторону реального агрессора и отождествиться с ним, причём настолько бессознательно быстро – что человек даже не замечает присутствия этого глубинного страха… Реакция затравленного веками босяка на присутствие мощного пахана: быстрее стать шестернёй и убеждённо превозносить… Что там в головах за установки – бог весть: я уже начинаю верить, что 25 кадр, как писали, таки российское ТВ использовало, и активно поддерживались всяческие мифы про Львов, западенцев и тому подобное… Было выгодно Янеку, России, другим паханам региона, было выгодно тем, кто не хочет развиваться… Я не верю, что эти мифы росли от простых людей. Есть целые науки, как подобное запускать, взращивать и лелеять, пожиная плоды… разделяй и властвуй… А Вам, Женя, удачи, сил, вдохновения и новых ступенек.

Людмила Рабаданова. Месяц назад была в Крыму – и насмотрелась, и наслушалась, и в свой адрес в том числе… Но все-таки, затеплилась надежда, когда коренная жительница Симферополя, со слезами на глазах, сказала: «До того, как все началось, я даже не знала, как сильно я люблю Украину», а жительница Джанкоя: «Когда меня спрашивают, что мне дала Украина, я отвечаю: Слово». Держитесь, Евгения Виталиевна, и берегите себя!!

Людмила Явна. Женю, читаю це, і сльози на очах. Реальність ще гірша в стократ, чим могла собі уявити. І це університет… А що говорити про простих людей. Надіюся, що там є нова формація людей, люди бізнесу (хоч маленького), які по своїй суті вільні і мислять по-іншому, як ці хробаки наукові (що сидять на зарплатах). Страшно і боляче за цих людей, за їхню ментальність. Але що ж робити? Залишити ці 2-і області, обгородити височезною стіною? Але це теж не вихід з багатьох причин. Перша – це те, що там є люди з іншою ментальністю і вони на своїй землі… Який вихід з цього Ви бачите?

Alexander Fradis. Жень, не сдавайся! Знаешь, меня трудно довести до слёз – но ты умудрилась. Жалею лишь об одном: что меня не было рядом с тобой! Слава Украине!

Вячеслав Куприенко. Женька, ты молодчина! Это, конечно, Дон-Кихотство, но… именно поэтому он и стал символом бесшабашного отчаяния и добра! Знаю, что большинство людей в том же Донецке приняли бы тебя на ура – не в тот двор ты вошла! Хотя, несомненно, этот двор симптоматичен!

Татьяна Шувалова (Сергею Горохову). Ну зачем вы пытаетесь прилепить мне то, о чем я не говорила. Это смешно, если вы думаете, что буду с пеной у рта обсуждать ваши провокационные реплики )) Обсуждайте этих персонажей с кем-нибудь из ярых «поклонников» России или, как уже принято в вашем благородном и интеллектуальном сообществе, называть ее уничижительно (демонстрируя весь свой примитивизм) Рашкой…

Сергей Горохов. В жизни не называл свою страну таким мерзким именем и вам не советую ни писать, ни произносить это слово. Вымойте руки, клавиатуру и прополощите с мылом язык. Потрешь «патриота», а там чёрт знает что. Ну, да вы друг Жени, ей с вами и разбираться. Прощайте.

Дмитрий Никишин. Женя, ты смелый человек. А по поводу Донецка – похоже, больной безнадёжен. Если даже в университете не нашлось никого, кто бы тебя поддержал, то это всё. Это другая нация. Или это мы уже другая нация. Будь осторожней там.

Тина Леонтьевна Шишканова. А может – наоборот – бюджетники, привыкшие десятилетиями к конвейеру – зарплаты, студенты, зачетки, купюры. Совковские учебники. Бег по кругу. Они знают, что в свободной реальности не сумеют. Боятся и агрессивны…

Янина Чупрова. Евгения, Россия сейчас безнадежно больна и разносит свою заразу в Украине. Мне больно и стыдно за свое отечество. И людям, с которыми Вы столкнулись, ничего доказать нельзя. Какой с ними может быть разговор о человечности. Не может! Берегите себя. Вы – большой поэт.

Виктория Бородина. Спасибо Вам, Женя, за Вашу смелость и любовь. Я тоже, как и Игорь А. Козловский, считаю, что Вы не в ту аудиторию попали. К сожалению, русский филфак университета (конечно, не весь) остался в какой-то «пророссийской зоне», сама не узнаю знакомых мне ранее людей. Но это не значит, что Ваше слово было напрасно. Я уверена, что Ваши стихи, раскрывающие сердце и не оставляющие равнодушным каждого слушателя, все же будут услышаны, ведь эти правда, боль, искреннее сопереживание, любовь и красота души (как Ваша, так и тех, о ком Вы пишете) – это росток, который прорастет обязательно. Но все же хотелось бы, чтобы Вы сеяли в благодатную почву. А она в Донецке есть. Вас здесь многие любят и ждут. Действительно, последуйте совету Дениса Брилева, приходите к патриотам. А для Дмитрия Никишина: не спешите выносить зловещий диагноз по отдельным симптомам. Донецк хоть и болен, но не безнадежен. Отгородиться легче всего.

Инесса Доленник. Женя, я понимаю, что Вам очень больно. Но Вы сделали все, что могли. Спасибо Вам за Поступок.

Олена Мазур. Таких филфаков много, к сожалению. Ученый совет моего херсонского «выша» — тоже порядочный совок. Надежда, в основном, — в студентах. Не всех, но, в херсонском случае, в большинстве. Спасибо, Женечка!

Nathalie Beltchenko. Восхищаюсь тобой, Женя!

Алла Грішило. Смілива дівчинка! Бережи тебе Бог! А Любов все одно переможе))))

Евгения Бильченко. Коллеги, спасибо за все проявления эмоций – многое читать просто не успеваю – выйду к ночи в сеть. Ничего, я общалась с сепаратистами – и буду дальше общаться – надо как-то останавливать это безумие, — и хотя слово на войне выглядит смешно, но других способов у меня нет. Красота искусства иногда действенна там, где аргументы смешны. СЛАВА УКРАИНЕ. Скучаю.

Владислава Ильинская. Неудержимая ты моя, держись, пожалуйста! Люблю! С тобой!

Ольга Кушлина. Храни, Господи. Только одно оружие: любовь и Слово. Разве его иного не знаем. Хожу по Питеру с сумкой «I love Kyiv».

Юрій Ляшенко. ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ – БЖ. ЖЕНЕЧКА…

Олена Мазур. Да, героиня в фенечках ))) Но от этого не меньше героиня.

Olga Dmytrenko. Женечка, если я когда-нибудь, хоть чем-нибудь могу тебе помочь, быть полезной, ты только скажи.

Моника Спивак. Женя, как хорошо, что Вы выбрались невредимой (физически). И репортаж очень хороший. Пробирает до слез и мурашек. Как плохо то, что все так сложилось. Я все время сейчас думаю: может ли эта зараза излечиться? Могут перестать стрелять, да… Но люди, опоганившие себя ненавистью, впустившие в себя бесов… Может ли все стать так, как было прежде? это и для Донбасса и для России актуально. Ужас. Обнимаю, Моника.

Иван Шолохов. «Наблюдаю интересный конфликт энергий в душах местной богемы: очарование красотой слова вступает в противоречие с отвращением к моей гражданственности». – !!!… вот так я и обнаружил себя заочно причтённым к лику донецкой богемы)))

Евгения Бильченко. Ваня, у нас – особый случай ) Это прекрасно. Боже, как вы наивны и прекрасны, оппоненты мои, просто прелесть ) Я не иронизирую. Уже. Уже – нет. Знаю слишком много изнутри, чтобы иронизировать. Храни вас Бог.

…………………………………………………………………………………………………………………………………………………….

Акт 5. РАЗМЫШЛЕНИЯ КАННИБАЛА

После сытного дружеского ужина, брутально икнув и плотоядно оскалившись, каннибал предался размышлениям.

Завершение сезона вышло нельзя сказать, чтобы необычным, но в лучших традициях нашего театра. Успеху способствовал как автор – яркий и знаковый, так и слушатели, благодарные и неравнодушные. Вопросы задавались интересные, тестирующие, обсуждение получилось насыщенным, содержательным, хотя и не особо дискуссионным. Все сошлись в том, что автор, безусловно, талантлив, не обсуждалось и его право на имидж и гражданскую позицию.  Вопросы в основном вызывала сама позиция, но было бы странно, если бы было иначе.

Не обращая, по своему обыкновению, внимания ни на титулы, ни на регалии, не отвлекаясь на внешние сценические и антуражные эффекты, донецкая публика задавала, в сущности, свой всегдашний вопрос: кто ты, человек на сцене?  Действительно поэт или талантливый иллюзионист? Действительно что-то знающий или только многознающий?

Дополнительные смыслы этому вечеру придавал социально-исторический контекст: наступившая в стране несвобода (после борьбы за свободу) и настигший страну раскол (после демонстраций за ее единство).  Ожидалось, что в обстановке честного обсуждения удастся прояснить то, что остается затемненным в форматах митингов и ток-шоу и что невозможно на политических концертах, перфомансах, флеш-мобах и т.д.  Была надежда проверить и поверить, что диалог в стране возможен.  Именно диалог, двуединство несовпадающих позиций, а не перестрелка репликами или декларации унитарности.

Пока шло общение, казалось, что диалог состоялся.  Звучали вопросы и ответы, которые потом можно будет обдумать и осмыслить.  Произносились имена и цитаты, которые воспринимались как пароли, отличающие своих от чужих. Разделяющие баррикады стали казаться бутафорскими, условными или даже несуществующими.  Но, как поется в одной донецкой песне, оказалось, что показалось.

Обнаружилась баррикада более фундаментальная, чем противостояние запада и востока, чем противоборство правых и левых, чем противоречия либералов и консерваторов, романтиков и реалистов, авангардистов и традиционалистов, пижонов и ватников.  Обнажилась старая, как мир, и коварная, как демон, противоположность – между правдой и истиной. А под ней, еще глубже и грубее, открылась трещина, нет, пропасть, забытая, заболтанная, вечная – между правдой и ложью.

Мы разделены, и это естественно. Мы разделены по разным и очень многим признакам – не только политическим, но и социальным, культурным, этническим, психологическим, биологическим, профессиональным и т.д. Различия нас разделяют, но они же нас и объединяют – в разные группы, объединения, партии, классы, нации, государства и т.д.

Иначе устроен поэт. По-человечески он тоже разделен, но он знает и способен выразить то, что вне этих различий. Он может использовать свои поэтические возможности, чтобы выразить свое человеческое отличие – мнение, позицию, манеру и т.д., но для поэзии все это не важно, как не важна для луча призма, через которую он проходит. У поэта нет мнения, у него есть истина.

Мнения – разделяют людей, истина – разделяет человека. Мнения – следствия человеческой ограниченности, но усилие понять другое мнение размыкает личностные границы, расширяет человеческое сознание. Истина же проявляется в человеке как духовная безграничность, противоположная и ограничивающим ее мнениям, и искажающей ее лжи.

Поэтическая ложь считается простительной. У нее тысяча оправданий – эстетических, художественных, культурологических, психологических, психоаналитических и т.д. Но бывают моменты, в жизни, в истории, когда лжи становится особенно много и потребность в истине становится особенно сильной, и тогда ложь остается без оправданий – просто ложью.

Почти сто лет назад почитаемый в Донецке философ Михаил Михайлович Бахтин в самом разгаре гражданской войны опубликовал небольшую статью – «Искусство и ответственность». Об ответственности художника за свой дар. О единстве искусства, науки и жизни, которое должно состояться в единстве личности. Сейчас, во время новой гражданской войны, ответственность поэта, ученого, политика, журналиста, каждого вменяемого гражданина снова становится жизненно важной.  Именно об ответственности и спрашивали донецкие читатели киевского поэта на вечере, где мог состояться, но так и не состоялся их диалог.

Наверное, это были болезненные вопросы, задевающие за живое, если они вызвали защитную реакцию.  Это как бы понятно. Но надо понять и тех, кто их задавал.  Отбросить высокие аналогии («Синедрион», «Бродский»…), отказаться от черной риторики («травля», «психоз»…), оставить только правду и ничего, кроме правды.  И тогда, может, откроется истина, которая и сделает нас по-настоящему свободными.

А.К.

Артем САМОЙЛЕНКО: презентация сборника стихов (19.XI.2013)

Аргелл присутствовал только наполовину. Женская его часть оставила вместо себя таинственное сообщение о появлении красной луны, заблокировашей дверь в литературный вечер.

 

Артем Самойленко:

- Этот сборник мы уже презентовали в Питере и Москве. 6 октября — в Донецке. Потом были Харьков, Запорожье, Днепропетровск. Сборник несколько сумбурен по содержанию, но позже мы подойдем к компоновке текстов более осознанно. Я постараюсь прочитать несколько стихов Геллады. Читать чужие стихи проще, чем свои, поскольку, читая свои, приходится оправдывать то, что ты написал.

А. Александров: много времени уделяете чтению сетевой поэзии?

- Сознательно я начал писать полгода назад. Мне важно знать, кто как пишет, на кого-то равняться. Бывает, что читаю, но не слежу. Участвую в еженедельном конкурсе в социальной сети Вконтакте, но не ради победы, а чтобы мои стихи читали.

В. Верховский: есть отклики о вашей поэзии?

- В Днепропетровске все было просто потрясающе.

В. Верховский: а какая аудитория?

- В основном, 25-30 лет. В Днепропетровске аудитория ликовала, я что-то смешное читал. И на поезд провели, и еды с собой дали. Реагируют хорошо.

В. Верховский: а можете здесь что-то смешное прочитать?

 - Так я уже читал. Просто у меня нет с собой таблички “Смех”.

Е. Мирошниченко: Можно ли провести аналогию между стихотворением “Писающий мальчик” и таким сетевым явлением, как Луркмор? Писающий мальчик — это сетевой тролль?

- Писающий мальчик — это журналист. Я не говорю, что все журналисты плохие. Есть и приличные люди, которые умудряются писать не под заказ. Был случай, когда я участвовал в кастинге на озвучку одного мультфильма. Там были журналисты, и я рассказал им, что несколько месяцев работал в театре детской сказки. Без особого интереса, надоело — и я ушел. Потом вышла статья, в которой мне приписали неоправданные заслуги и слова, которые я не говорил. Хорошее вранье — тоже нехорошо. 

В 11 лет я был рьяным коммунистом и пионером, хотя это было в 2000 году. Я писал тогда четверостишия. Что-то вроде

 Закрой за собой дороги в пекло шлюзы

В мире грохот грозного свинца

И красная звезда Советского Союза

Поднимет мертвеца и молот кузнеца

А. Александров: как относишься к творчеству Е. Летова?

- Не скажу, что положительно.

Ю. Мавродий: а что значит — 6 месяцев сознательного творчества?

 - Я — человек производственного характера. И, чем бы не занимался, стараюсь поставить все это на поток. Я не могу писать и работать один. Раньше я писал по наитию, а потом понял, что есть смысл поэтически формулировать свои мысли и желания. Год назад я бы вообще не сказал, что это стихи. Читал Евтушенко и Гумилева и думал, что на этом поэзия закончилась. Бродский меня не впечатлил. Вообще по жизни я больше музыкант. Через музыку я могу все понять, а через поэзию — не все. Стихи я пишу как партитуру, опираясь на то, как буду читать. 

 Ю. Мавродий: непременный атрибут поэзии — выступление?

 - Я не могу писать в стол. Мне это неинтересно. 

 И. эль Ворон: как вы относитесь к Маяковскому?

 - Думаю, он закончил жизнь самоубийством, поскольку понял, что его никто не любит. Я вот очень зависимый от чужого отношения человек, и, если бы я понял, что нет никого, кто бы относился ко мне положительно, было бы очень тяжело. 

 И. эль Ворон: тяжело любить замужнюю женщину, живущую за стенкой. 

 - Это скорее было подстегиванием к творчеству, чем трагедией жизни. Я на него не равняюсь. Кое-что я читал, кое-что нравится. Я люблю поэта-песенника Илью Александрова, нравится творчество Маргариты Пушкиной. 

 И. эль Ворон: в другом стиле не пробовал писать?

 - Раньше пробовал писать более “классически”. Было полезно как опыт. 

 Аня: где вы учились?

 - Здесь и учился, на отделении украинской филологии. Потом понял, что в нашей стране не получится заниматься научной деятельностью и перешел на заочку, заниматься практической и производственной деятельностью. 

 А. Чушков: а что, в другой стране получится заниматься украинской филологией?

 - Да. В Канаде очень много наших филологов и историков Украины. Большинство наших хороших учебников создано из работ украинских канадцев. Там на научную поездку в Киев дают деньги, в отличие от наших. Там намного больше знают об украинском языке и литературе, чем здесь. 

 Ю. Мавродий: как вы познакомились с Гелладой? На этот момент вы уже были поэтами?

 - Это было чуть больше года назад, в клубе Телеграф. К сожалению, 28 мая этого года он закрылся. Там Геллада организовывала разные литературные мероприятия. Я пришел туда “арт-директорствовать”. Проходило мероприятие “Поэты в красных носках”. Я предложил ей сделать прозаический вечер. Слово за слово… Сначала ее творчество было для меня черт знает чем. Я читал Евтушенко, Гумилева, Бродский казался бахнутым на всю голову, и до сих пор местами кажется. И тут Геллада со своим постмодернизмом. Для меня реализм был новшеством! Отстал на полтора века… Она на меня очень сильно повлияла, я понял, как это работает и начал “штамповать”  и “сверлить”. Повторюсь, я человек производственный.

 И. эль Ворон: аппарату нужно электричество. Никто на свете не знает, что такое электричество и как оно работает. 

 - Я пишу тогда, когда надо. Писать для себя? Это что, я никому не нужен?

 А. Александров: где вы работаете?

 -Это реальная продукция. Фотографии и рамки для памятников. 

 Голос из зала: гробовщик?

(смех)

 - Я работаю в цеху, и это намного интереснее, чем сидеть за компьютером. Я провел за ним четыре года. Механизмы интереснее. Денежный сезон у нас весной, через неделю после Пасхи. Осенью спад, зимой почти ничего нет. 

 Ю. Мавродий: о смерти ничего не писали?

 - Да чего о ней писать! Надо будет — напишу. Но об этом деле — только за очень большие деньги. 

 ОБСУЖДЕНИЕ

В роли песочных часов — айфон.

 

А. Чушков

В Артеме Самойленко есть здоровое начало. Изначально, наверное, только оно было, а потом добавился постмодернизм. Современные поэты пишут только о себе. Артем Самойленко пишет не только о себе. Не безнадежен.

 

Филологические барышни Алина, Алена и Надежда

-    Мне понравились ваши герои. Но ваши стихи напомнили мне рассказы. Хорошо, что есть не только ритм, но и рифма. Ощущение теплоты. Атмосферно. Стихи вашей спутницы тоже понравились.

-    Понравилось, но ничего гениального. Может, вам прозу писать?

-    Гражданская лирика понравилась больше, чем любовная. Ваши стихи предназначены для концертных выступлений.

 

Максим

Понравились стихи про дорогу и дезинформацию. Представил мальчика не только в массовой информации, но и в качестве зрителя.

 

Анатолий

Замечательные стихи, особенно про сумасшедших. Напомнило творчество Маргариты Пушкиной.

 

В. Верховский

Мне ваше выступление понравилось, и я попытаюсь обосновать это научно. Как известно, есть человек-паук, а в Донецке проживает человек-наотмашь. Это Александр Чушков. Как скажет, так скажет. Как припечатает — так припечатает. Две недели назад тут выступала поэтесса, и А. Чушков с присущей ему прямотой и убийственной точностью назвал ее поэзию женской. Что он имел в виду? Когда говорят «женская» — это для того, чтоб не обидеть. Это эвфемизм, иносказательность. Чтоб не сказать,  что это не стихи. Вот что такое женская поэзия. Ваша же поэзия — мужская, она такая,  маскулистая и мачистая, из чего я делаю вполне логичный вывод: если женская поэзия — это плохо, то мужская поэзия, отличная от женской, — это хорошо. Конечно, выступление ваше — яркое, если не вникать в тексты. Да и вникать, на мой взгляд, это лишнее. У вас актерское дарование, вот чем вы берете. Такая фактура! Такой голос! Вы в церкви петь не пробовали? Что было бы с хористками! Они б не попадали в ноты, для начала…  

И последнее. В вашем выступлении — некоторая нетерпимость, гомофобные нотки. Я к этому отношусь с пониманием и состраданием, хотя этих людей жалеть не нужно, они такие же, как и мы. 

 

Ю. Мавродий

Пафосность при чтении стихотворений, актерская игра. Мне немножко это мешает, такое стремление к эстрадности может перерасти настоящее творчество. Может, у вас родится что-то более глубокое. Насыщенная образность Геллы чем-то напоминает Аню Грувер. Вы мне нравитесь больше. Люблю простоту, ясность поэзии.

 

А. Александров

Я согласен с Чушковым. Ты небезнадежен, стоит продолжать. К сожалению, терять вам с Геллой нечего, и поэтому вам могут повредить те дикости, которые вы периодически совершаете: продажа сборников, ужасные события с диск-жокеем, конкурсы, экспромты с чтением стихов друг другу. Вы не можете оскорбить поэзию, потому что вы пока с ней еще не встречались. Но надежда есть. Постарайся запомнить две вещи: не существует гражданской лирики, это как честный народный депутат, выражение, лишенное смысла. И второе: поэзия — это не искусство говорить и голосить, не писать, это прежде всего искусство слушать свой родной язык.

 

И. эль Ворон

Рифма, конечно, в стихах должна быть. И может быть любая, а может и не быть. Главное, чтобы был смысл. Сейчас есть много поэтов, которые пишут стихи без смысла. Пиши дальше. Как можно оскорбить поэзию? Можно оскорбить поэта, плюнув ему в лицо и полив грязью. Но поэзию? Были обэриуты, было множество тех, кто писал по-своему, совсем не так, как он. Я состою в одной организации, и наш начальник никогда бы вас не напечатал. Он бы сказал: извини, это записки сумасшедшего. А я говорю: браво! Пишите такие записки.

 

Александра:

Спасибо

 

Е. Мирошниченко

 

Время подвести итоги. Если бы я находилась в зале, я бы сказала нечто другое, но сегодня  стол Александра Александровича призывает меня отметить следующее: в вашей поэзии чувствуются плотность и иерархичность. Это письмо в духе времени. Сейчас поэзия потеряла сакральный статус. Это неплохо, поскольку мы выходим в нечто вроде средневекового японского феодализма, когда аристократы встречали утро со стихотворением, посвященным какой-нибудь Фукуро-сан. Вы нашли свою Фукуро-сан, и это радует. Сейчас, когда человек уже не борется с хаосом окружающей действительности, а полеживает на диване, он нуждается в чем-то пасторальном и живом.

  

А. Самойленко

Писать о себе — глупо. Это никому не нужно. То, что я делаю — это эссе в стихах. Сакральная поэзия умерла, она не актуальна. Все искусства потеряли свою пафосность. Мои тексты пишутся как партитура и призваны задевать слух и зрение зрителя. Человек, вышедший перед людьми на публику, не поэт, а артист. Если он не артист, то его не будут слушать. Мы живем в мире товарно-рыночных отношений. Лучшие выходцы из художественной артели были артистами. Миссия поэта — говорить то, что знает народ.

 

А. Александров

Может, ты все-таки безнадежен?

 

А. Самойленко

Может быть, я слишком масштабный по своим суждениям человек.  Я считаю, что все должно быть поставлено на поток.

 

Манипуляция  и скрипт Е. Мирошниченко

 

Стихи Артема Самойленко:

 

Резюме

 

Попросту не вижу непреодолимых препятствий для достижения цели.

Привык говорить прямо, без лести, расставляя по ходу письма точки над «i».

С унынием борюсь агрессией. Спасаясь от боли, сухой подбородок брею.

И, хоть убей, не сдамся — с одним королем против шестнадцати пойду на вы.

Если возьмусь за работу — выполню в кратчайший срок,

Потому что выше неизбежных потерь ставлю практический результат.

И мой злейший враг — не болезнь, а моральный сноб,

Который найдет смысл в подставлении левой, вместо ответных атак.

Так ответьте, рьяные бойцы безвольного фронта,

Неужели лучше молча ждать, когда можно с напором вперед идти?

Ведь сосед ваш погибнет в пожаре бесповоротно,

Когда вместо спасения «ближнего», вы бежите звонить 01.

 

Посвящается творческим

Покоробило, покорёжило каждого,

Кто решился на славу заживо.

Всех до единого обласкали премиями

И посыпали сверху лаврушкой:

Кому-то досталось деньгами,

А кому-то — надписью в нужнике.

Но не воротятся, не оплатятся

Слезы бьющего о палец палицей.

Каждый день бумагомаранием

Портит он четверть куба дерева,

Каждый божий день, взял за правило,

Побеждать славой царство кощеево.

Благородится алмаз гранями,

А река — водами талыми.

Так и мученик самонасилием

Производит на свет творение.

И потом уж скажут ценители:

«А вот это — легко написано!

Как по маслу писалось, видимо,

А поэтому и нетленное».

  

О сказке

 

Когда в детстве открываешь сказку, просматриваешь любимый мультфильм,

Когда немного позже в голове сами сочиняются истории про победы над полу-сторожевым драконом…

И тут вдруг оказывается, что ты сам уже кем-то давно любим.

И принцесса твоя через парту сидит. Знакомо?

А потом, через много лет, этот кто-то с тобой слушает Мендельсона.

И с любовью близкие скажут: «Взрослей», мол, настали твои самые счастливые в жизни будни и бредни.

И еще погодя, ты поймешь, что конечно, когда-то убил дракона задорно,

И принцессу спасал, но когда-то еще до рождения.

  

О главном

 

Вот и расскажешь, как там хорошо, где нет меня.

На запачканной высотками мощеной улице до сих пор растут подаренные мной цветы.

Только вспомни, что тогда возле драмкружка мы не налима, а по сто пятьдесят махнули, продав линя.

А вообще, конечно, даже между бетонными плитами, как ни замазывай край, все равно остается стык.

Мы с тобой долго ходили под руку по дороге и смотрели по сторонам – 

Авось, что-то случится с миром или с нами случится что-то?

И молчали оба – до крика, и никто тогда не сказал:

«Отношения – это не пытка, отношения – это работа».

 

 От Фиджи до Гринвича

 

Два калабаса и горячий, как кровь, матэ

Обжигает гортань, просмоленную до черноты.

С нами левой рукой поднимают бокал супостаты.

Супротив за столом млеют ангелы и заснул в оливье богатырь.

И нам будет мало две тысячи верст проехать туда и обратно,

Чтоб до сдоха насытиться близостью, наклоняясь у каждой сосны.

Для черчения нам не нужны ни масштаб, ни циркуль, ни ватман,

Когда мы проектируем мост через время, звезду и Стыр.

Нам насыплют карманы золота, снарядят и мечом, и луком.

В каждом доме, где мы проснемся, зацветет на окне Иггдрасиль.

А мы вместе поем вполголоса: «Да любите уже друг друга!

Мы прошли от Фиджи до Гринвича, чтоб из небыли сделать быль».

  

Верю

 

На одной из рыночных площадей умник вопил спозаранку о сплошной несправедливости.

А слушали его так, что у каждого стоящего под помостом поместилась бы банка во рту.

И кричал он во всю глотку, что кругом бандитизм и преступность еще вырастет,

А во всем виноват, мол, самый главный начальник, который сидит где-то там наверху.

 

Пополудни я слышал как двое, распивая спиртное, разговаривали друг с другом в парке на лавочке.

Один из них был одет в полушубок, а второй – все бы ничего, но в шапке-ушанке, не смотря на июнь.

И вели они свою речь о каких-то  – я так и не понял – хорошо живущих «тамошних»

И постоянно проклинали жителя неба, который якобы их «жисть» не туда повернул.

 

На закате мне повстречался отряд молодых бритых, крепких бойцов.

Из тех, кто каждый подъезд превращают в спортивный дзот.

И один из них чванился, что разбил кулак, объясняя, что мертв саваоф

И что это доказывает, что всевышнего нет, ну а если есть, то он – крот.

 

Поздним вечером я вышел на свой балкон и вдохнул прохладной Луны аромат,

Полный шелеста новых мыслей внутри, а с улицы – звонких детсадовских голосов.

И слегка зажмурившись, улыбнулся,  глядя на старушку в цветном платке, а рядом – беснующихся ребят.

В голове проявились две фразы: одна – «Бог есть», а вторая – «Бог есть Любовь».

  

О несчастье

 

Мне кажется, что падшие ангелы встречаются среди нас довольно часто.

Не реже можно увидеть и тех несчастных, которые попадают под их влияние.

Для человека, повстречавшего личного сатану, 

Окружающее рисуется блеклыми красками.

Он по асфальту толкает груженные снегом сани,

Потеет так, что спину не разогнуть.

Бедный настолько одержим бесами, 

Что в родных, друзьях и приятелях видит пустое вранье, фальшь и еретиков.

Он при виде близких какой угодно: улыбчивый, яростный, хмурый, но только не весел.

Ни хоромы, ни малосемейка, ни небо ему больше не кров.

Ни вода, ни водка, ни сигареты

Не утоляют жажды просто по-человечески жить.

Нет комфорта в прохладе быть или быть согретым,

Ему все равно за что драться — платину, золото, бронзу или пирит.

И больной душевным недугом не раз был брошен,

Сам не раз рвал неистово псевдолюбовную связь.

Горько мне наблюдать за теми, кому уже тошно

Падать ниже и ниже и все же бояться упасть.

 

О прошлом и будущем

 

За двадцать лет успел автостопом объездить полсвета.

Также обставил квартиру подарками вычурней некуда.

Прожил лет десять со спутницей жизни в гастролях,

Вел себя, как подобает особам неизэтогомирным — наплевательски и некорректно.

 

Взявшись за живопись, небо раскрасил зеленым,

В песне своей прославлял обязательно страсть и порывы.

Из всех площадок концертных, предпочтенье отдал переходам,

А из попутчиков нравились те лишь, кто серой массой гонимы.

 

Всем говорил, как в дороге расправились крылья,

Как обнаружил в себе волка с лошадью помесь.

В общем, все счастье, что можно позволить, в моей жизни было.

А ведь хотел я всего-то машину, квартиру и должность.

Тем, кто играет в жизнь, посвящается

 

Кирпич, говорят, не падает на задуманное Всевышним архитектором место просто так.

Ходит молва, что молния бьет специально отобранных небесной комиссией индивидуумов,

А я бы сказал – зря!

 

Есть немного, буквально миллион-два  недоличностей, которые за компанию курят табак,

Которые пьют шеридан и хеннеси, не покидая  привычного ложа Калигулы,

Которые шепчут однополому любовнику на ухо: «Жизнь – игра…»

 

Вот этих героев ночного шоссе собрать бы вместе в двенадцатом году на «Титанике»

Или, того лучше,  в «Аполло-13»  утромбовать и – вперед, товарищи!

А еще бы я глянул с их участием «Танцы на льду» по февральской Ладоге

И улыбался бы незлобно при этом, а так – загадочно.

 

Вот оно, прошлое наше и будущее —

В прожигании денег и тела  в солярии.

Давайте же протащим через всю жизнь ярмо, чтобы отдыхали лучшие,

Те, кто пока мы живем, просто в жизнь играли.

  

О доме

 

А ведь раньше я не задумывался над вопросом, люблю ли я свой дом…

Прокатали в малолитражке по расстоянию четверть Земли, 

А по сути — по кругу пару раз по пятьдесят городов.

Был ночлежкой детсад и в палатке бывало мелькали дни:

Днем со скуки считали ворон, а ночью — сов.

Когда свыкся с ездой, перестал смотреть на полосатые квадраты полей.

В ушах поет Градский, во рту сигарета, дым пускаю в приоткрытое дверное окно,

Смотрю на линию горизонта в пять утра, моргаю — и Солнце уже завершает день.

Я заметил, что время идет ровнее да и жить проще, когда не мной, а кем-то все решено.

А через четыре месяца я в очередной раз вернулся домой, 

Погулял по парку, знакомому с детства, 

И решил, что больше не хочу уезжать.

Я как будто бы посреди лета вдруг проснулся весной,

Нашел, наконец, свое место,

Увидел в пустыне сад…

В общем, теперь в моей руке перо, рядом чашка некрепкого кофе и за окном закат.

И честно говоря, дома мне настолько здорово, что даже не думаю про «потом».

Наверное, каждому, кто хоть раз покидал вотчину, главное однажды вернуться назад.

А ведь раньше я не задумывался над вопросом, люблю ли я свой дом.

  

Докатились, ребята!

 

На водонапорной башне стоит писающий во все стороны мальчик

И он не какой-нибудь там фонтан.

Он – самый что ни на есть настоящий,

Живой, только крученный, как ятаган.

 

Мальчик, не стесняясь, поливает жидкими экскрементами всех,

Кто проносится мимо него:

Тех, кто ходит по улице полуодетыми,

Кто садится в хэтчбэк,

Кто спешит в метро.

 

А также он не упускает возможности помочиться в свой пьедестал,

Хотя из него черпают влагу и праведник, и грехотворный кагал.

 

Мальчик ухмыляется так,

Словно от его действий по всей округе, ну, просто рощами расцветают акации!

И в веселье поет, соединяет процесс писанья с танцами –

Да, на творчество он богат:

Уже и не просто ссыт, а выписывает эссе абзац за абзацем.

Вот такой производственный старт

У средств массовой дезинформации.

 

А прохожие жадно пьют,

Даже домой уносить воду в бидонах стали

И мальчик испускает новый салют

И рисует нули крестами.

  

Пешком

 Что вы,

расплесканные стаканы,

знаете 

о 

прокуренности купе?

Что вы

заладили об Испании,

саммите

всех европейских пней?

Ко мне 

подошла

нищенка 

в переходе

и говорит:

«Сыне, 

подай на хлеб».

Что ж я, 

юродивей, чем уроды,

жрущие

барбитураты

в рассвете

лет?

Я 

положил

в ладонь

два целковых.

Буркнул: «Прости, мать,

но больше 

нет».

И 

почесал

домой

пешкобродить.

Только

хватило бы

сигарет.

 

Авторское

 

Я продаю рукописи своих стихов,

Стоя возле крупного книжного магазина.

Заходящие внутрь сводят к носу нервную бровь,

Выходящие хмуро проходят мимо.

 

Продавец, ухмыляясь, вертит рукой у виска,

Подмигивая покупателям в мою сторону.

Я же спокойно протягиваю каждому пол листка:

Мол, ознакомьтесь, отдам очень недорого.

 

Но посетители книжного предпочитают печать:

Типографские феромоны, полноцвет обложка –

В общем, все, что притягивает читателя.

 

Я же упорно пишу, чтоб потом продавать..

Достаю карандаш, чиню его ножиком,

Вывожу новые закорючки старательно.

 

А во всем этом есть место творчеству и интриге.

Правда о ней не знают продавец и его покупьё:

Из магазина того каждый первый уносит с прилавка книгу,

Над заголовком которой написано имя мое.

Стихи Геллады Самойленко: 

 

Освяти меня в Пасху, как косы десятков верб 

Давай по-простому: у нас есть стихи и забытые богом души.

Мы моем посуду по очереди, забываем выносить мусор.

Я наелась твоих цеженых панихид. Не зарывай чувства.

Наши дела – отлично, а станут – еще лучше.

Не укорачивай амплитуду. Я научу тебя жить без денег,

Я скоро приеду домой. Пожалуйста, просто поверь мне.

Черт возьми, у нас будут самые лучшие дети,

Дорогие машины, квартиры в столичных высотках.

Только вынь из себя пропитанный желчью вертел,

Убери указательный палец от кнопки «обратная перемотка».

Нагрей молока и вылей на лимфоузлы.

Нашлись дураки: мало того, что невежды, еще и злы.

Не протиснуться между. Пожалуйста, не каменей.

Вынь наушники и услышь меня. Хватит заклинать змей. 

Ты увлекся. Они лгут тебе, а я говорю только правду . 

Освяти меня в Пасху, как косы десятков верб.

Ты умираешь стоя, что немногим лучше, чем падать.

Я – посредственный ангел, но есть у меня святое,

Что не расхристать многорукой слепой толпе. 

Я рожу тебе сына. Мы научим его побеждать,

Поступать красиво, не очерняя совесть. 

Мы дадим ему имя, лучшее из имен.

И научим его говорить так, что в каждом слове

Будет величие древних, как мир, икон. 

Мы научим его выбирать пару по себе,

Скалить зубы так, что молва захлебнется страхом, 

Мы поместим в его глаза негасимый свет,

А в железную волю – крепость дворянских замков.

Освяти меня в Пасху, как косы десятков верб.

Ты умираешь стоя, что немногим лучше, чем падать.

Угадай, кто в решающий миг свои руки подставит,

Угадай, кто тебя защищает тогда и теперь.

 

 

 

Соло плацкартных хроник

Как по мне, ничего нет на свете лучше, чем

каремат, гитара,переход подземный

и глинтвейн в термосе,

Недооперный вокал и загорелое тело в пеплосе.

Мне почти наплевать, какая погода накроет землю,

знаю: крыша над головой будет,

и по заслугам людям

воздастся всем.

Нет лучше чуть тронутых трещинками любимых губ

и билета на Край Земли в один конец,

купленного на последние деньги.

Я всегда хотела сказать тебе, Друг:

ты — мразь, паскуда, пропойца

и однозначно по всем фронтам молодец

(пятна есть даже на солнце) -

ты добился всего, не пытаясь бороться с ленью.

Эта сволочь, как твой персональный меркурий, как серафим,

окрыленный не знаю чем, под какими средствами,-

мчит со скоростью света сквозь пламя, воду и дым,

разбиваясь о вечную молодость и неизбывное детство.

Если каждый плацкарт — это дом,

каждый чай — как нектар богов,

а случайный попутчик — учитель, каких поискать,

я — смиренный аккомпаниатор твоих одиссей,

рядовой фарисей,

пионер-поселенец, который готов

начертать и расцветить твой вечно алый закат.

  

Рыцарь и Лорелей

нас видели мирно плывущими вниз по течению рейна 

(рыцарь и лорелей) 

все видели, как на пикадилли мы танцевали вальс 

и в ленинском мавзолее усопший тоже заметил нас 

все слышали, как в ла-скала а капелла мы пели в два голоса аlbinoni аdajio 

столько всего впереди. а когда мы все это успеем – не спрашивайте. 

мы целовались посреди площадей специально у всех на виду 

я в одном флаконе царица твоей пальмиры и ремарковская жоан маду; 

целовались взасос, как голодные, мокрые, 

вздернуты на грубо сшитой петле 

Я даю тебе слово свариться с тобой 

в одном 

и том же 

котле; 

мы целовались, кусая друг друга до боли, что кровь затекала по подбородку за воротник; 

ночевали-дневали, давай поженимся, что ли, 

пусть не на вечность, 

тогда 

хотя бы 

на миг. 

 

 Мой Пилат

Если хочется вырвать с кишками рукописи стихов и сожрать их, что делать?

И заречься писать, если множить свое словоблудие надоело?

Если бросить кривить душой и признать, что не надоело, а разорвало,

И мясницки разделало тесаком на труху, на филе и сало.

Говорят, что в Америке трасплантируют донорское за плату.

Если так, то, продав все, что есть, хватит денег на откуп Пилата.

Он покинет Ершалаим, и уже в московских палатах

Будет новый квартиросъемщик. Не достославный. Не прокуратор.

 

Если внутренности решится продать Автор.

Если Штаты ему за сердце и почки заплатят.

 

Но, пока я пишу на постсоветском пространстве,

Зарекаясь писать, порчу желудок и печень,

Моему Пилату, наверно, придется остаться

С Га-Ноцри, собакой и болью в висках навечно.

РЕ и БРО. Венеция Анны РЕВЯКИНОЙ: эссе и стихи (8.X.2013).

 

Анна Ревякина уже хорошо известна в Донецке: она автор двух поэтических книг – «Сердце» (2011) и «Untitled» (2012), устроитель многих литературных перфомансов, хозяйка литературного салона «Кофе-кошка-Мандельштам», а еще преподаватель университета, кандидат экономических наук. Ее поэтический взлет оказался стремительным, как взлет ракеты. А стартовала она, если кто не знает, в нашем клубе – всего два года назад…

 

 

Анна Ревякина:

- Я честно признаюсь, что для того, чтобы этот текст прозвучал, мне не хватило одной ночи…

………………………………………………………………………………

 

ВОПРОСЫ

 

- Почему у воды нет памяти? (Е. Мирошниченко)

- Потому что я не верю, что у вещей, если у них нет нейронов, есть память. Я реалист и материалист. 

- Ты можешь представить, что живешь в мире, который неодушевлен, застывш и декадентен?

- Наличие души – не константа. Мы сами наделяем душами предметы, и себя тоже.

- «Мы» — это кто?

- Развившийся вид обезьян.

 

- Вы разделяете себя и свою лирическую героиню? (Ю. Мавродий).

- Я – Весы, и к тому же мне 30 лет, я умею юлить и ориентироваться в ситуации. Поэтому сегодня я буду говорить, что не разделяю. Но есть тексты, где меня нет ни на одну буковку, а есть кто-то другой.

- И кто это?

- Отвечу как экономист. У меня есть три вектора: 1) птичья тема; 2) мальчик (всегдашний) и 3) все, что связано с анатомией, биологией, медициной (это мои несбывшиеся мечты и надежды – до пубертата).

- Этот мальчик добрый или злой?

- Мальчик – добрый. Но иногда бывает злой.

 

- Зомби-апокалипсис у нас и в Европе выглядит одинаково? (А. Чушков).

- Нет, по-разному. В Европе удовлетворены базовые потребности. А у нас – пауки в банке.

- И мы тоже?

- Я не говорю про малые группы, потому что в них собираются люди в чем-то похожие.

- Почему в больших группах иначе?

- Мне кажется, их формируют СМИ. Не смотрите телевизор. Я вот с 2006-го не смотрю.

- А вообще – что это?

- Не знаю. Но где-то с 95-го в школах перестали преподавать русский язык. Когда я проверяю работы студентов, мне становится страшно. А иногда, на семинаре, когда мне говорят бред, я ударяюсь головой о парту. Потому что это реально страшно. Это и есть зомби-апокалипсис.

 

- Бродский говорил, что его поколение – последнее, живущее культурными ценностями. Вы согласны с этим? (Ира).

- Нет, я так не считаю. Нельзя оценивать поколение – надо оценивать человека.

 

- Меня всегда восхищали люди, которые умеют себя экстравагантно подавать… (А. Самойленко).

- Я тебя разочарую. Экстравагантность для меня – это набоковщина или маркесовщина. А для того, чтобы написать этот текст, я читала «Повести Белкина».

- А ты можешь себя проанализировать?

- Я могу себя проанализировать до кончиков ноготков, но вам ничего не расскажу. Я перфекционист. Я ссыпаю себя на бумагу, а потом разглядываю по песчинкам. И к каждой песчинке придираюсь.

- Маркесовщина – это как? (А. Александров).

- Это высший пилотаж прозы. Как и набоковщина…

 

ОБСУЖДЕНИЕ

 

Евгений Мокин:

- Выступления Ани – всегда праздник. Театрализованная постановка. А здесь, без декораций, было непривычно ее слушать. Но было интересно, серьезно. И никакого эпатажа – очень хорошо, удивительно и здорово.

 

Александр Чушков:

- Автор попросил не оценивать его текст как художественное произведение… А как оценивать? Как рассказ о Венеции? Послушав, у меня не возникло желания поехать в Венецию. Вообще, это редко кому удается – так описать, чтобы захотелось туда поехать. И Ревякиной это не удалось…

 

Артем Самойленко:

- А зачем человеку куда-то ехать? Тебе нужно было – ты и поехала. А если незачем ехать Александру, то, естественно, он и не поедет.

 

Полина:

- А мне, слушая вас, захотелось в Венецию…

 

Даша:

- Я вас очень люблю…

 

Алена:

- Проза мне понравилась больше, чем поэзия…

 

Алина Гальченко:

- Это потрясающе…

 

Гелла:

- Я восхищаюсь тобой… В своей прозе ты была намного обнаженнее, чем в стихах…

 

Л.Н. Толстой:

- Повести Пушкина голы как-то.

 

Екатерина Мирошниченко:

- Аня, ты же знаешь, что я поклонник твоей марсианской внешности, а не твоих марсианских стихотворений… Хотя сегодня прозвучали строки, которые меня зацепили: о том, как похоронен Бродский – в очках или без…

 

Арсений Александров:

- От себя лично я хочу сказать, что мне всегда почти нравились ваши стихи… О прозе я промолчу. Но я еще уполномочен зачитать короткое послание, которое мне для вас продиктовал дух Иосифа Александровича Бродского:

 

В мире столько людей не видали мою могилу,

А в унылых кварталах ветшают агитплощадки…

Несравненная Анна! Пожалуйста, гастролируй,

Гастролируй без страха, без отдыха и без пощады.

 

Юлия Мавродий:

- Ценю вашу честную позицию, что это не проза. Это не проза, а сочинение – о том, как я съездила в Венецию и как я осознаю себя как поэта, рядом с Бродским…

А в поэзии что-то есть. Только, мне кажется, чтобы возникла тайна – не нужно разгуливать в резиновых сапогах, а надо разуться и ступить босиком в воду… 

Да, и еще: Бродский – жив. Вот что самое главное.

 

Ира:

- Единственное, что я поняла, это вашу любовь к Бродскому…

- Нет, вы не поняли ничего. Там нет ни любви к Бродскому, ни привязанности, ни уважения. Я смотрюсь в него, как в зеркало. В Бродского-человека, а не в Бродского-поэта. Венеция и кладбище Сан-Микеле – это моя точка сборки (А.Р.).

 

Виктория:

- Спасибо, у меня было впечатление, что я была вместе с вами…

 

Анастасия:

- Слушая, была напряжена до максимального…

 

Анна:

- Что я почувствовала: Венеция – совершенно неживой город, с мертвыми людьми…

- Там только один живой – который на кладбище (А.Р.).

 

Костя:

- Мрачное ощущение…

 

Ксения Першина:

- Мне было интересно слушать. Хотя мешал ваш тон. Вы говорили об интимных вещах, но с такой напористостью… Возможно, это свойство вашей личности, и я попробую его принять…

Чтобы писать такие вещи (возьмем как образец, например, «Путешествие в Стамбул»), нужно, во-первых, увидеть какие-то ключевые моменты, а во-вторых, сделать ключевые обобщения. А для этого нужно пользоваться двумя методами – дедуктивным и индуктивным: иметь широкий культурный горизонт и, исходя из него, выбирать нужное и важное лично для себя, а потом это нужное и важное для себя уметь обобщить. А ваше эссе имело характер туристических впечатлений.

Мне кажется, вы проявили такую национальную черту, как чувственное отношение к могилам, к мертвым… Я понимаю, это очень эффектно, очень пронзительно – когда мы так близко сопоставляем мертвого и живого, говорим с могилой, подразумевая жизнь… Другое дело, насколько это близко тем, кто вас слушает.

Помните «Осенний крик ястреба»? Многие считают, что это вершина творчества Бродского и одна из литературных вершин вообще. Но еще важнее, что там изображено alterego поэта. Сюжет такой: ястреба уносит в такие высоты, где он уже не может жить, и его разрывает, и перья осыпают землю. Так и Бродский: он, с одной стороны, очень конкретен, очень онтологичен, очень включен в бытие, а с другой – он просто мега над этим всем… Поэтому мне кажется, что ваш диалог с ним не совсем адекватен.

И о стихах. Вы пишете плотно, интересно, ярко. Конечно, это многим нравится – это не может не нравиться. Но мне кажется, что вы подключены к определенному дискурсу современному. Я бы не отличила ваши стихи от, скажем, стихов Веры Полозковой. Это не уменьшает ваших достоинств, это только доказывает, что вы включены в современное направление.

Что касается самого направления… Понимаете, когда-то культура была «нечто большее», потом стала «я и нечто большее», а теперь она потихоньку переходит в «я», которое на «ты» — с Богом, с классиками, со всем миром…

 

Вячеслав Верховский:

- Я не знаю, с чего здесь началось, я опоздал, а когда пришел – сразу напоролся на вашу прозу. Что могу сказать? Ну, мне показалось (я не литературовед, не писатель – я просто живой человек), что это очень познавательно, информативно, местами очень тонко. Ну, не отнять у вас острый глаз, даже два. Вы видите то, что некоторые не замечают в упор.

В стихах – как мне, опять же, показалось – очень большое количество хороших строчек, явных и несомненных удач. В некоторых – концентрированный смысл, квинтэссенция. Много поэтических находок, мелких наблюдений, метафор…

Теперь о Венеции. Ну, лично для меня она всегда была болезненно притягательна и пока что несбыточна. Но спасибо вам большое, что вы туда поехали. Даже не за то, что вернулись, а за то, что поехали. И вот почему. Дело в том, что в Приморье недавно было страшное наводнение. Представьте, вода уже по краям крыши, обезумевшие животные плывут на матрасах надувных, люди на пригорке сжались – и гигантский транспарант (я сам видел в новостях):

 

ЕСЛИ НЕ ЕЗДИТЬ В ВЕНЕЦИЮ,

РАНО ИЛИ ПОЗДНО ВЕНЕЦИЯ ПРИЕДЕТ К ВАМ.

 

Так что, может быть, вы отвели от нас беду – всемирный потоп в отдельно взятом регионе… как когда-то – от города грешников…

Теперь о том, что меня чуть-чуть покоробило… Вот вы, человек веселый, легкий – а пишете о кладбище. Притом пишете так же, как все. Слова-то ваши, но русло уже давным-давно разработано другими. А хотелось бы не то чтобы что-то веселое, радостное, искрометное (это было бы дико – кладбище все-таки), а как-то совершенно по-иному. Не просто иными словами, а иными мыслями…

А еще мне показалось… Вот боюсь, что сейчас вас разозлю, и мое выступление будет напоминать картину передвижника Максимова «Приход колдуна на крестьянскую свадьбу»… (Смех.) Мне показалось, что ваше выступление, как кровеносными сосудами ткань человеческая, пронизано каким-то пафосом, несколько выспренним, с каким-то надрывом… И вот я думаю: а зачем этот надрыв, если, по большому счету, всё напрасно?

И это панибратство: «я и Бродский»… А когда вы сказали «Марина Ивановна», без фамилии, меня передернуло…

И вообще… Ну что вы прицепились к покойнику?  Что вы набиваетесь к нему в друзья? «Не соблаговолите ли, Иосиф Александрович…» Принесла ему петуньи, ушла, пришла… Заколебала!.. (Смех.)

Дальновидные великие, зная, что они уже на пороге ухода из этого мира в тот, просят (дальновидные, умные!), чтобы их прах развеяли, а кому не позволяют религиозные соображения, те говорят, чтобы их могилу тут же утеряли     

Но нужно выйти на хороший финал, чтобы вас не обидеть… Я все это вам рассказываю, а сам думаю: ну и дурак же я, что все это вам рассказываю. Потому что любовь – ее ж ничем нельзя регламентировать: что можно, чего нельзя… Потому что любовь – это болезнь, а вы ее больны на всю эту самую… (Смех, аплодисменты.)

………………………………………………………………………………

 

А.К.

23 ИЕРОГЛИФА: зажигают городские сумасшедшие Арсений АЛЕКСАНДРОВ и Екатерина МИРОШНИЧЕНКО (1.X.2013).

ОТКРЫТИЕ XXIV СЕЗОНА

 

Исторический факт…

 

…что Театр вольное филологическое общество прекратил свое существование в Международный день театра, а возрождается в Международный день цирка. И это не случайно: там, где цирк, — всегда смертельный номер. А тут и Катя подоспела, очень вовремя: будет суд.  Она права: в наших рядах нужна чистка.  А потому что наседают графоманы. Это ж только надо?! Посмотрите: на одного Рафеенко – сто Верховских, на одну Стяжкину – тех же Верховских, но уже все двести. Дальше отступать некуда: позади Кораблевник. Потому и суды. Потому и будут тройки, выводить за угол и расстреливать (оговоримся сразу: мера – вынужденная).

В общем, если цирк зажигает огни, значит – это кому-то нужно!

Но кому? И вот записка, из прекрасного далёка: «Я рад, что, наконец, начались у нас публичные чтения произведений наших писателей. Я думал всегда, что публичное чтение у нас необходимо». Подпись: Гоголь. В общем, как говорил, а не думал, уже не Гоголь: «Цели ясны, задачи определены. За работу, товарищи!»

Вы можете воскликнуть: «Полноте, сегодня не день цирка, а 1 октября, Международный день музыки!» — «Верно, — ответим мы, — но именно в этот день, 1 октября 1935 года И. Дунаевский завершил «Выходной марш» к фильму Григория Александрова «Цирк». Круг замкнулся.

Но даже если с нашими доводами вы не согласитесь, закрытие Кораблевника в день театра, а открытие его в день музыки – это тоже очень символично. Это знак. Потому что Кораблевник – это песня!

 

Члены Союза городских сумасшедших:

Игорь Бурмаганов

Петя Дурэпа

Иван Лупырь

Вольф Михайлович Пряха

Люся Безобразова

 

Пэры Пюры (члены Партии юродивых):

Василий Калистратович Шморгун

Гликерия Собачко

Мирза Абдужаборов

Меланья Карапузовна Свищ

Сестры Тулуповы, братья

 

1 октябрь, 16.45.

 

[В.В.]

 

 

23 иероглифа:

зажигают городские сумасшедшие

Арсений АЛЕКСАНДРОВ и Екатерина МИРОШНИЧЕНКО (1.X.2013).

 

 

Арсений Александров:

- Когда в начале 2004 года я первый раз выступал на Кораблевнике, я читал 23 стихотворения. В этот раз Катя Мирошниченко, не зная об этом, предложила мне прочитать тоже 23 стихотворения…

Сегодня мы будем выступать вместе. Каждую пару наших стихотворений Катя обозначила каким-то иероглифом.

Что нас объединяет?  Меня дважды в жизни отправляли на консультацию к психиатру.  Первый раз – директор школы, второй раз – декан факультета. Оба раза меня признали вменяемым. Потом я работал некоторое время в этой больнице…  У Кати муж психиатр и работает в этой самой больнице. Наблюдает меня в естественной среде обитания – каждый раз, когда я прихожу к ни в гости.

Насколько я могу судить о себе, у меня ярко выраженный синдром поиска глобального смысла. В таком случае, конечно, все эти иероглифы имеют очень глубокий смысл…

Я сейчас озвучу мысль, которая должна войти в историю «Коза ностры»: «Русская поэзия – это язык, на котором мыслит русский язык».  Поэтому когда я слышу Лигу суперновых поэтов, мне больно и хочется выть, потому что я чувствую, как страдает язык, заключенный в их вирши.

 

Екатерина Мирошниченко:

- Очень важно, что мы сегодня здесь собрались. Мне видится в этом символ возрождающейся донецкой культуры. Мы скифы и сарматы, в наших руках настоящее объединение общей силы духа.

Итак, 23 иероглифа и, соответственно, 46 стихотворений…

………………………………………………………………………….

 

ВОПРОСЫ

 

- Вам нравится поэзия друг друга?

- Я очень люблю стихи Арсения. Я знаю их лучше, чем свои. Он поэт. Он выходит на улицу – и у него везде поэзия, а у меня везде непоэзия… Поэзия для меня – это как прочесть символы вокруг. Если они заговорили со мной – я их вывожу в текст. А если не заговорили – я лучше пойду погуляю… или выпью… (Е.М.).

- Арсений, Катя для вас поэт или поэтесса? Признайтесь.

- А какая разница?.. Мне это пока не дано понять.

- А почему время – это баклан? (К. Гуменник).

- Это коан. Тут нет логики. (Е.М.).

- А пионер – это сосиска? (К. Гуменник).

- Пионер всегда готов, а сосиску надо приготовить (Кто-то).

- Арсений, как вы относитесь к творчеству Бориса Рыжего? (О. Миннуллин).

- Не слышал…  Я считаю, что поэтов должно быть как можно меньше. И стихов у поэтов должно быть как можно меньше. И важно, чтобы у поэта было одно стихотворение, которое можно было бы прочитать только один раз в жизни… Вся поэзия – об этом.

- Катя, а вы узнаете себя в стихах Арсения?

- Чтение стихов – это тоже дзен. Я очень просто думаю о стихах: торкают или не торкают. Меня стихи Арсения торкают. А что я в них узнаю – это уже десятое дело.

- Арсений, сколько вам лет?

- 31.

- Вы сегодня пришли не в кафе «Бард», а в аудиторию филологического факультета, и произносите слова «…», «…»… Вы считаете уместным употребление этих слов в таком месте? (А. Ревякина).

- Поэзия – это исполнение заветных желаний слов. Если то или иное слово хочет присутствовать в том или ином стихотворении и стоять рядом с теми или иными словами, то мы не имеем права его оттуда удалять. Насколько я могу исполнить заветное желание русских слов, настолько я русский поэт. (А.А.). 

- Кастрировать русский язык – это, извините, ханжество… (Е.М.).

- В моих стихах матерных слов на несколько порядков меньше, чем в обычной разговорной речи. (А.А.).

- Вы свои стихи редактируете? (Е. Омельченко).

- Ну, по-всякому бывает… (Е.М.).

- Свои стихи я редактирую столько же раз, сколько я их читаю про себя. А читаю я их бесчисленное количество раз. Каждый раз, когда я читаю для себя стихотворение, я его проверяю на подлинность. Если хотя бы один звук там не подлинный, я вам его не прочитаю. (А.А.).

- Каждое стихотворение пытается что-то выразить, какое-то состояние, ощущение, чувство. Поэтому каждое слово должно быть точным и стоять на своем месте. Вы этого принципа придерживаетесь, или вы об этом не задумывались? (Е. Омельченко).

- Конечно, мы никогда об этом не задумывались… (Е.М.). (Смех.)

 

ОБСУЖДЕНИЕ

 

Анна Ревякина:

- Стихи Арсения я бы определила так: «сельскохозяйственная лирика»…

 

Александр Чушков:

- Попру против маркетинга и похвалю автора: первые Катины стихи мне показались бессмысленными, но потом поперло… Про ясень и тополь хороший стих, чувство ярко передано…

Арсений вообще меня потряс. Я раньше ровно к нему относился, а сегодня понял, что это поэт. Это именно донецкий поэт. Так передал Донбасс, как Есенин передавал Рязанщину. Видно, что человек этим живет и дышит…

 

Алена:

- Я в первый раз здесь. Еще в прошлом году училась в школе, нас учили больше на стихах Пушкина, Лермонтова… Я в шоке…

 

Алина Гальченко:

- Я тоже здесь в первый раз. В том кругу, где я была, люди не знали, кто такой Чехов… Вначале мне было непонятно, но потом задумалась. Эти стихи о том, о чем я вроде бы знала, но не могла облечь в слова…

 

Александра Хайрулина:

- Я вспомнила, когда я первый раз пришла на Кораблевник: мне было 16 лет, я еще училась в 11 классе. Поэтому сегодня у меня вечер-ностальжи. Я очень рада, что мы снова собрались в стенах филфака, как когда-то, и снова в этой аудитории…

Я тоже не поняла начала, но не потому, что оно непонятное, а потому, что оно было смазано: Арсений так и не смог читать громко и четко.

Спасибо Кате – за концепцию, за иероглифы…

 

Ксения Першина:

- Катю слушаю не в первый раз. Впечатление, что вы умный человек, но с какой-то кашей в голове. Может, просто желание эпатировать, что-то придумать эту кашу и создает. Мне это напомнило группу «Пикник»: почитали какую-то эзотерику, встали на ходули, напялили что-то на себя… Но некоторые тексты мне очень даже нравятся – пробивается концептуальное мышление, т.е. единая картина мира, только непонятная, какая-то узкоглазая…

- Мифологическое сознание… (Кто-то).

- Мне кажется, до мифологического сознания оно недораздроблено.

- Я хотел бы вас всех уверить (если не верите, то хотя бы просто запомните – поймете потом): у каждого из нас – мифологическое сознание. (А.А.).

- Что же касается вас, Арсений, то вы мне понравились. Вы такой лирик – можно сказать, лирик в чистом виде. Ваши реплики свидетельствуют, что это не амплуа и не поза, а искреннее ваше слово. Хорошо, что вы вглядываетесь в действительность. Но, я думаю, не обязательно для этого упоминать нестиранные трусики

- В этом же стихотворении я упоминаю Россию… (А.А.).

- «Прощай, немытая Россия!» (Кто-то). (Смех.).

- Кстати, товарищи, я вас уверяю: нестиранные трусики означают, что они новые… (А.А.).

 

Юлия Мавродий:

- Я тоже была здесь давно, и должна заметить, что атмосфера такая же – может, стены филфака помогают…

Немного о перфомансе, который вы показали. Инь-ян, иероглифы… Мне показалось, что вы как инь и ян не совпали. Вы слишком разные. И если говорить о форме, то Катя – больше мужского склада, а Арсений – почему-то женского…

 

Елена Морозова:

- Обоих поэтов я знаю очень давно. Мне кажется, для Кати поэзия – сфера, где она может себя выразить. Она ищет себя в жизни – через стихи, через прозу, и через эти формы тоже.

Арсений – личность загадочная. Когда я в первый раз его услышала, я была потрясена. Мне показалось, что это гениальный поэт. Но когда я посмотрела его стихи глазами, то была разочарована. И я задумалась: почему так получается? Когда он читает свои стихи, возникает магия – подключаешься к его миру… И то, что мы что-то не слышим, это тоже входит в его манеру и намерения.

Вообще, за мистикой легко спрятаться. Труднее написать так, чтобы была смысловая составляющая, после которой каждый бы задумался и что-то пережил. А на уровне интеллекта, ментала – это легче…

 

Константин Гуменник:

- Знаете, одним из симптомов целого ряда психзаболеваний является положение вещей, когда человек начинает видеть в словах, звуках и т.д. реальность саму по себе. В то время как человек здоровый понимает, что слова, звуки – это отражение реальности, которая объективно вне его. Поэтому конечным критерием любого вида творчества, будь то поэзия, наука и т.д., является привязка к реальности. Если я смотрю на картину, то я четко понимаю, через какие обстоятельства прошел этот художник, что ему пришлось пережить. А если человек просто бродит по городу или сидит в комнате и у него начался поток сознания, который он стал переносить его на бумагу, то это… Это как Волга впадает в Каспийское море. Она впадает, конечно, но интереса этим не представляет.

- Все правильно. Я согласен. (А.Чушков).

 

Евгений Дмитриев:

- Мне все сегодня происходящее показалось продолжением постапокалиптических песен аутизма. (Смех.).  Это хороший, добротный стеб.

У Кати порадовала система образов. «Беспечное солнце кует прозрачную воду». Это же гениально! Японией повеяло…

Арсений очень вкусно подавал свои стихи… Но я, пожалуй, соглашусь с Еленой: если их почитать… не знаю…

 

Евгения Омельченко:

- Арсений, слушая вас, я погружалась в ваш мир, видела донецкий край вашими глазами, но все равно – оставалось дичайшее ощущение болезни. Такое ощущение, что вы не просто любите донецкий край – вы им больны, как болеют простудой. Температура 39, вы кашляете, вам плохо, вы водите ручкой по бумаге, вы слышите какие-то неведомые нам звуки и вставляете их в стихи, и потом, когда вы их читаете, мы тоже заболеваем. Ощущение, на самом деле, не из приятных, хотя погружение 100%-ное. Но я не люблю болеть. Очень не люблю.

У Екатерины – свой порядок мира. Но для других людей – это беспорядок. Вы оставлены на попечение сумбура…

 

Лена:

- Я здесь впервые… Впечатления неоднозначные: что-то зацепило, что-то мимо прошло…

 

Аня:

- Я тоже впервые… Мне понравилось. Все сумасшедшие…

 

Евгений:

- Каша в голове? Бесспорно.

Поначалу группа не запускалась. Потом пошли…

Самая лучшая поэзия была – когда в начале сказали, что, наверное, мы будем после всего мусора подниматься. Я подумал: ничего себе! Как бы 90-е снова…

Но потом опять пошло – ням-ням… Я подумал: вот она, душа раскрылась…

Смотрю: покраснели оба от удовольствия – тянут простыни на себя… А эти сидят, испытывают маниакальный синдром, не понимая, что происходит… Ну, нормально.

Я думаю, что мужчину надо бить, заставлять со штангой качаться – у него проблемы от большого ума… Теоретически у него талант явно есть, причем, как по мне, он больше проявляется, когда он разговаривает, а не когда читает стихи. Там он просто гонит волну.

Такое ощущение, что свои ребята. Только вот развитее надо менять. Развитие может быть в минус и может быть в плюс. Так вот, чтобы иметь наглость материться, как Пушкин, надо сначала показать дух эпохи, вкус и уважение к женщине…

Магия в чем: кто кого перепостулирует… По каналам любви, по нервной системе…

А так, в принципе, все неплохо. Но хотелось бы в дальнейшем поднимать градусы. Конечно, не без этого – все поэты в некоторой степени ущербные. Потому что нормальные люди занимаются спортом. А им нужно не потрогать, им нужно поблеять… (Смех, аплодисменты.)

 

Вера Федюнина:

- Мне нравится, что все разные… Я поздравляю Катю и Арсения и всех 34 человека, которые были здесь, с тем, что вы пережили это и у вас теперь есть такой классный опыт.

 

Валерия Шмырова:

- Поскольку сегодня были представлены иероглифы, то придется вспомнить историю китайской письменности. Есть, как все знают, древний период, средний и новый. В древний период иероглифы были очень похожи на то, что они обозначают. В средний период обозначение и то, что обозначается, стали расходиться. И, наконец, в новый период уже невозможно обнаружить какие-то иконографические связи между вещью и иероглифом. Эта история от изобразительности к выразительности, от действительности к символике очень напоминает тот путь, который делает литература и искусство вообще, когда переходит от одной парадигмы к другой. И обратный путь тоже проделывает.

Но есть еще одна ступень. Однажды один молодой человек, который хотел меня впечатлить, сказал мне, что знает китайский язык.  На самом деле он китайского не знал, а я не могла это проверить. Разумеется, я ему сказала написать какие-нибудь иероглифы. А поскольку у него было хорошо развито графическое воображение, он все написал мне из головы – иероглифы, ничего не имеющие общего с реальной китайской письменностью. Он писал и говорил: вот это «человек», вот это «любовь» и т.д. И, понимаете, — я верила! Несмотря на то, что за этими иероглифами стояла пустота. (Это уж мы добрались до постмодернизма в нашем стилевом развитии иероглифа.)  Я верила, что там есть смысл, и я его понимала, но для этого было очень важное условие: я не должна была знать китайский язык.

Так вот, если мы сейчас забудем китайский язык, забудем мир причинно-следственных связей, то мы поверим в иероглиф – в то, что время есть баклан.

Когда Катя рисует эти иероглифы, она просто сополагает случайные черты – принципиально отказавшись от «китайского языка». Она – экспериментатор, она – Эйнштейн от литературы. А ведь Эйнштейн добился результата, несмотря на то, что его современники, знакомясь с его теорией, крутили пальцем у виска.

Мы видим, что не все у Кати удачно. Но мы же видим, что определенный процент получается очень здорово.

И это тот же метод, которым был организован перфоманс:  тексты Кати и Арсения сополагались. Забыв о китайской грамоте.

А мы, разумеется, тестовая аудитория…

По поводу Арсения. «Сельскохозяйственная лирика», «женственность» — все это следует отнести на счет его подчеркнуто традиционной формы. Да, это где-то напоминает советскую поэзию, в лучших ее образцах. И сюда же, по-моему, относится его комментарий по поводу современных суперноваторских произведений. Но при этой подчеркнутой старомодности формы Арсений умеет очень новаторски находить в традиционных формах на удивление еще не найденные не то что смыслы – нюансы смысла. И так у него традиция и новаторство сочетаются… Арсений умеет бытовое, сиюминутное делать вечным. Он мифопоэт по своей природе.

И, кстати, если кого-то смущают нестиранные трусики – идем читаем Розанова, после чего они перестанут смущать.

- Вы говорили, чтоб мы забыли китайский язык напрочь, а потом сказали, что не все у Кати удачно… Тогда какой критерий оценки? (К. Першина).

- Вкус образованного слушателя.

- Но он же должен с чем-то согласовываться.

- Послушайте, у вас, вероятно, об этом свое представление, а у меня свое. Я считаю, что единственный критерий – это время.  Шекспира до сих пор читают, несмотря на то, что, с точки зрения классицистов, он писал бред – ни с чем не сообразующиеся вещи: фрагментарные, ни на что не похожие, лишенные устроения. Шекспир дожил до нас. Значит, классицисты были неправы.

- Каким образом мы сейчас можем оценить произведение?

- Поскольку были люди, которые на протяжении 500 лет заявляли, что он гений, то это возможно. Просто мнению нужно отстояться.

 

Олег Миннуллин:

- Форма подачи ваша – удачна она или неудачна – для меня не очень важна. Это презентационный момент, внешний.

Стихи Арсения мне понравились. Вот прозвучало: мифопоэтика. Действительно, он занимается конструированием мифологического Донбасса, с которым и сам соединяется, и это уже не настоящий Донбасс, а Донбасс Арсения. Но в этом Донбассе Арсения находится место и всем, кто слушает Арсения. Собственно, именно так и творится поэтический мир.

Я спросил его о Борисе Рыжем, которого он не читал… Это поэт из Екатеринбурга, он точно так же, как и Арсений с Донецком, работал со Свердловском. Донецк Арсения тоже не современный. А если и современный, то какой-то весь сакральный, провинциальный – это чистое мифологическое конструирование.

Борис Рыжий говорил, что ему хотелось бы подняться над бытом и уйти от постоянной проблемы этот быт переваривать и через него восходить к поэзии. Он хотел писать стихи, которые были бы чистые, чтобы быт их не засорял, но у него не получалось. Борис Рыжий покончил жизнь самоубийством… Извините за такие параллели.

В вашем мире, Арсений, вам удобно, и он у вас как бы сам конструируется, вы эту волну уже погнали… Но куда двигаться дальше? Этот вопрос все равно возникнет.

Катя – автор несколько иного характера, игрового.  Ее голос разнообразнее, поэтому и лирический герой разный. Правда, лично мне наворачивание такого постмодерна не близко, поэтому я не берусь судить. У нее больше поиска, но меньше мощи.

 

Никита Григоров (сидевший во время представления на сцене):

- Я со своего места и с оглядкой на то, что здесь происходило, могу только сказать: квартирный вопрос испортил вас… (Смех.)

 

Вячеслав Верховский:

- Можно, я не буду говорить? Все так мощно, так толково говорят, а я что… Вы филологи, а я строитель, и то в прошлой жизни… Но, тем не менее, я два слова скажу. (Смех, аплодисменты.)

Я вспоминаю кораблевники в кафе «Бард», где была иногда такая шумовая завеса, что я выступающего понимал только по губам. Думал: вот будет на филфаке – наслушаюсь! Ну и наслушался… (Смех.)

Теперь по поводу объявления на сайте: мол, выступают городские сумасшедшие. Сколько людей, таких же наивных, как я, заглотнули эту наживку. К сожалению или к счастью, мои ожидания не оправдались. Сколько бы бреда вы на себя ни напускали, вы абсолютно нормальные люди.

Теперь по поводу текстов.  Тексты – это, собственно, единственно важное, а не весь этот антураж. Даже автор не нужен – дайте текст, и по тексту можно все сказать. Все эти потуги, выверты, иероглифы – их можно объяснить так или сяк, но все это уйдет и забудется, а тексты останутся. Останутся ли тексты – это уже другой вопрос.

Мне было даже как-то забавно смотреть, как Арсений читает. Мне казалось, что он как бы спасет свои стихи. А спасать, собственно, незачем – стихи довольно неплохие… Мне казалось, что то, как он говорил, было более естественно. Это было очень разумно. Человек понимает, что такое стихи. Я готов подписаться под каждой его фразой. А вот под стихами не подпишусь. Ну, во-первых, потому что я не пишу стихи…

(Я очень не хотел выступать, вы помните…)

Я помню, как много лет назад я впервые сюда пришел. Там стояла Хаткина, а я сидел на этом самом месте. Я – примитивный, недалекий (не знаю, насколько я далекий сейчас…), что-то там вякал… Так я впервые увидел Хаткину. Потом с ней познакомился… К чему я все это говорю? У Наташи была своя градация. Если что-то ей очень нравилось, она говорила: «это гениально!» О том, что так себе, она говорила: «мир, труд, май». А о том, что совершенно ужасно: «ква». Это градация, а дальше уже шла деградация…  Если бы сейчас открылась дверь и она вошла, то я не знаю, как бы она оценила наших выступающих… Я не знаю… 

 

А.К.

 

====================================================

Екатерина МИРОШНИЧЕНКО

 

Кто уцелеет перед лицом вечности? Разве что

 

Камень

 

А вокруг козлы.

Как же им понравиться?

Щеки дуй, красавица,

Пряменько держись. 

А вокруг менты. 

Как же им понравиться?

Губки дуй, красавица,

Ленточкой вяжись. 

Позвони маман,

Расскажи о форточках

И десертных косточках

Трусиках, колготочках. 

 

Как известно,  под каждым камнем лежат свои

 

Кости

 

Гофман, Гофман, Золотой Горшок. 

Счастье вари,

А мы лежим под землей.

 

Единственный собеседник костей –

 

Ветер

 

Их диалог ведется сам собой

они подвластны строгим дорогам

по которым ходят сны.

Послушай Тень,

Она уходит к Богу

Рожденная из плоти и земли

 

Кто поймет ветер, как не

 

Время

 

Беспечное солнце  кует прозрачную воду 

Но как же букет из теней?

И как подарить мое счастье

Литься из лика в лицо?

Этот цветок с восемью лепестками

Как принести на свету? 

 

Кто в силах управлять временем? Лишь музыка сфер. Если верить Чжуан Чжоу, одно из ее воплощений -

Флейта

 

Дикий менестрель вытягивает струны.

Трубы никто не выбирал. 

Мы-Сны садимся перед сценой,

как корчится зал! 

Когда закончится зал?

 

Но и у времени  есть трещины. Говорят, что оно ходит, но порой ощущают, что ползает как

 

Насекомое

 

На стены квартиры

Идет сотворение мира

Дочь греха -

Зиг Ха

 

А еще бывает, что оно начинает

 

Быстро идти

 

Пылающая слепая

По коленям шла

Вызывала алую

Горстями жила

 

А бывает, что время скачет как

 

Черт

 

Я повесила Лору Палмер

На горячий висок

Пусть играет густыми ветрами

Срок

Он подходит к границе лета

И настанет конец света

Для игры человеческий бог

Роет тайне своей могилы

Я его называла милым

 

А порой время может выглядеть как

 

Дракон

 

Не формы — формации

Моет говном

Какой-то Гораций

Животнейший ом

Я папу любил

Я маму любил

Я сказки любил

Человечков курил

Потом потухла моя сигара

И стал я странной

Безумной раной

И мне еще не надоело

Зевать в уста работы в белом

Прощают к небесам леса

Нас окружают чудеса

 

Время — хранитель крови

 

Кровь

 

Черствые пластины

Плесень ждет на корке

Ржавые машины

Дряблые подпорки

И в обличье страха

Расправляют танцы

Не успеешь ахнуть -

Ты уже остался.

И в объятьях марких

Из стыда и ада

Человеку жарко

Превращаться в падаль

 

Время – птица

 

Птица

 

Я не могу вынести

Новый резной побег

Чтобы твой выстрел выбросил

Ты человек. 

Ты ни о чем не просишь

Птице все ерунда

Вот почему повесть

Вот отчего беда

Красным накрою белое

Это не избежать

Простыни смяли тело

Бьется в лучах кровать

Это немой разум

Да! Победи плеть!

Смерть победит оргазм

Не существует смерть

 

Время — это птица-баклан. Пища баклана —

 

Рыба

 

Маркиз де Сад

Попал в ад

Дурочка фигурочка

Елочка в иголочках

Вот же твоя полочка

Из шипов листовочка

Для песочка формочка

И японский взгляд

Мне б в сорванцы

Глядеть

Чтобы отцы и дети

Бросили эту плеть

 

Если скрестить баклана и рыбу, то получится летучая рыба, и она будет

 

Летать

 

Солнечная вода

Дерева ствол в спине

Снова моя звезда — 

Выдох в небесной стране.

Шаги вечернего

нарушили тишину

На руку утреннего

Надели струну. 

Так и играли ангелы

В травы, ладони, кровь

Так пробуждалась магия

Пепельных берегов

 

У каждой летучей рыбы есть своя платоновская

 

Пещера

 

Голосом кутал растения

В струнный неровный бег

Этот осенний, последний

Трепетный человек

Из белых вздохов сложился…

Дрогнула, вспыхнув, листва — 

Это меня согрела

Тронная синева. 

И, оглянувшись, машины

жгли сопричастье век

И засыпал на ладони

Робкий осенний снег. 

Не утаить дыханье

И не забыть вовек  

Тайны, что открывает

Трепетный человек.

 

Каждая пещера существует потому, что существует

 

Борьба

 

Нихуя себе ясень

Нихуя себе клен

Я ужасно развязен

Безбожно влюблен

Не мани меня речка

Не чаруй апельсин

Я седая овечка

Снов и слов паладин 

Не стреляйте в гиббонов

Не меняйтесь в лице

В ваших глазках патроны

В ваших трещинах цель

 

У каждой борьбы есть свой

 

Аромат

 

Город притихнет внутри

сложит свои глаза

Город пройдет по душе.

Город исчезнет опять,

Город — опять вокзал,

Город — опять лицо,

Город.

Будет моргать и толкать,

Будет тянуть вдаль,

Будет как бабочка вить

новые удила

Будет плести узлы

Звать убивать

Звать

В точку поставит меня

В спирали сожмет меня

В спирали сожрет меня

Город — моя война

В плети, а может — в цепи

Мы по нему пройдем

Мы по нему пройдем

Чтоб навсегда уйти

Время захочет попить

Время за руку возьмет

Мы никогда не уйдем

В комнате нечем топить

Вещи, глаза и слова.

Что еще нужно в пути.

Рельсы железной дороги

Требуют новый стих. 

 

Чтобы понять аромат борьбы, нужно

 

Ухо

 

закрыть глаза — войдешь в меня, как в игольное ушко.

Если открыть и продлить вдох, родится Бог желаний и снов. 

Но тут — грохот и цокот 

зрительских копыт.

Поцелуй? Аплодируют.

Признание? Комментируют. 

Ты далеко — им нравится. 

Ползут сквозь уроборос

Комьями смеха.  

 

Это мне подсказала

 

Конопля

 

Желал превратиться в статую. Стоял возле зеркала. Оно покрывалось заплатами, оно заполнялось мерками. 

Быстрей бы прошло превращение! Встанет в изысканной позе. Прошения, подношения и мир как будто бы познан. 

И вот уже выросли цены и десять улыбок в руках. Он станет лучшим и первым, останется жить в зеркалах. 

Но первая зрелая трещина и третий протяжный изгиб. Надеется- это легче, но в мыслях уже погиб. 

Уже не рассыплется статуя, и будет большое равно и средневелико малому. Но тут открылось окно. 

И пыль закатила танцы, в истерике затаясь. Фигура, пытаясь ломаться, упала в чистую грязь. 

Туда заронил семя проезжий с востока ветер, внутри родилось растение. 

И зеркало это заметит. 

 

Смысл черного цвета — поглощение как антипод зеркала

 

Черный

 

Ночь лепечет:

Сны страшнее,

Спасут Амур и Психея

 

Это то же, что пущенная

Стрела

 

Карты раскрыты на десять колод вперед

Чего уж теперь жаловаться

Рожей наоборот. 

Зачем же сливаться с колодой

после конца игры

меняешь живую воду

на лучшие бренды смолы. 

Заискиваешь со страхом

И смотришь ему в рот

А там, за охом и ахом

Живая вода течет

 

У пущенной стрелы есть шанс стать

 

Единорогом

 

Сколько несли цепей

осталась еще одна

будет звенеть пустеть

будет ключи собирать

одну возьмешь ты

одну возьму я

буду ключи собирать

будет стараться душа

сбросить последнюю цепь

будет идти ко дну

сбрось ты меня изведи

сбрось ты меня к ключу

 

Именно единорога мы отправили за золотым руном

 

Баран отдал его нам

 

И каждая мысль — нота

Пускает солнечный зайчик.

Но в комнате пусто,

И здесь ничего не спрячешь.

Одежды чужих эмоций

Прилипли к коже.

Белую бы, снежную

Развязать

За прошлой, встревоженной

Мыслящей в пять

Звуков.

 

Мы получили сокровище и тайное знание

 

Лучше всех фригидная скотина

С белым пулеметом на плече

То боится ссать не очень криво

То несется в праздники мечеть

 

——————————————————————————

 

Арсений АЛЕКСАНДРОВ

 

баллада о дороге

 

за урочищем сизого смога
отражатели замелькали.
он, баранку держа устало,
думал: здравствуй ты, матерь дорога.

он, удобным сиденьем укачан,
про себя, то ли вслух, говорил:
— как давно ты мне даришь удачу,
я ж тебе ничего не дарил.

день за днем наполняется касса,
открываются города…
и — в ограду пустующей трассы
он направил червонный седан.

— вот, мамаша в рубашке родИла, —
напевала ему темнота, —
задремал за баранкой водила, —
не ограда – слетел бы с моста

 

 

баллада о гадании

 

за иззубренный край террикона
залегла фонарей череда.
мы присели под низкие кроны,
раздышались и стали гадать.

загадал и прислушался первый.
тишина всё брала на измор…
вдруг – на северной трассе, наверно,
разорвался спортивный мотор!

загудел телефон у второго:
— что так поздно пошел со двора?
он ответил:
— пошла ты, корова!
и – моя подоспела пора.

и немедленно ветер, как волос
отогнул острия тополей,
и раздался рокочущий голос
из невидимых темных полей.

заводскому гудку уже поздно…
разве, снился донецким ночам
этот голос, тревожный и грозный…
я и сам еще так не кричал

 

 

 

в грядущее рвём – пешими,

постимся себе тайком.

на Бога надежды меньше,

нежели на телефон.

 

выручила сноровка –

кончился мой квест.

этот маршрут короткий,

словно мальтийский крест

 

*

 

теряя безлюдность, и вновь настигая,
себе и Донецку судьбы набродил,
обратно – на север от южного края,
последние рейды у дальних водил.

у сквера Дюшана ты села напротив,
увидев лицо, я раздумал наглеть,
искал, отвернувшись от камерной плоти,
твой взор, отраженный в оконном стекле.

из пустошей – в заросли, вниз от конечной,
в тумане огней самолета прищур,
в посёлочке около тощенькой речки
к негромкой калитке тропу разыщу

тот краешек вечера в космос упущен,
недаром так бережно веет сверчок.
соцветье мгновений – вновь где-то в грядущем,
а скоро ли – кто ж тебя, вечность, учтет.

 

*

 

баллада о Донбассе

 

на станции «Гладковский клевер»
ветреная погодка.
где детская ходит подлодка,
на пристани мы присели.

— как ты, милая? что – пропажи,
чем дарит воспаленная страсть?
— с каждым разом все слаже, все гаже, —
отвечала, румяно смеясь.

ах Донбасс – города за горами,

дни да ночи так скоро горят,
и все чаще безвинные мамы
для себя нарождают ребят.

— говоришь, где взялась эта мода,
эти кадры с дымком сигаретным,
так, в поселочке Назаретном
у ракетного у завода,

на краю ойкумены, где бабы слепы,
горизонт – миражи квартирные,
попробуй, подруга, вот этой тропы,
ее нынче затемно разминировали.

а в Донбассе безумствуют кланы,
цепеллины до боли гудят,
и все реже безвинные мамы
для себя нарождают ребят

 

и все так же безвинные мамы

для себя нарождают ребят

 

*

 

в подъездах нету кресел,

забелено в подъездах,

в подъездах – столько места,

что небо где-то здесь.

здесь нам бывает тесно,

дымки стоят отвесно,

в подъездах тоже ветры –

от ветреных людей

 

*

 

баллада о вечном невозвращении

 

наяву, в районе «Гаража»
обнялись и вызвались на старт:
Мила, краматорская княжна,
да Руслан, прожжённый арестант.

а луна погрызена уже…
три «айпада» вызвали волну,
и труба в два-девять этажей
ожила: прожектором — в луну.

у неё простые номера,
у него приятный разговор…
во дворе мечами детвора
выбивает варварский ковёр

а нас по Вселенной от века носило,
а Млечная речка назад не льётся…
мы навсегда загостили в России,
мы из России вовек не вернёмся

сгоряча я тебя охаил…
а работка теперь неплохая:
вот, с тобою, судьба-сударыня,
за радаром часы коротаем.

щас по чарочке, да и отчалим:
в ПГТ Новокарачарово
молодой богатырь нарождается.
органику тоже не исключаю.

а мы эту жилку по жизни носили,
и – вот она, синь, и позёмка вьется.
нас навсегда закружило в России,
мы из России уже не вернемся.

а сверху март пенопласт крошит.
ты рождена, чтобы стать брошенной.
у тебя ногтики свои, красивые,

у тебя трусики новы, нестираны.

ты отдаёшься с такою силой,
что только бросить и остаётся.
по счастью, с тобой затусили в России,
и из России всегда never-нёмся.

на гробовых комьях звезды росы,
мы, родимые, из Руси

 

*

 

 

24 августа

над улочками запах шашлыка,
пиздует танцевальная тоска.
паучья сеть, запутанная в свете,
паук зажалил сигаретный пепел,
да — облаков подветренная нега,
да листика ребристая спина…
богов у нас вагон и ветхая телега,
а Родина, извечная, одна

 

*

 

за погостом, где дурь уродила,

поселился безротый горбун.

вместо ног у него – крокодилы,

он – ревнитель глухого табу.

наваливши для прыти три «куба»,

по проселкам, крадясь котом,

я несу ему свежие губы

и «Сиддхартхи» потертый том

 

*

 

J.M.

 

под лампочками корчимся и дрочим.

и, в общем, так все наши дни и ночи.

но хор существ, иных, безмерно чистых,

из вечности сорадуется нам.

мы все божественно играем наши роли,

а для чего – на то Господня Воля.

и мы с тобою те еще артисты,

отборные слепые семена

 

*

 

Всем, с Кем…

 

а мы страдали в обезточенной квартире,

как души в царстве мрачного Аида,

но грозный госзаказ «в лицо — по литру»

никто из нас не взялся отменить.

 

хлестали тени крыльями друг друга,

и песни нарождались без напруги,

когда на третью ночь того безточья

разрыв-траву с нарочным привезли.

 

там – дождит, полязгивают кроны,

и ботиночки тонут в ночи…

и — поверьте,

не стоит мотора –

там же ветер по Щорса домчит!

 

*

 

ничего личного, милая, только судьба.
а если судьба, то ты уж меня прости.
к берегу или дну пристанет любой Синдбад,
не кончается только порно в Сети.

у меня на ногах роса, Твой путь узок и полосат.
я не уродище, и, кажется, не слабак,
какая разница, что было «нетак» и «так»…
ничего лишнего больше, только судьба

 

*

 

когда привычно-ловко коротким ножом
в гараже приёмщик царапнул алюминий,
я в который уж раз был совестью поражён,
услыхав у скрипа в зубах своё имя.

говорю: «постой, чувак, здесь иная суть,
не скрипи, пойми, вещь – действительно редкость:
я её подпишу, и подальше её засунь,
как умру – продашь и позволишь себе многодетность».

он в ответ: «ты шаришь, поди ж, загляни в подвал,
там – шкафы, реторты, в печи закраснелся тигель.
я алхимик, снабженец почтеннейших продавал
мастерства тех гномов, которых ты, брат, не видел.

я скупал бумагу, прежде чем взялся за лом,
вот – том сочинений Бродского, подписанный им же.
возьми его, прочти, сублимируй своим ремеслом,
и – лей золото слова даже из этаких книжек!»

 

*

 

J. M.

тёмная ночь.
да окраины двух городов,
где громадины ржавых копров,
да салюты, порою, стреляют.
да какой-то проклятый залом.
и немножко грядущих годов.
верь, любимая, это и всё –
всё, что нас разделяет

 

*

 

Он бьет тебя кончиками пальцев в десяти различных точках и вынуждает пройтись. И, как только сделаешь пятый шаг, твое сердце разорвется.

Квентин Тарантино «Убить Билла»

J . M .

на терриконе, где тропа едва протерта,
охряной пылью сеют облака,
один учитель вызывал отрыв аорты
пятью движениями языка.

когда Тебе я стал уж слишком лишним, —
метнулось мягонькое остриё,
и, — лишь, родясь, задышит пятистишье,
закончится дыхание моё

 

*

 

мною играешь Господи
мною играешь Господи
мною играешь Господи
мною играешь Ты
в этой игре вдосталь
в этой игре вдосталь
в нашей игре вдосталь
гноя и красоты

 

*

 

у черешни с тобой присели,

покурили за новоселье.

день как день, только тут где-то

оборвалась вторая ступень.

 

у меня ничего нету.

я пристал к твоему следу,

и – окрест — яровых кварталов

безотчётная карусель

 

*

 

на родимой неровной сторонке
штолен этих — что пыльных шей…
никого утонченней котенка,
ничего слаще ран в душе.

над тайгой подскриповатых крепей
толы судеб гребут на авось,
всюду брызги растоптанной степи,
где кузнечиков развелось.

врут антенны, дряхлеют их хаты,
фарт не ловится, хоть кричи…
как на улочке крючковатой
полуучки полуторчи

мало мальски откланявшись целям,
исчитавшись по виражам,
Кастанеду портвейном догрели
и сбежали рожать пожар

 

*

 

в первой клинической, около морга
всё покрикивает ворона.
на крыльце на забытом входе
пособить нас с тобой не зовут,
ми з тобою зробили вчинок –
нагадали давенні долі:
віз моченої солі
і сонце, як той павук

 

*

 

Е. А.

ты не знаешь, как я страдаю,
я не знаю, как ты страдаешь.
мы друг друга почти не знаем,
дорогая моя Кити.

вон, туманом с воды тянет.
выше неба — ещё туманы…
мы, под медленным звездопадом,
сокостёрнички на пути

 

*

 

J . M  .

под дымным небесным кровом
поживают, знаешь ли, люди:
так себе – от шоу до шоу,
а песни все равно любят.

на будущее в обиде, —
оно так, поди, и легче,
и знают, что Бог все видит,
а водку все одно хлещут.

гражданские у них браки,
венчаются, в вечность метят…
я – грешен везде и всяко,
но Тебя все равно встретил

 

*

 

вот как-то с пандуса спустился,
и, словом, так себе тверёзый.
и эту праздную дорогу
родному городу занозил.

мы – южане, мы кали-южане,
жизни прошлой ни разу не жаль,
здесь, порой, на занозу сажая,
исключают из кали-южан

 

*

 

в кармане один доллар,
а впрочем, какая разница –
на сто пятьдесят хватит,
а там не стучи трамвай…

я, Боже, рожу скоро –
я – Боже, рожу снова,
и — в пылью подбеленном платье
я выйду на тот провал

 

Кораблевник, 1992-2019 Creative Commons License
Для связи: ak@korablevnik.org.ru