Posts Tagged ‘Владислав Русанов’

СТИХОВЕ ОТ АДА

В Болгарии вышел сборник стихов об охваченном войной Донбассе («стихов из ада»), составленный Елкой Няголовой и с ее предисловием, где она сравнивает Украину с уходящей под воду Атлантидой. Двенадцать авторов свидетельствуют об этом событии: Алиса Федорова, Владимир Скобцов, Владислав Русанов, Глеб Гусаков, Дмитрий Трибушный, Екатерина Ромащук, Елена Заславская, Иван Волосюк, Иван Нечипорук, Ирина Быковская-Вязовая, Светлана Максимова, Юрий Юрченко.

 

ДВАНАЙСЕТТЕ

ОТ… AТЛАНТИДА

стихове от ада

 

© Надя Попова, преводач

© Елка Няголова, преводач

 

Вместо предговор – един забравен спомен за… Атлантида

 

…Днес вече никой не си спомня за изчезналата Атлантида, за нейното бивше благополучие и красота, сътворени от Посейдон и наследниците му… Някъде из легендите само се мярва силуетът на великолепния дворец, покрит със сребро и украсен със слонова кост, злато и неизвестен до днес метал, който хвърлял огнени отблясъци. Като приказка звучи и описанието на златните статуи в чест на Посейдон, представен прав, да кара колесница с шест крилати коня, а около него – сто нереиди с делфини… Изчезналата бивша великолепна Атлантида, наказана от Зевс заради това, че човешката природа надделяла над божествената, че хората станали алчни, груби и несправедливи и истински еднородни братя се изправили един срещу друг… Напразно днес търсят тази благословена земя, а причините за изчезването ù – уви! – не се помнят…

А колко такива днешни Атлантиди, опалени от война и опустошени заради библейския грях „брат срещу брата”, има върху съвременната карта на света!

Недалече от нас, през морето само, е една такава земя – Украйна, в която почти до вчера хората живееха щастливо; говореха на всякакви езици – всеки на своя, а се разбираха, защото и езиците им са от един общ праезик произлезли; влизаха заедно в храма; на празници руснаци пееха украинските песни, а украинци – руските; раждаха и отглеждаха заедно децата си, а смесените бракове никого не притесняваха…

Пред очите ни за броени години всичко се промени. Войната превърна тази земя в пустош, а хората ù – в страдалци. На някого не му хареса сговорът между човеците на тази прекрасна земя и ги тласна към братоубийство. Изсипа куп грешни пари и оръжия; възпламени конфликти и измислени противоречия; създаде хаос и… се зае да го управлява. И пламна войната… И ден след ден, нощ след нощ до нас достигаха и достигат страшни вести – за нови оръжия и бомбардировки над Донбас, за загинали невинни граждани, за живи изгорени!… Война. …Разлетя се на части колесницата с шестте крилати коня. Пегасите и поетите на тази страдална земя заживяха в подземията, очаквайки следващия сигнал за тревога. Но там, под оловното небе, под трясъците на бомбите и воя на сирените… поетите продължиха да пишат своите стихове! Не се е родил още тоя, който може да убие думите!

Тази малка книжка е събрала среднощните бдения на дванайсет (алюзията не е случайна) поети от Донбас. Дванайсет от оцелелите… Защото има и такива, които не се върнаха. Някои от стиховете в тази малка книга долитаха през нощите, като добавка към тревожните ни писма: „Защо мълчиш, Ваня? Жив ли си? Четем, че цяла нощ са се сипали пак бомби над вас…” И забавеният отговор, дошъл чак след два дни, след два дълги дни!… „Още съм жив.” И по някое задъхано стихотворение в добавка, писано навярно в укритието или просто – в избата на недоразрушен дом. Най-тежки за четене и преживяване бяха за нас стиховете, изпратени в дните около Рождество или Нова година. Тогава светът ухае на любов, на невинен сняг или домашен празник, на канела и ванилия… И изведнъж – строфите, долетели от една друга реалност, където „вали хуманитарен сняг…” и се сипят ракети „Град”.

Някои от включените тук стихотворения носят просто неподправената любов към родния език и Отечеството. Други са пропити от болката наоколо. Трети – от смут и объркване. Има и такива, в които надеждата отстъпва – човешко Има и стихове за сбогом – толкова не се върнаха у дома си. Стихове, писани по време на война – страшната дума, която си мислехме, че е останала само в учебниците и филмите… Много ни се иска тази земя, населявана всъщност от един народ, да не се превърне в поредната изчезнала Атлантида!

Не знаем – ще намерят ли сили поетите да превържат ранените си пегаси; сами да се надигнат от пепелта; да погледнат наблизо и надалече и да различат чуждите по корен и сърце, маскирани днес като близки приятели, сипещи щедри обещания за глобален рай… Иска ни се поетите, които са призвани да събират, а не да разделят, да се огледат и да протегнат ръце над окопите към човеците отсреща и да припознаят там едноутробните си и единоверни братя, с които до вчера живяха заедно… Докато все още може да бъде пренаписана страшната приказка за изчезналата Нова Атлантида…

Елка Няголова

 

 

Алиса ФЬОДОРОВА

 

Родена на 24 март 1990 година в Донецк.

Завършва филологическия факултет на

Донецкия университет със специалност

„Руски език и литература“, понасто-

ящем продължава обучението си като

аспирантка. Участието ù в поетическия

сборник е нейната първа публикация.

 

***

Как убиват го – но не умира,

а виси уж на косъм-утопия.

И нанизана върху копие,

се опъва и протестира

тази плът, тази клетъчна ерес –

клетка с клетка надеждно споени

с гъста кръв, с капиляри и вени,

с километри пламтящи артерии.

Не с желязо – с тела на хора

се крепи градът ни: атланти

с побелели премръзнали длани,

с неподвижни нозе-подпори,

до коляно врасли в бетона.

От очите – ток ще те удари,

устни – сключени катинари,

непропускащи мъката, стона.

Всеки дъх е заряд и взрив.

На града ни гръдта надупчена

уж хрипти, ала той е жив –

твърдина, а не мъртва купчина.

 

***

Съсипан и унизен,

но не и разчовечèн.

Гладен, обезводнèн,

но не и обезбожèн.

Подклаждат адската пещ.

Нагрят от слънце и огън,

градът ми гори като свещ

върху престола Господен.

13

 

***

Аз заклинам сега земята си –

знам, че спи, а не е убита:

събуди се, клетнице моя,

изоставена Атлантида.

От недрата заклинат те долу

верните ти миньори-шамани.

Те не спят. Не заспива и Молох.

Бдят притихналите кургани.

На езиците ти забравени

има още кой да говори.

Само в тази горчива вода

ти очите си дръж отворени.

Как бих пяла твоите песни

с дробовете гигантски на мините.

Само ти поеми си въздух –

може болката да премине.

Обещавам аз на земята си –

щерка нейна недоубита:

ще възкръснем с теб, моя степна –

в рани цялата – Атлантида.

 

 

Владимир СКОБЦОВ

 

Родeн на 11 октомври 1959 година в До-

нецк. Завършил Донецкия държавен Уни-

верситет. Историк, журналист. Още

от първите дни на Донбаската пролет

– активен участник в антифашисткия

фронт. Понастоящем живее и работи в

Донецк. Автор на песни, стихове и проза,

членува в Съюза на писателите на ДНР.

 

 

НЕПОКОРЕНИЯТ

Посвещавам на Донецк

Съдбата не оплаквай ти,

спести душевното мастило;

не, тя не ти е изменила –

тя все така над тебе бди.

Съдбовно извисен мотив

на струна, опната докрая,

чистилището свързва с рая.

Благодари се, че си жив!

Страната не оплаквай ти!

Тук нищо сълзите не значат,

за нас тя няма да заплаче,

да се смили, да ни прости.

Неканен гост, немилостив

дойде, морят го глад и жажда,

вкусът на кръв му се услажда.

Благодари се, че си жив!

За себе си недей плачи –

войниче, оцеляло в боя,

твърди след кома: бях сред свои,

с лица познати и очи.

 

А над главата ти с печал –

и той осиротял – с надежда,

посърнал, ангелът се свежда:

Благодари се, че си жив!

 

 

ТАНГО 2014 Г.

В началото – слово,

финалът – разстрел,

пророк отново

подхваща делото.

Майданът – праведен,

но хвърлен – камъкът.

Същински ад е,

без брат е Каин.

Обреден хорът е,

очите – свити,

крадец – изгонен,

повикан Вий е.

Гори безкраят,

в контур – просторът.

„Нещастен Каине…” –

прокашля столицата.

Прославят първите,

така е речено.

Протича кървава

водата речна.

Юначен, славен ли

е пътят кален?

Где брат ти Авел е,

кажи ми, Каине?!

 

Кръвта се лее,

Бог плаче – чуди се.

Глупакът смее се,

подскача Юда…

Развръзка близка,

финал – летален.

Върви прочистване.

А брат ти, Каине?

И сред руини

белеят костите,

при брат си Каин

дошъл на гости е.

Набат свисти:

„Но брат ти де е?” –

Рай е Дисципът,

Там зачислен е.

2014 г. Донецк

___________

* Вий – персонаж от преизподнята в източнославянската митология.

 

 

ВладиславРУСАНОВ

 

Роден на 12 юни 1966 г. в Донецк. Завърш-

ва Донецкия политехнически институт

през 1988 година. Кандидат на техничес-

ките науки и преподавател в Донецкия

национален  технически  университет.

Прозаик, поет, преводач. Автор на осем-

найсет романа. Заместник-председател

на Съюза на писателите на Донецката на-

родна република. Живее в Донецк.

 

ВАЛСЪТ НА ОБРЕЧЕНИТЕ

Стига с лъжовните думи елейни:

как се оправяме?! Както се случи.

На издържливост животът ни учи,

на отговорност. И ще оцелеем.

Бойки хлапаци, девойчета бледи…

Вятърът броди в кварталите пусти.

Бог знае колко дни са ни отпуснати,

но си мълчи… Ала ще оцелеем.

Стига, продажни хрантутници, блеене,

че сме виновни, че си го докарахме…

Белият облак е бинт върху рана,

кървав от залеза… Ще оцелеем.

Как от честта ползата да отсеем?

„Саби за подвис! В галоп, благородия!”

Мрем за Родината ние; безродници –

вашата участ е…

Ще оцелеем!

 

***

Бих искал да се събудя

с лице в косите ти, мила.

Вятърът — пакостник тъжен –

да извива песен в комина.

Зеленооко чудо.

Аромат на кафе с канела.

Да се родя бих искал

до теб в мъглива неделя.

Над камината – шпаги кръстосани,

въглените – горещи…

Хлябът с ким по коричката стине,

догарят белите свещи.

Да не тръгвам за работа,

че пътеките май са в преспи.

Плах да бъда като хлапак,

а гласът ми – от нежност дрезгав.

С теб съм пределно честен,

с болката не заигравам.

Аз ще ти пея песни за свят,

войните забравил.

Там разхождат се еднорози,

там вятър люшка тревите,

там са старците мъдри и строги,

там текат величаво реките.

Там до селото чак се спускат

диви сърни и елени,

там са устните ми неопитни,

храстите – млади-зелени.

Там врагът ръкавица не хвърля…

Там няма от враг и помен,

нито има скръб и печал; там в света,

като тайнство огромен,

таласъм в гъсталака скита,

развива се времето-прежда,

там е стражата неподкупна,

митарят дори – безгрешен,

там през медено-росни ливади

куцукам към теб насреща,

от любов и омая пиян, те прегръщам

през крехките плещи…

А пък вятърът все тъй припява в комина,

все тъй лудува:

Чуй! Не вярвай, лъжа е…

Такава вселена не съществува.

Тук вампир дооглозгва рицаря,

в кръв задавят се менестрели,

тук издъхва самотна принцеса

сред ледените къдели…

Но забавил стрелките живи,

с усмивка щастливо-престорена,

аз безцелно, ненужно красиви

измислици ще ти говоря.

 

Глеб ГУСАКОВ

 

Роден през 1966 г. в Донецк. Завършил Поли-

техническия институт. Автор на 8 рома-

на и няколко десетки повести и разкази. Пи-

ше и поезия. Реставратор, издател, дире-

ктор на фестивала „Съзвездие АЮ-ДАГ”.

Многократен лауреат на наградите: „Ин-

терпрескон”, „Сребърна стрела”, „Чаша-

та на Бастиона”. Член на Съюза на писа-

телите на Русия. Живее в Донецк.

 

НЕНУЖЕН ДУЕЛ

На ринга изправих се. Не че го исках,

така се получи някак.

Прехапах по навик вика си неистов –

друг беше, оказа се враг!

Дали беше риск? Не исках, убий ме,

да бия този съперник.

Но казано бе: Стани и умри!

Или бягай, чудако изнервен.

Гонг… Врагът ми реши, че е слаб –

на кита измамните трикове.

Нокдаун. И той е свален и безславен.

И рундът приключи до три.

Не яхнах коня. И даже слава

не чаках, един глупак беззаветен.

Но гонга протяжен и днес не забравям –

А другото… беше късмет.

Най-евтин твой блъф. Аз – много по-як

и мъдър провидец… Но ето:

врагът ти същински у теб е някакси –

умът ти, по-слаб от крушето.

Врагът – с тежка броня, а спортът не гали,

не срещаш атаката гърбом…

Жадува за мъст, от мъст изгаря…

И пак победен е врагът.

Насън виждам порт. И кораби светят.

Прибоят – с призивен такт…

Три опита имаш, не осем и девет!

Ако все пак,

не си онзи враг?

 

Дмитрий ТРИБУШНИЙ

 

Роден в Донецк. Завършва филология в До-

нецкия държавен университет, а в 2002

г. взема решение и завършва Одеската ду-

ховна семинария. Църковнослужител е.

Автор е на книгите: „Под другия дъжд”,

„Провинциални стихове”, „Бяла книга”,

„Облаците от ръчната работа”. Редак-

тор на донецкото епархиално списание

„Жив извор”. Живее в Донецк.

 

***

…А над града – хуманитарен сняг.

Патрулен вятър под вратите свири.

„Убежище” – чете човекът някакси –

сред пепелта училището дири.

Да, всяка твар си има своя дупка,

синът човешки в бункер се тормози.

Артилеристите, улучени от думи –

един на друг си пращат некролози.

…И пак обстрел пред Новата година…

Елха ще украсим със лед и вата.

И Дядо Мраз навярно ще намине

за Празника ни… с автомат.

 

***

Звъни, Донбас недосънуван,

до върха пак.

Манна небесна пророкуваха,

а падна сняг.

Устискай, град наш, непорочен,

в теб всяка къща

със огън и с ракети точни

е всъщност кръстена.

За час открехнаха ни херувимите

врата към рая.

Гори, Донецк неопалим!

И не изгаряй!

 

***

Гори-гори, Донецк картонен.

Днес цял си в дим.

На кой слепец ще плащат двойно

за Крим и Рим?

Тръби в комините си ясно.

Над розите роса роси.

В Ютуб да има малко място

и за сълзите ни.

 

СТИХОВЕ ЗА ВЛИЗАНЕТО В АДА

Завръщането във Итака

е път през ада.

Не всеки рано вписан знак

изгаря в кладата.

Спасение за мохиканите?!

Гори домът им!

Пожарът го превръща в рана,

във рана тъмна.

Чистачки, ватмани и лекари

от смърт спасиха се.

Те спуснаха се във галериите,

най-долу в ниското.

Кръжат в небето горе спътници,

любов пренасят.

А тук хуманитарен въздух

крадем. И ясно е:

Възкръсна Сценаристът вечен –

в прокобен час.

Напусна горното Отечество.

Остана с нас.

 

***

Утихна февруари. Месеца

над моя град обесиха.

Агент на земната поезия –

бял стих в адреса му.

Фучи над тези територии

виелицата късна.

Гост столичен дойде в Шахтерия,

шинел да търси.

А ние, казват съобщенията,

сме непресторени.

И в този рай за опрощение

дошъл Толстой.

Ще види неприкаян странникът,

тук пак по старому,

върви нощ в тъжната окрайнина.

Фенер. Пазар…

 

Екатерина РОМАЩУК

 

Родена в Горловка. Завършила е Факулте-

та по славянски и германски езици. Учи-

телка в Специализираното училище за

деца с проблемно зрение. Член на Регионал-

ния съюз на писателите, на Всеукраинския

съюз „Конгрес на литераторите на Украй-

на”, на Горловското обединение „Забой” и

на Младежкото обединение на авторите

от Донбас „Стражи на пролетта”.

 

ТЪМА НАД СТРАНАТА

За кой ли ден пак бомбите посяват…

И тишина ни се присънва кобно.

И сянката отдавна не е сянка,

А мрак, като в зеница на покойник.

Тъй вярвахме в жадувания мир и

тъй вярвахме в държавата Украйна,

от медиите хвалена безспирно,

„единна” – сред тъма безкрайна.

Но няма мир, а и държава няма.

Отсъства даже разрушителят.

И сянката не стана светлина.

Фашистки мрак погълна и душите.

 

***

Охриптя моят град от молитви,

оглуша от ужасните бомби.

Моят мил град е днеска безлик и…

Защити го, аз моля те, Боже!

Прегладнял като куче напъдено

и трепери, щом почне тревога.

Уморен е от сълзи градът ми,

уповава се още на Бога…

А безсилен на вид е и скръбен,

тлее дух в него от поколения.

Моят град устоява на кърви…

Защото не бе на колене.

 

Елена ЗАСЛАВСКАЯ

 

Родена в Лесичанск. Автор на сборниците

„Епохата на моята любов”, „Мамините

сълзи”, „Инстинкт за свобода”. Редактор на

в. „Камертон” на Луганската държавна ака-

демия. Участвала е в литературния форум

Literaturwerkstatt в Берлин, в Лайпцигския

панаир на книгата и във Фестивала на пое-

зията в Берлин. Нейни стихове са включени

в антологията „15 века руска поезия”.

 

ЧЕРЕН ХЛЯБ

А дълго нямаше беди. Дълго.

И дълго нямаше война. Дълго.

Децата вече ни настигнаха.

Дори и внуците.

Стоим пред правнуците мълком.

Синът ми: „Тръгвам. Ти прости…”

И внукът също: „Ти пусни ме!”

Правнуците за миг пораснаха.

И пак наоколо кръвта дими.

На кройки пак Родината разпаря се

Отново брат посяга върху брата.

И черно стана млякото в гърдите.

Кръвта в сърцата също почерня –

подобно краснодонски антрацит

в недрата недостъпни – пластът ням.

На горния етаж. Съвсем от ада.

Историята чака си промените.

Върти, върти се воденичен камък.

Превърна ни на черен хляб войната.

А бяхме…

бяхме златните зърна.

 

***

Отново войната

кръщава

героите.

Родината-майка…

по неволя мълчи

от горест.

Той падна, безимен,

сред бурен в полето.

Ничком.

-Как да си спомним

твоето име,

войниче?

-Подпали войната

имена много.

Все първи…

Но всяко – с петно.

И белег от огън.

И кръв.

Имената ни славни са

от татко и мама.

И моето.

Зовете ме, както

зовяха ме.

Друго няма.

 

ГРАНИЦИ

Разделят ни граници късни.

Фронтова линия. Линия на живота.

Ще се срещнем един друг в съня си.

Това е всичко, останало под небосвода.

Аз нищо не съм забравила. Търся те.

Но отново, за кой ли път вече,

се прекъсва мобилната връзка.

Сърдечната само остава, човече.

Нито прошка, ни отмъщение,

само болка в гърдите от раните.

Нямат път и съобщенията.

Единствено Млечният път остана.

По звездите в небето, горещите,

през взривени вече мостове,

аз към тебе летя, да се срещнем

на превзетата – и от теб – кота.

 

Иван ВОЛОСЮК

 

Роден в Дзерджинск. Завършил е руска фи-

лология. Автор на шест книги. Публикува

в Украйна, Русия, Белгия и други страни.

Участник в ХІІ форум на младите писа-

тели в Русия и СНГ, както и в задгранич-

ни фестивали. До началото на военните

действия в Източна Украйна е живял в

Донецк и е работил в регионалното изда-

ние на „Комсомольская правда”.

 

***

„До основа се просмуках,

и вече няма ме…”

Александр Козлов

Да, можех с човеците да поживея,

но трябваше, зная,

да звънвам с камбанката,

която все носех със себе си.

Смъртта не следи за всекиго,

а за всички ни заедно,

затуй съм вече на трийсет

и жив се усещам.

През февруари

в суверенната кожа на звяра,

аз паднах в снега

(О, Боже, помилуй в тоз час!)

Дървета се молеха,

люлени от своята вяра.

Огледан във тъмна вода,

отрази се един от нас.

 

***

Градът се събуди,

макар полунощ да е още.

А теб те боли,

ох, как те боли, не спиш ти.

Вземи от хладилника

каквото си искаш. Разкош е

каквото там има –

вземи си и просто изпий го.

Небето бръмчеше,

подобно горелка газова.

В нозете простряна,

плешивата котка обърна се.

Това е дребнаво,

аз зная, но дребното пазя.

И низост е всичко,

по-лошо не може да бъде.

Неделя преди смъртта си

доволно ще се наям,

ще се нагледам и на света –

и болен, и пренаселен,

във шест и трийсет дойдох

до разстрела си сам,

макар че се канеха

да ме разстрелят във седем.

 

***

На трамвайните релси полягах,

а беше излишно.

От мастилото черно пих,

синевата следих – как кръжи.

Купувах си дюнер-кебап,

изтърпях клевети и лъжи

на футболни фенове от „Динамо” –

и още съм жив.

И макар, че от всеки град

прогонвани да не бяхме,

бих живял петдесет години,

на несгоди обречен.

Аз не помня тъй краткия ден,

когато с теб се видяхме.

Помня друг, страшно безкраен –

когато те нямаше вече.

 

***

Из пространството живо, где фосфорът

е оставил охтичави белези,

аз преминах безтегловно и просто –

без да губя, но и без победи.

За смъртта ти и дума не граквай:

гарван гарвану око не вади!

И какви ли военни карти

този див марш на скок ще свари?

По била и баири възземах се

(смърт ли искаш – да бъде тогава),

Но от чуждата маса не вземам.

и коричка, ни хапка корава.

 

***

Копах земята, но на риф заседнах.

А дворът почерня. Домът очи присви.

Отведоха ме сутринта във седем

едни момчета (весело си свиреха).

Твърдях: по-мило ми е златото,

съкровищата земни са ми мили,

ала наоколо лицата непознати

поред смениха бързо свойта мимика.

И все пак, ако фелдшерът не бие,

и санитарят храни без погнуса,

пак в болничния парк отишъл бих,

земята да копая с чувство.

 

***

Тук някакъв е… не донецки,

привнесен бит в пейзажа тих.

Шум морски чува се и детски

безгрижен смях към нас лети.

Небето, в синевата стенещо,

ти трябва да ми донесеш.

Нима в морето, като в тенджера,

побира се вълна насрещна?

Тревоги жалки. Труден мир.

И дни, похарчени безцелно.

А пък земята се опира

върху невидими нозе.

 

***

В памет на Д. С.

Цеденото свое време

не скъпи толкоз, беглецо.

Междуособици. Есен.

Трамвай, спрял на релсите.

В опашката, хайде, строй се! –

Рев и ръмжене забавено.

Изплезвам език и ето —

на Адам устройвам забава.

В неръкописното време,

в мъглата човешка и адска,

пак „единицата” вземаме

от този площад до „Складска”.

Приляга ти всичко, безсмъртие –

така, от раз го постигаш.

Изключвай единствено миналото.

После в кухнята. И… диоксид.

 

***

И добре, че земята

сняг покрива несменно,

и че стреля войник

в камуфлажка по мене.

Че оттук не се вижда

усмивката дръзка

или как аз пропадам

във погреб без дъно.

Че намират ме жив

и в тила ме отнасят,

в лазарета ме карат,

в медицинската част.

Че хирургът с бърз преглед

моя случай решил е–

вадил смъртта от мене

и пространството шил.

После пил си от термоса

кафе подсладено.

За халата опръскан

обвинявал пак мене…

 

***

Въздухът – горчив пелин,

спят покрайнините руски.

Аз насън не съм бъбрив –

но не се боя да буйствам.

Късаш-кърпиш, хайде – стоп!

Сам наливай си и пий!

Спи в Русия Севастопол.

И Луганск – все още ничий.

 

***

На Максим Щербаков

Почти еднакви: род, и битки,

дървета с бял шал в моментно фото.

С юмрук – доброто: дрипи, рипане,

нестройно време: кръв и пот.

Стабилност после: парцали, бездна,

а в Киев празник: ковчег, грабежи.

Лют февруари. И ако хванеш се,

с леда задълго ще влачиш раната.

 

***

Година – дълга, като брод.

Деня – мери го.

И няма лошо и добро.

Сняг през април е.

А чичо Вова, гьон-пиян,

по риза само,

ни каза: „Йохан.

А вие чуйте: Чудеса!”

Съвсем не му е днес до музика.

Така, обаче

мужикът прав е, неправа тя е –

седи и плаче.

И в крайна сметка, над тях е Бог,

подобно купол.

Без крак съседът е – нима

е грешен шутът?

Ти плюеш – знаеш: лови се червей

на дребна стръв.

Търкаляш буре и мене гониш,

да бъдеш пръв.

Не ме е срам, че тук, във случая,

така се сринах.

Но нямам време. Но нямам сили…

Сняг през април.

 

Иван НЕЧИПОРУК

 

Роден в Горловка, Донбас. По професия е ми-

ньор. Завършил е Педагогическия универси-

тет. В ръководството на Регионалния съюз

на писателите, на Международното съоб-

щество на писателските съюзи. Води обеди-

нението на авторите от Донбас „Стражи

на пролетта”. Член е на Съюза на писате-

лите на Русия и на Международния клуб на

православните литератори „Омилия”.

 

ГЪЛИВЕРОПАД

Без надежда, без любов, безверен,

с глупави предчувствия – война.

Свалят лилипути гъливерите,

празни постаментите в страната са.

И подправил дати и история,

нискоръст, народът озверял е,

като Гъливер е все виновен –

на лилипутите не им вървяло!

И трупът, разцепен, разлетява се,

разтреперва градовете с викове,

и душите нищи издребняват,

осквернени – и веднъж завинаги.

 

СЛЕД АВИОУДАРА

Сне градът нагара от лицето си,

живнаха етажите след тътена,

но след бомбите, и утрото уцелили,

„Ще живеем“ — заяви градът ни.

След ракети, залпове трещящи –

подпечатана с кръвта ни е зората.

Но напук – цъфтят цветя изящни,

славей и скворец припяват с радост.

И градът е пес, облизващ раните си.

С вяра изгревът поруменява.

Сякаш че светът е най-прекрасен,

сякаш че дори войната няма я…

 

СЛАВЯНСК

На Александър К.

А можеше да е щастлива тази пролет,

кипи април, черьомуха цъфти…

Но въртолет над мен в небето броди,

и в моя град войната зла пристигна.

И бързам – да застана рамо в рамо,

да срещна – дали враг, или пък брата?

От огъня прегърнат, ще съм в рани,

или куршум Смъртта ще ми изпрати…

Ударен е от своите най-грубо,

градът ми днес е украинска Троя.

Славянск звезда избира за героите,

които Киев глупаво изгуби…

 

ДНЕС

В това Днес тревожно и страшно е.

Но да избягаш е невъзможно.

Небесният купол покрит е с багреница.

Денят е полепнал на Юда по кожата.

О, Боже, отново са брат срещу брата!

И в кърви реката Епоха разлива се…

И лекомислена, зловеща разплата

бразди това Днес с отврата безсмислена.

В момента мирът е прекрасно слово.

И недостъпно за днес понятие.

А вой истеричен от Киев отново

се чува. И колят се безумните братя.

 

***

Не топлинка в декември,

а балсам…

Не вярваме на зимата.

И опнати са нервите.

Тревогите издуха

развигорът сам.

Очакваме мира мечтан

със недоверие.

На прицел. И под гнета

непрестанен

на тази самоходна

артилерия.

Градът е уморен,

отърсен от тъгата.

И в смъртен страх живее –

това ли е идеята?

Не мисли де е синорът

между любов и ад.

Какви интриги пак

ще натъкмят злодеите?

Какви горчилки чакаме –

пожар, ракети „град”?

Текат минути мирни…

Минутите последни!

 

В ТАКИВА НОЩИ

„В такива нощи

хората умират.

Защо ли аз – глупакът,

още жив съм?”

Б.Чичибабин

В такива нощи

хора гинат с писък

под вероломни,

яростни огньове.

Живот човешки,

като свещ топи се…

А ние живи сме.

О, луд късмет отново!

Събуждаме се.

Тръгваме за работа.

Вървим. И тъй –

със нас, градът ни живва.

И вдишват шахти

и заводи рано.

А някои във Лета са…

Завинаги!

Ще трябва да живеем

зарад тях.

Но със снарядите

съмненията гъгнат…

А длъжни сме, макар че

страшно тягостно е

да бъдем живи

не само за нас –

за другите, които

в тъмна нощ си тръгнаха.

 

***

Днес Смъртта коси града свободно.

Грохотът минута не утихва.

„Смерч” и „Град” във тъмното ни бомбят…

И разпитва малката Трохичка:

„Мамо, да умираш, колко болка е?

Тъй, както бодването ли с игличка?”

И тръпне, от печал и скръб превзета…

Отговаря на въпроса тихо мама,

за да не внушава страх в детето си:

„Не боли. Ухапва те… комар.”

И сълзи от безсилие просветват.

А снарядите летят кошмарно…

 

Ирина БИКОВСКАЯ (ВЯЗОВАЯ)

 

Родена в Днепропетровск. Завършва фило-

логия. Преподава в гимназия. Дипломира и

втора специалност – за медицинска сестра.

От началото на военните действия в Дон-

бас помага на бежанците. Стихове пише

отдавна, но именно сега започва истинска-

та ù известност на поетеса от Донбас.

Криейки се от бомбите в избите, хората

преписват и четат нейните стихове.

 

***

През войната, с поглед жален,

с гънка в устните – от мъката,

през убежища обжарени

Добротата се промъкваше.

Тихо сред обстрели всякакви,

стъпваше от праг към праг…

Някому оставя ябълки,

другиму дари сухар.

За мъжете – чай, тютюнец,

каша и чорапи топли,

в детски длани – сладко чудо,

за жените – дума-вопъл…

Уморени и овалени –

в бедност крайна и безсмислена,

хората души отваряха,

а децата се усмихваха.

Скупчени като край печка,

топли думи се присещаха,

и деляха залък спечен,

и угарките от свещите.

Под ракети, задушили ни,

търпеливо – зад чертата,

ти, Донбас, сроди душите ни.

А спаси ни Добротата.

 

***

Повийте днес със тишина Донбас.

И скрийте го като под одеало.

Да си отдъхне от беди за час.

По детски плач незнаен да не жали!

Не връщайте войната във Донбас.

Огрейте храма с хиляди свещици –

една — за скритите сред избите опасни.

една – за мъката, до изгрев баззащитна…

И за децата, в ангели превърнати –

те своите палачи не проклеха.

За нас е жребият: вина, на възел вързана,

след сълзи, пустота и огън тлеещ,

сред гробове, където през могила,

белязан с болка черна, спи твой близък…

Палете свещ – за тази пепел мъртва.

…За тези, дето няма да се върнат…

 

Светлана МАКСИМОВА

 

Родена на 8 февруари 1958 г. в Харков, след

което семейството се мести в Макеевка,

Донецка област. Там завършва училище и

учи филология. Завършва ЛИ „М. Горки”.

Тогава излиза първата ù книга с поезия

„Свобoда за свободния”. Поет, прозаик, ху-

дожник, музикант. Основател и ръководи-

тел на литературно-музикалната група

„Етномит”. Сега живее в Москва.

 

ПРЕОБРАЖЕНИЕ – АВГУСТ 2014

1.

На мама в Донбас

Дълго гледам, преметнала поглед

към небето, като през въже.

С мирис ябълков белият облак –

там е, матушка, Преображение.

Мирис ябълков… Облакът бавен

над Украйна с дъга бе някога.

През полята пречиста камбана

черни ябълки люшка, но няма е.

И не знае: да се довери ли

на звънар или яростна блудница.

Цвят на хвойна и дивият мирис

все на ябълки райски – до лудост!

И съблазън в пожара. И тихо е…

А бедата в устата целува те!

Мила мамо, вплети ми в косите

ветровете на август изкусно.

Но не тези, със мирис барутен,

дето щъркела в полет подпалват…

През душата камбаната брули

черни ябълки – люшнати, падат…

Между вяра и диво безверие

се разкъсва любимата ябълка.

Мамо, мамо… Открехна ти дверите

посред огъня… и заплака…

2.

На мама и на Юра Юрченко

На поета-приятел,

който сега на война е,

/в степта раснах с него,

инат-мъжкарана…/,

дали още вярвам му?

Имам ли вяра, нямам ли?

Невъзможна вина – аз съм тук,

а моята майка, а мама…

На празника светъл звъня,

на Преображение,

да чуя на мама поне гласа,

дали ще е същият…

„Преображение днес е”,

говоря, а мисля за жертвите.

И в отговор чувам рева

на снаряди над къщата.

„Каквото за хората,

това и за нас”, ми казва.

„Не се тревожи, ние тука

в мазето се сбираме.

Война е…” А всъщност защо е

тази война, тъй смазваща,

едва ли това

моята стара майка разбира.

Помня, каза: „Къде да отида,

къде – тук са свои!…

Мойта къща е тук,

тука помен ще ми направят.

Тук цъфтеше реката

от кърпите на девойките.

Е, а сега и капчица няма в устата

и хлябът корав е…”

Тъй е болно, че толкова болка

как побира се в думи.

Тъй е болно, че и дишането прекъсва

и в гърлото дращи.

Тази страна се побърка

и прилича на вдовица безумна,

която и синовете си за заколение

даже изпраща.

В тези гробове,

дето прииждат от двете страни,

чия е победата,

чие е и срамното поражение,

в този огън, в ятата от гарвани,

слизащи ниско…

Преображение е, Украйна –

твоето Преображение…

 

***

Възрастна вече,

погребала син,

изпратила щерка –

да пее в небето синьо,

гледа в прозореца

и мълчи. Тресе се…

Украйна,

кого искаш

в жертва да принесеш?…

 

***

Господи, наш Спасителю,

всичките тебе славим –

мама в Донбас безсилна е,

а и сестра ми в Полтава.

Звънят всеки ден помежду си –

и всяка от плач се друса…

И аз им звъня неизменно –

но даже да плача не смея…

 

Юрий ЮРЧЕНКО

 

Поет, драматург, актьор. Роден в Одеса.

Завършва Институт за театър и кино,

както и ЛИ„М.Горки”. Живее във Фран-

ция. Защитава в Сорбоната аспирантура

за руския поетически театър. Лауреат на

много награди. Автор на 8 книги. Член на

Съюза на писателите на Москва, Съюза на

писателите на Русия. Президент на асоци-

ация „ LES SAISONS RUSSES”, Франция.

 

***

Как ме беляза Колима?

С навик да нося топли дрехи,

с копнеж да съм си у дома,

с лица – посърнали и клети…

С разсечена вежда. И с луд

страх от затворени пространства.

С глад за любов. С непостоянство.

С тъга в прииждащия студ.

 

ВАТНИК*

Защо сега отивам да се бия? –

За да не лъжа себе си самия

и на роднините да не пригласям:

„Тук по си нужен, тук ще те опазим,

ще се намери някой друг след време

да влезе в строя, боя да приеме…”

За „неумението да живея”

грях ли е днес кръвта си да пролея?

___________

* извън буквалния превод на думата като ватенка, то-

пло работно облекло, – пренебрежително наименование

на руските патриоти, използвано от противниците

им от т.нар. неолиберални среди в страната, както

и в Украйна, в негативен, най-често русофобски кон-

текст.

 

ШКАФ. МИГ ПРЕДИ РАЗСТРЕЛА

На Мирослав Рогач, словакът-опълченец, пле-

нен в същия ден, в който и аз, от национална-

та гвардия на батальона „Донбас” и споде-

лил с мен (в оня момент – инвалид със счупен

крак и потрошени ребра) шестте денонощия

в железен шкаф, в тъмнина, на хълм в пред-

градията на Иловайск, под кръстосания огън

на нашата артилерия, а в паузите между ар-

тилерийския обстрел – в постоянна готов-

ност за разстрел.

 

Препускаш – сякаш че ловиш

Жар-птици, –

през хора, срещи делови,

през репетиции…

Но се подхлъзваш изведнъж

встрани – и става

най-важно – с кой незнаен мъж

ще влезеш в шкафа…

Аз късметлия съм, дори

на Кръста пратен.

Бог този път ми подари

словак побратим.

Цял в синини, пребит от бой

(„А, дреболия!…“),

за мене грижеше се той,

помлян самият…

Забъркахме се – потърпевши –

в такава каша!

Но всеки си намери „еша”…

Ура за шкафа!

И Музи бдяха там над нас

в лоното адско.

На руски стих нашепвах аз,

той – на словашки…

Вой… Взрив. И шкафът се тресе

с врата разпрана;

в скривалището се ската

нашта охрана…

С пръст пълни са ръкав, юмрук…

Снаряд приглася

на монолога, как дотук

до днес вървял си…

Обстрелът лют е и по нас

шест дни проклети

бълват зенитките фугас,

и миномети,

и гаубици заглушават

гласа ти, Миро,

всички оръдия в света

гърмят, не спират…

Затихват… „Жив ли си, братле?…”

„…И – пълен с планове!..”

С псувни към шкафа оцелял

бърза охраната.

„Какво, боклуци? „Ваште”, май,

ви жалят, кучета?…”

„Мамка му! Следващия път

ще ви надупчат!”

„… Словак! „Французин”!.. Ай сиктир!

Майна ви Райна!

Руски агенти!… Чий го дирите

в нашта Украйна?…”

Едва ли ще ни разберете,

фашистка челяд!..

„Оттегляме се живо! Пленниците –

да се разстрелят!”

Край, Миро. На шеги, на рими…

С теб – живи мощи –

щастлив бях аз да споделиме

шест дни и нощи.

Душата литва сред искри,

но не умира;

усмивката ти озари

за мен всемира.

 

ГАРВАНЕ ЧЕРЕН, БРАТКО МОЙ…

 

Гарване черен, братко мой,

да се простим, аз влизам в бой, –

ще ме повикат всеки миг,

че на живота съм войник.

…Отново майка ми не спи,

молитви шепне и реди

към Господ – родният ù син

да се завърне невредим…

Защо са, гарване, мой брат,

словата ни за дълг и свяст,

ако не защитиме днес

ни родна реч, ни свята чест?..

… И плаче моята жена –

да се завърна у дома,

макар цял в рани, ала жив,

ако е Господ милостив.

Гарване братко, бих желал

от ратен труд изнемощял,

да ги прегърна, нощ и ден

с тях да съм – умиротворен.

Но плаче моята страна

в скръб, връхлетяна от злина.

И аз политам, братко мой,

към този зов, към този вой.

 

„НЕБЕСНА СОТНЯ”*

 

Тук – бандера със бандура,

Там – „москал”**, най-злостен враг…

Тъпа е смъртта, обаче,

снайперът не е глупак.

С политическа закваска,

знае кой е господар;

за „стотачка” ще опраска

той невръстен, млад и стар.

Раз! – момиченце уцели…

Два! – хлапак от раз уби…

Но за праведните цели

мерникът не се скъпи.

Колко му е на народа?

А в мъстта си той е лют!..

Ядец! На ти гогол-могол***

и горiлка „Абсолют”…

Плаче, мята се страната

като риба сред море…

„Беркут”**** в Днепър до средата

няма да се добере…

_____________

* По аналогия с казашка сотня — тактическа и административна единица в казашките военни части. Думата „сотня” се употребява и в смисъл на банкнота с номинал 100, „стотачка”.

** в полския, беларуския и най-вече в украинския език – пренебрежително прозвище за обозначаване на „руснак”

***напитка, приготвена от прясно мляко, яйца и захар, дава се на децата за подсилване

**** 1. Хищна птица от семейство ястребови, найедрият орел. 2. Милиционерски части със специално предназначение към Вътрешното министерство на Украйна в периода 1992 — 2014 г.

 

СЪДЪРЖАНИЕ

Елка Няголова:

Вместо предговор – един забравен спомен за… Атлантида – 5,

Алиса Фьодорова – 10,

Как убиват го – но не умира… – 11,

Съсипан и унизен… – 12,

Аз заклинам сега земята си – 13,

Владимир Скобцов – 14,

Непокореният – 15,

Танго 2014 – 17,

Владислав Русанов – 20,

Валсът на обречените – 21,

Бих искал да се събудя… – 22,

Глеб Гусаков – 24,

Ненужен дуел – 25,

Дмитрий Трибушний – 28,

А над града – хуманитарен сняг… – 29,

Звъни, Донбас недосънуван… – 30,

Гори-гори, Донецк картонен… – 32,

Стихове за влизането в ада – 34,

Утихна февруари… – 35,

Екатерина Ромащук – 36,

 Тъма над страната – 37,

Охриптя моят град от молитви… – 38,

Елена Заславская – 40,

Черен хляб – 41,

Отново войната… – 42,

Граници – 43,

Иван Волосюк – 44,

Да, можех с човеците да поживея… – 45,

Градът се събуди… – 46,

На трамвайните релси полягах… – 48,

Из пространството живо… – 49,

Копах земята, но на риф заседнах… – 50,

Тук някакъв е… не донецки… – 52,

Цеденото свое време… – 53,

И добре, че земята… – 54,

Въздухът – горчив пелин… – 55,

Почти еднакви: род и битки… – 56,

Година – дълга, като брод… – 57,

Иван Нечипорук – 58,

Гъливеропад – 59,

След авиоудара – 60,

Славянск – 61,

Днес – 62,

Не топлинка в декември… – 63,

В такива нощи – 64,

Днес Смъртта коси… – 66,

Ирина Биковская – Вязовая – 68,

През войната… – 69,

Повийте днес със тишина Донбас… – 70,

Светлана Максимова – 72,

Преображение, август, 2014 — І – 73,

Преображение, август, 2014 — ІІ – 74,

Възрастна вече, погребала син… – 77,

Господи, наш Спасителю… – 78,

Юрий Юрченко – 80,

Как ме беляза Колима? – 81,

Ватник – 82,

Шкаф. Миг преди разстрела… – 83,

Гарване черен, братко мой… – 87,

Небесна сотня… – 90.

 

 

О ЧЕМ МОЛЧАТ ВАТНИКИ. Дмитрий Трибушный: стихи и мысли (5.III.2015)

О ЧЕМ МОЛЧАТ ВАТНИКИ

 

Дмитрий Трибушный:

стихи и мысли

 

5 марта 2015 года

 

С некоторых пор жителей Донбасса стали называть ватниками. Прежнее прозвище тоже было выразительное – быдло, т.е. скот, но с ним выходила историческая неувязка: слово-то польское (bydło) – когда-то ясновельможные так называли самих украинцев. А вот ватник (vatnik) – это конкретно русское быдло, со всеми отсюда вытекающими особенностями: любит свой хлев, своего хозяина, не любит чужих, празднует день победы, пьет водку и разговаривает матом.  Интересно, о чем говорят ватники, когда собираются вместе?  Или они, неспособные связать двух фраз, просто молчат?

 

Акт I. Стихи

 

А.К. Добрый вечер! Наши литературные встречи все чаще становятся поводом для осознания и осмысления, что с нами происходит. Конечно, хотелось бы, чтобы повод и сам в себе заключал осознание и осмысление.  Сегодня как раз такой случай.

Дмитрий Трибушный – поэт, филолог, церковнослужитель. Три рода деятельности совместились в его жизни: искусство, наука и религия. Не всегда такое совмещение бывает органично и гармонично, нередко эти сферы конфликтуют между собой, пытаются доминировать, и тогда получается не совсем искусство, не совсем наука и не совсем проповедь. В сущности, это внутренняя задача каждого человека, не только творческого – согласовать свои чувства, мысли и волю. Посмотрим, как это получается у нашего автора.

 

Д.Т. Я буду читать стихи 2014-2015 годов, в том порядке, в каком они появлялись.  Кому интересна природа творчества, может увидеть, что из чего проистекает и как между собой связано. Но начать хотелось бы со своего старого стихотворения, которое я вспоминал во время Майдана:

 

Темно и томно. Как положено.

В отчизне ночь.

А мы по облакам нескошенным

Уходим прочь.

 

В столицах затяжные праздники

Сплошной стеной.

А мы… О нас уже все сказано

Родной страной.

 

Она детей своих не балует

И не хранит.

Чужих отчизна запоздалая

Усыновит.

 

Это как эпиграф, а дальше – то, что возникло во время Майдана и после него…

……………………………………………………………………………..

 

Акт II. Вопросы

 

- Скажите, как вы воспринимаете пришедшую к вам известность (публикации в «Крещатике», «Дружбе народов»…)? (О. Миннуллин)

 

— Трезво. Во-первых, известностью это можно назвать только иронически.  Точнее было бы сказать: «заметили», «обратили внимание». Причем, я тоже достаточно трезво понимаю, что внимание к моим стихам связано с войной. Но лично для меня это связано с ответственностью. Когда я учился в университете, я вроде бы считал, что отношусь к стихам серьезно. Когда учился в семинарии, я понял, что в университете я относился к ним несерьезно. Потом, после того, как появилась первая книга, я подумал, что и в семинарии я относился к стихам несерьезно. Вот так, по восходящей.  После публикации в «Крещатике» и «Дружбе народов» я почувствовал себя двоечником, который получил хорошую оценку, но знания его под большим вопросом, и ему нужно больше работать над собой.

 

- В последние две недели относительного затишья вы что-нибудь писали? (С. Белоконь).

- Когда вам лучше пишется, под бомбами или без них? (А.К.). (Смех.)

 

— Так получается, что я пишу тогда, когда это неудобно делать. Я обратил внимание, что много стихов писал во время походов в больницу. Меня это заинтересовало. И вдруг я понял: это оттого, что врач смотрит на тебя как на мясо. Ты для него болезнь, ты для него как бы исчерпываешься болезнью. И тогда все внутри тебя сопротивляется тому, что ты сводим к своей болезни. Ты не мясо, ты что-то большее. И то, что в тебе сопротивляется, заставляет тебя писать стихи. Мне кажется, так же и война заставляет тебя сопротивляться – доказывать, что ты не мясо.

Война идет на самых разных уровнях, и началась она, конечно же, не с Майдана – она началась на уровне культуры. Война началась потому, что Донецк считают городом быдла, а Киев считают городом элиты. Война идет за право на самостояние. Донецк – не менее культурный город, чем Киев. Но вопрос даже не в этом, а в том, что не бывает «культурных» городов и «некультурных» — дух действует, где хочет и как хочет…

 

- Мне кажется, здесь несколько не так. Это не противостояние элиты и быдла, это  дедовщина.  Нам говорят: мы – деды, главные, титульная нация, а вы – молодняк, вы только пришли на эту землю, поэтому вы должны жить по нашим правилам. Это армейская дедовщина, возведенная в государственный принцип. Элита не может себя так вести (С. Шаталов).

 

— Я не могу с этим согласиться, потому что дедовщина – явление ясное и грубое, а здесь – претензия на высшее место в культуре. В культуре дедовщины не может быть по определению. Но в культуре может быть фашизм, который выражается в произнесении слова «быдло». Это то, с чем необходимо бороться внутри себя самого. Потому что ощущение собственного превосходства делает тебя беднее, мешает твоему творчеству – оно тебя уменьшает. Дедовщина – ясна, груба, понятна и временна, а здесь все-таки речь идет о каких-то базовых категориях.

И потом, конечно же, нельзя сказать, что Киев является центром культуры. Киев тоже глубоко провинциален, и не менее провинциален, чем Донецк. Это проявляется очень просто: можно посмотреть, какие интернет-магазины в Киеве и какой там спрос. К сожалению, практически ничего из интеллектуальной литературы, которая выходит в России, там не пользуется особым спросом. Опять же, где эти имена, которые могут прославить Киев? Где там замечательные философы, где замечательные композиторы?..  Сильвестров, «Дух и Литера» – да, но этого мало. Поражает несоответствие претензии и реальности.

- Сильвестров живет вообще-то в Германии… (С. Ш.).

 

— Кстати, у меня очень большой вопрос к нему. Мне трудно понять, как гениальный музыкант и замечательный мыслитель может быть так далек от глубинного постижения окружающей реальности. Я имею в виду его рассказ о лицах Майдана.  Думаю, он вряд ли бы высказал такое восхищение, увидев, к чему эти лица привели.

 

- Как вы с этим справляетесь? (К. Першина).

 

— Вы спрашиваете, слушать ли после этого Валентина Васильевича? Плохо справляюсь. Вначале злюсь, потом говорю себе: ну ладно, музыка-то у него хорошая…

Последние две недели у меня чешутся руки написать письмо Ольге Александровне Седаковой. Задать один вопрос: «Есть ли у человека в Донецке, который стоит на другой позиции, право вообще мыслить или мы должны безмолвно подчиниться европейскому большинству?»

В конце концов, любой человек из учебника истории знает, что в России были славянофилы и были западники, но спор между ними не шел на уровне «ватники» или «быдло». А у нас все просто: славянофил – «ватник», европеец – «элита». Я себе плохо представляю, что так можно было говорить с Аксаковым или с Достоевским. Достоевский – классический «ватник». Киреевский – «ватник». Хомяков – «ватник»… А Чаадаев – «элита». Мы от этого противостояния никуда не уйдем. Но у меня вопрос к деятелям культуры: мы должны переписать учебники и признать, что то были последние люди, которые имели право мыслить так, как мы мыслим сейчас, или все-таки мы тоже имеем право, называясь «ватниками», быть услышанными?

В «Живом журнале» буквально вчера встретил такое выражение: «Раз уже большинство в Украине решило идти в Евросоюз, то почему не подчиниться этому?»  У меня вопрос: «Где это большинство и когда оно решило?»

Конечно, мне больно, когда люди, которых я считаю умными, дорогими для меня собеседниками, принимают такую позицию, и вдвойне больно, когда нет возможности диалога. Потому что диалог возможен тогда, когда нет ярлыка и тебя попытаются выслушать. Со своей стороны, я стараюсь преодолевать политическую составляющую и смотреть на то, что они делают.

Но вопросы остаются: почему Арво Пярт, замечательный композитор и, опять же, тонкий мыслитель, посвящает что-то Ходорковскому? Я могу понять очень простую позицию: зло – это президент России, зло – президент Украины. Такая позиция мне понятна. Но когда говорят: Немцов – герой, и Ходорковский – герой, а в Донецке – ватное быдло, здесь я чего-то начинаю не понимать. Потому что у меня возникает вопрос: если мы говорим, что люди воруют, то надо прекрасно понимать, кто такой Немцов и кто такой Ходорковский. Но когда Арво Пярт говорит плохо о ком-то, кто притесняет Ходорковского, и посвящает ему свое произведение, здесь я перестаю понимать. Зато я хорошо понимаю, что Ходорковский и Немцов – это люди, разрушающие мир, который я люблю. Это те люди, которые, в общем-то, стоят в начале бомбардировки Донбасса.

Все, что у нас произошло, это, по сути, то же, что произошло в Сербии. А войну в Сербии назвали экзистенциальной дуэлью. Эта дуэль начинается раньше, чем летят бомбы. Она начинается на уровне мировоззрения. И вот, когда идет эта экзистенциальная дуэль, очень тяжело, когда люди, для тебя дорогие – гениальные музыканты, гениальные поэты, гениальные художники – принимают другую сторону. Но отбросить их тоже невозможно, поскольку это часть твоей души – ты без нее не проживешь.

 

- Может, не нужен никакой диалог? С Геббельсом же никто не вел дискуссии (А. Чушков).

 

С Геббельсом – да, но Седакова, Арво Пярт и Селиверстов – они ж не геббельсы. Вот в чем беда. Это думающие люди. И когда они говорят, ты видишь реально, что это думающие люди. Но у меня вопрос: можем ли мы с ними говорить? То есть: готовы ли они признать, что мы тоже думаем?

Понятно, что есть люди, с которыми говорить невозможно. С чего начинается недоверие к Порошенко? С простой вещи. Человек говорит: в Донецке на референдум приходит малое число людей, их гонят под автоматами. Это – ложь. И мы понимаем, что с такими людьми говорить очень сложно. Это совершенно другой тип людей.  Но когда говорит Седакова, которая умеет думать, которая, одарена не только как поэт, но и как мыслитель, это совсем другой разговор. Мы видим, что она мыслящий тростник. С ней нельзя говорить оружием войны, с ней надо говорить другим оружием.

Вот эта экзистенциальная дуэль – она у нас сейчас какая-то, к сожалению, в одну сторону. У нас пока нет своего голоса. К сожалению, здесь и наша вина. Донецк не научился себя преподносить. Это и хорошо, и плохо. Мы что-то говорим, но нас не слышат – мы где-то там, в глубине стоим…

Когда проходили митинги, Киев сумел выставить людей, которые красиво говорят. А у нас хотелось подбежать, снять человека со сцены и сказать ему: «Пирожки носи, что угодно делай, но только не говори…» (Смех.) Потому что потом его будут представлять как лицо Донецка. Но это не Донецк.

Конечно, эта дуэль все равно должна происходить.  Мосты к диалогу должны быть проложены. Может быть, первоочередная задача – начать говорить с теми же Валентином Васильевичем, с Ольгой Александровной, показать Донецк изнутри. Это должны сделать те люди, которые, скажем так, причастны к культуре. У них, может, не такие громкие голоса, как у вышеназванных, но они могут сказать простую правду: здесь нет оккупации, это вышел народ, это спонтанная реакция народа на то, что произошло в Киеве.

Хотя понятно, что любой думающий человек умеет посмотреть на ситуацию критически. Я, наверное, не знаю ни одного такого думающего человека, который бы принимал все, что происходит у нас, здесь и сейчас, без каких-то своих критических наблюдений и замечаний. Но надо хотя бы донести мысль о том, что здесь нет процесса освобождения. Нас не от кого освобождать, нас можно освободить только от самих себя.  Получается, как у Кинчева: «Нас нельзя изменить, нас можно только уничтожить». Мы сейчас полностью под эту формулу попадаем.

 

- Скажите, экзистенциальная дуэль – если не в политической плоскости – это дуэль между чем и чем? (О. Миннуллин).

 

— Ситуация сложная, поскольку, к счастью или к несчастью, в самой ДНР нет единой идеологии. Наверное, единой идеологии и не надо, поскольку идеология – это все-таки есть форма принуждения, там есть маневр для неправды.

Мы видим, что на одной стороне бьются: монархисты, коммунисты, православные, язычники. Что объединяет этих людей? Почему это можно назвать одной из экзистенциальных позиций? Позиция такая: это непринятие нового мирового порядка и стремление к сохранению традиционных ценностей (но традиция, естественно, в высоком смысле – это, может быть, геноновский смысл, в том плане, когда традиция возводится во что-то священное).

Другая сторона представляет фактически позицию нового мирового порядка. Это когда люди считают, что тот мир, который сложился в Европе, мир, который отрицает традиционность, мир, который является уже, не знаю, как его назвать, постмодернистским или постпостмодернистским, — вот этот мир есть норма для человеческого существования.

Фактически это спор между традицией и новым мировым порядком, и Донецк является сейчас одним из центров противостояния новому порядку.

 

- Скорее всего, в Украине все-таки еще модернизм, а не постмодернизм (А. Городеский).

 

— У нас непонятно что. Как и в Европе. Скажете, что Европа постмодерная? Тоже трудно сказать. Все эти определения достаточно условны. Сложность еще и в том, что люди, которые говорят о постмодерне, мыслят догматичнее, чем я, служитель церкви. Когда мне говорят, что Европа – это правильный путь, я говорю: «Я как человек, который занимается догматикой, могу понять, что такое догмат. Но я не понимаю, почему европейский путь – это догмат. Вы должны меня убедить. Или это аксиома? Почему европейский путь, по определению, это то, что необходимо?»

Вот приезжала к нам  Евгения Бильченко, которая, наверное, хорошо относится к постмодерну, но ее мышление крайне догматично. В этом, с моей точки зрения, причина, почему она не услышала аудиторию. Получается парадокс: люди, которые отстаивают какие-то постмодернистские формы мышления, крайнюю свободу мысли, точек зрения, при этом мыслят жестче, чем ортодоксы. Они в этом плане страшнее.

Почему Сербии не позволили быть Сербией? С одной стороны, казалось бы, если вы цените свободу, то дайте государству развиваться и идти своим путем. Но применяется какая-то жесткая новая догматика, которую уже и постмодерном не назовешь, которая просто подменяет старую парадигму, христианскую, на новую – на парадигму нового мирового порядка.

То, что происходит сейчас в Европе, это страшно: это тоталитарный мир в самых его ярких проявлениях. У меня вообще ощущение (не знаю, сколько это будет длиться), что самой свободной территорией на планете Земля является Донецк.  Вот когда начнется структурирование, когда начнутся попытки создать идеологию – тогда и определится, за что погибают люди.

 

- Вы сказали, что нашу позицию определяет традиционность. Но для оппонентов эта традиционность сомнительная, косная и т.д. В связи с этим у меня вопрос: актуально ли сейчас такое понятие, как «русская идея»? То, как понималась она раньше (Достоевским, например), представлялось как общемировой диалог, как понимание всех народов. Сейчас, поскольку мы уже не первый период находимся в позиции защиты, эта идея, по-видимому, приобретает какие-то новые смыслы. Непонятно, сохраняет ли она старые? (К. Першина).

 

— Сейчас, как вы сами прекрасно видите, само словосочетание «русский мир» поставлено в такое положение, что его нужно стесняться. Вас поднимут на смех, если вы начнете говорить о «русском мире». Это будет воспринято как признак бескультурья. Вообще говоря, «русской идее» не оставляют права на существование.  Практика показывает, что диалог, наверное, невозможен. Сейчас, действительно, идея вселенской отзывчивости и вселенского диалога сменилась идеей защититься от грядущего нового порядка, который наступает семимильными шагами и грозит весь мир превратить в Америку.

При всем этом понятно, что разумный человек не будет культивировать ненависть к европейской культуре и не будет говорить, что европейская культура умерла. Все-таки там есть замечательные явления, за которыми следует следить. Но вот общий посыл, общее направление, общее движение – конечно, под большим знаком вопроса.

Опять же, если человек не мыслит догматически (в плохом смысле слова, поскольку догмат только в Церкви имеет какое-то положительное наполнение), то он должен трезво относиться к происходящему. Идея прогресса, недопустимая для культуры, идея прогресса европейского мира требует, как минимум, обсуждения. Этого не произошло в Украине. Парадокс в том, что сторонники диалога и европейских ценностей просто не позволили высказаться другой стороне.

Здесь есть, опять же, и наша вина. К сожалению, у нас нет своих спикеров. У нашего народа, к сожалению, они не появились. Когда слушаешь Порошенко или Яценюка, понимаешь, что они хотя бы могут что-то сказать. А у наших – каша в голове. Вот когда кто-то выйдет и скажет от лица Донецка: «Мы не быдло» — на нормальном языке, тогда люди поймут, что мы не быдло.

 

- Как вы думаете, что мешает нам стать спикерами? (К. Першина).

- А вас туда не пустят! (А.)

- Интеллигенты стесняются (А. Чушков).

 

— Интеллигенты стесняются. У нас еще не отработаны механизмы культуры. Вина Донецка еще и в том, что его финансовая махина, к сожалению, не была направлена на культуру.

Про «Партию регионов» с самого начала говорили одну простую и очень правильную вещь: у нее нет идеологии, поэтому у нее нет будущего. Нельзя строить партию без идеологии. Деньги без идеологии – не спасают. Обратите внимание на Европу: там есть и деньги, и идеология. У них четкая идеология, которой они следуют. И в этом плане они логичны, рациональны и разумны. Поэтому они и побеждают.

Наша беда в том, что у интеллигенции нет денег, а те, у кого есть деньги, не желают их вкладывать в интеллигенцию. А в интеллигенцию надо вкладывать огромные деньги – для того, чтобы существовало разумное соотношение сил. Но мы видим, что и Россия это не делает…

Когда я преподавал в университете, я обращал внимание на стенды, информирующие о грантах: Польша, Франция, Англия… Мне было интересно: Россия где? Почему вы не обращаете внимания на этот город? Он вроде бы ваш? Вот студенты, это же мозги…

 

- В российских вузах то же самое… (А. Чушков).

 

— То же самое. Беда в том, что Россия борется за Россию в России. Если бы Россия была русской… Не с национальной точки зрения.  «Русский мир» — не национальное понятие.  «Русский мир» — это евреи, грузины, татары, поляки и все остальные, это просто взгляд на мир. Сказать, что евреи – это не «русский мир»? – какая-то нелепость. Мы могли бы назвать его «еврейский мир» или какой угодно – главное, идеология, которая за этим стоит. Хотя «идеология» — неудачное слово…

 

- Гуманитарная стратегия! (С. Шаталов).

 

— Можно назвать гуманитарной стратегией. Конечно, конечно. Причем в Украине эта гуманитарная стратегия тоже была. Национальный пророк говорит: «Чужому навчайтесь та свого не цурайтесь». Это говорит вам пророк, почему вы его не слушаете? У вас есть свой путь, почему бы им не идти? Но идея уникальности украинской культуры – она ведь не развивается. Думающий человек прекрасно понимает, что все уникальное просто погибнет в мультикультурном мире.

Россия не занимается Донецком и не занималась. Если бы были какие-то гуманитарные проекты, основательные и серьезные, думаю, они бы принесли какие-то плоды. Все-таки это и дружество, и борьба за молодую душу.

И это чудо, что на защиту своего города встала молодежь. Я не считаю, что причина – недостаток адреналина. Это чудо, что эти люди смогли пробиться через безвременье, беспространственность, которые были характерны для Донецка, потому что, действительно, гуманитарной стратегии не было ни-как-кой.

 

- Но медиапространство больше обращено не к мыслящим, не к интеллигенции, а к массам… (О. Миннуллин).

- Медиапространство всегда обращено к массам (А. Ревякина).

 

— Донецк сейчас оказался в таком положении, когда он все может делать с нуля. Существует много различных форм, которые могут по-разному представить город. Мы знаем, что донецкое телевидение когда-то начинало программы, которые были фактически в формате Александра Гордона: показ и обсуждение какого-то умного фильма. Почему бы не посмотреть и не обсудить, не знаю, Ларса фон Триера.  И люди увидят, что в Донецке смотрят Триера.

Для меня оскорбительно, когда Евгения Бильченко спрашивает у нас, читали ли мы Пастернака, читали ли мы Камю. Я Камю читал в школе. Но мне не придет в голову спросить в литературном кружке: «Вы читали Камю»? Это все равно, что я приду на физфак и скажу: «Знаете, был такой – Ньютон…» Это оскорбительно. Ощущение, что к нам приехал белый человек и привез бусы. А здесь живет дикарье. Оказывается, есть какой-то Пастернак. Надо же!

И при этом нет ощущения, что у этого человека действительно какой-то прорыв или он принес какое-то знание, которое я не могу получить из интернета.  Как человек, который где-то немножечко занимается исследованиями, я специально посмотрел работы Бильченко. Извините меня, это уровень школьника. В общем-то, хорошего школьника, но это не уровень человека, который идет с культурно-просветительской миссией в город Донецк.

Почему я прицепился к Бильченко – потому что это яркий пример того, как не состоялся диалог, который мог состояться.

 

- Насколько вы допускаете, что киевская интеллигенция просто не в состоянии прорваться сквозь медиапространство? (С. Белоконь).

 

— Думаю, что манипуляция сознанием, несомненно присутствует. Я помню впечатление знакомой, которая побывала в Киеве в год первого Майдана и потом рассказывала: в метро, на улицах, по радио – отовсюду ощущение, что тебя программируют, программируют, программируют… И меня тоже с самого начала оттолкнуло в Майдане, помимо всего прочего, ощущение, что ко мне пытаются залезть куда-то в извилины, пытаются меня настроить. И когда ты это ощущаешь, то возникает стойкая форма сопротивления.

Существует такая вещь, как аскетика, и такая вещь, как гордыня. Если человек строит свою жизнь, руководствуясь гордыней, ему очень тяжело контролировать себя и быть трезвым человеком. Фактически, всё, чем занимается Церковь, это путь трезвомыслия. Так вот, трезвомыслие невозможно там, где появляется ощущение элиты. А раз уже в Киеве у интеллигенции появилось ощущение элиты, то трезвомыслие оттуда ушло. Ощущение интеллигенции – это «быть знаменитым некрасиво». Во всех вариантах: быть элитарным некрасиво и т.д.

Я привожу своим прихожанам простой пример. Владимир Соломонович Библер (которого, думаю, никто не назовет неинтеллигентным человеком), говорил, что если ты не поздоровался с коллегой по кафедре – это еще ничего, но если ты не поздоровался с уборщицей, то ты хам.

Это самоощущение элиты родилось не сейчас… или дедовщина, пусть так…

 

— Дима, насколько мне известно, ты не был в армии? Дедовщина – это вовсе не то, что ты думаешь. Это не пойди туда-сюда, нет! Это целая грибница жизни. Ты в этом живешь. И противостоять этому нельзя. Я же тоже дедом был. Сначала у тебя отбирают, а потом ты, хотя тебе это не нужно. Меня просто не поняли, когда я сказал, что не буду этого делать. Со мной за столом ни один дед не сидел. Меня побить хотели, неоднократно, за эти нарушения… (С. Шаталов).

 

— Что такое Донецк и Киев? Если Киев хочет нас чему-то научить – с удовольствием! Но у меня вопрос: чему? Сказать, что киевские поэты поэтнее, чем донецкие, или киевские философы философичнее, чем донецкие, или там есть новый Мартин Хайдеггер или Пауль Целан…Мы готовы учиться, мы готовы к  диалогу, но основанному на взаимном уважении, а не на высокомерии.

 

— Все-таки ты не так понимаешь!  Я сейчас объясню, что такое дедовщина. Вот пример. Я иду в увольнительную. Иду в библиотеку, в городскую, потому что в нашей армейской библиотеке не было Вознесенского. Я не знал, что меня увидели. Патруль заметил.  Хохот не происходит – все-таки меня уважали, я играл в футбол за сборную части. Но когда снова подходит моя очередь, сержант мне говорит: «Сергей, а зачем тебе увольнительная?» — «В смысле? Положено же». – «Но ты ж все равно в библиотеку ходишь». (Смех.)

Вот что это такое. Это их раздражало, до невозможности. Вот в чем дело. Дедовщина – это когда ты не делаешь так, как все. Вот у тебя в одном из стихотворений прозвучала фраза: «Еще один обстрел». Ребята, я вам хочу сказать: иду я с дедушкой одним, и он говорит: «Еще один обстрел – я не переживу». Это целая поэма! Я его прекрасно понимаю. Меня как ток прожег. Дедовщина – это то же самое. (С.Ш.)

 

— В этом плане я согласен. Непозволение быть самим собой…

 

— Конечно! Прежде всего! Вот что такое дедовщина. А не то, что у тебя отнимают – это уже следствия… (С.Ш.)

 

- Я легко могу себе представить такое возражение: Украина не дает Донбассу свободы самоопределения, но ведь и Россия не дает Украине того же… (О. Миннуллин).

 

— Понимаю. Очень сложный момент. Приведу пример. Когда звонил мой товарищ с Майдана, мы орали с ним друг на друга до того, что у меня потом горло не работало. И вот, в очередной раз мы орали (к счастью, жены дома не было – это давало мне некоторую свободу в выражении и интонации), и я ему говорю: «Мы с тобой два человека, представляющие разные стороны. Давай попытаемся с тобой договориться. Вот как бы мы с тобой строим один дом. Если мы строим один дом, то, несомненно, он строится на компромиссе. Иначе быть не может. Давай делать компромисс». – «Давай» — «Я тебе предложу, ты выслушаешь меня и скажешь, так или не так. Без проблем?» — «Без проблем». – «Хорошо. Только не кричи, выслушай, а потом мы дальше будем кричать друг на друга».

Я ему говорю: «Мы отказываемся от Таможенного союза». – «Замечательно!» — он радуется. – «А вы отказываетесь от вступления в Евросоюз». – Пауза. – Я говорю: «Мы строим абсолютно симметричные отношения с Европой и с Россией. Мы не вступаем ни в какие союзы». – «Нет». – Я говорю: «Стоп. Как нет?» — «Нет, вы должны…» Он слово «смириться» не произносил, но суть была такая: «Вы должны смириться (я это слышу от него десять лет) и пойти туда». – Я говорю: «Это как? Моя дочь будет учить в школе, что Бандера – герой, а русские – захватчики, понятие «Великая Отечественная война» уйдет из учебников… Зачем я рожал дочь – чтобы она все это получила? Я не хочу, чтобы она жила в таком мире, который строится на лжи. Почему вы должны определять нашу жизнь? Ведь мы не определяем вашу жизнь. В конце концов, не мы вышли на Майдан»…

К сожалению, будучи сторонником единой Украины, но не такой, которая сейчас, я не вижу способа, как эту единую Украину сохранить….

Я понимаю, что позиция России в данный момент держится на позиции Путина. Если бы к власти пришел человек, подобный Немцову, то уже России бы не было. Был бы однополярный мир. Может быть, сопротивлялся бы «исламский мир», Китай. Но при всем этом интересно, что ведь и Путина нельзя назвать представителем «русского мира». Поэтому война идет всех против всех. К сожалению.

Но для Украины лучший вариант – внеблоковый статус. Не знаю, вцепились в этот язык – а это второе-третье дело. Отношение к фашизму, отношение к Европе, отношение к НАТО – вот основные вопросы. Язык – уже после них…

 

— Странная позиция насчет языка. Все время, сколько лет эта незалежность существует, я слышу, что язык – это пятый вопрос. Неужели не дошло, что все началось из-за языка? Весь этот протест, весь этот бунт в первую очередь начался из-за языка (И. Шарбер).

 

— Не соглашусь. Сейчас вам скажут: русский язык будет второй государственный – и всё?

 

— Сейчас – нет. У меня первый протест, лично у меня, у еврея по национальности, проявился на уровне языка. И я считаю, что это очень важно. Если бы проблема двуязычия была решена в самом начале, не было бы этого всего (И.Ш.).

 

— Опять же, не совсем согласен. Смотрите. Если бы дали русский язык взамен на вступление в НАТО? Ведь сейчас почему используют идею языка: потому что это сейчас удобная идея – свести всё восстание в Донецке к русскому языку. И сказать: «Ребята, вы восстали из-за языка? Ну, так и быть, берите». Всё?

Стоп. А дальше что?

Русский язык – да. Он будет в Донецке. Но основная проблема – геополитический выбор Украины. И вопрос о том, как два человека живут в семье. Задача в семье – чтобы было уютно двоим. Но понятно, что эти два человека никогда не будут жить в уютной семье без компромисса. И тогда возникает вопрос: где этот компромисс? Но тут уже такие деньги вложены, что вряд ли кто-то уступит…

 

- Как вы думаете, что будет идеей Украины теперь? (Е. Акулич).

 

— Идея Украины, я думаю, будет крепнуть. Мы, в общем-то, способствуем возрождению украинской идеи.  Но основной вопрос: что такое украинская идея? в чем она себя выражает? Если на этот вопрос ответят во Львове, то согласятся ли с этим в Ужгороде? в центре?

Украинская идея сейчас, к сожалению, в самой плохой форме, поскольку выражается в том, против кого дружим. Никакая идея не приносит пользы, если она против кого-то. Сейчас сплотили только тем, что рассказали об отжатых территориях. Дальше, наверное, ее будут формировать, унифицировать – сейчас для этого есть все условия. Основной частью этой идеи, скорее всего, будет противостояние России и ориентация на европейский путь, полный отказ от предыдущей истории. По большому счету, это приведет к потере украинской идентичности как таковой, поскольку идентичность не может строиться путем включения в Евросоюз. Евросоюз – это то, что борется с идентичностью культуры, а не способствует ее расцвету.

Самый простой пример: у «Rammstein» есть клип «Мы все живем в Америке» — когда кока-кола и все остальное и в Африке, и везде. Фактически – это будущее мира. И то, что происходит в Евросоюзе, показывает, что это не расцвет культур, не диалог культур, не цветение инаковости и разности, — это, к сожалению, унификация (в плохом смысле слова).

Вообще, Путин очень помог украинской идее.  И я как украинец говорю: ему нужно поставить памятник как собирателю украинских земель и создателю украинской идеологии.

 

- А что будет с такими городами, как Днепропетровск, Харьков, Мариуполь, которые сейчас усиленно украинизируются?.. (С. Белоконь).

 

— Это будет Львов, каким он был в Советском Союзе. Там будут ходить с украинскими лозунгами, в вышиванках, но в кармане будет фига. Они будут думать: «Видал я вашу украинскую культуру и все остальное. Но если русские танки сюда придут, тогда я вам всю правду скажу». Вот такая модель сейчас формируется. Это уровень культуры внешней, а есть уровень культуры внутренней. Внутренняя культура будет традиционная, а внешняя будет подчиняться формам, создаваемым под тоталитарным давлением.

 

- Как я понял, заповедь возлюбить врагов своих вы не соблюдаете? (А.К.).

 

— Н-нет… (вздохнув). Тут вообще сложно понять, что такое враг и что такое возлюбить. Когда я еду через украинские блокпосты, естественно, мне жалко каждого солдата. Естественно, я не хочу, чтобы украинец убивал украинца. Я считаю, что это глубочайшее падение украинского народа, глубочайшая трагедия украинского народа. Но я боюсь за заповедью о любви к своим врагам прикрыть сентиментальный духовный пофигизм. Смотреть, как разрушаются дома, как гибнут простые люди, — смотреть на все это с высоты духа и говорить, что я люблю врага своего? Я честно понимаю, что я не Серафим Саровский, у которого было одинаково ровное отношение и к тем, кто был с одной стороны, и к другим. У меня такого отношения, к сожалению, нет. При этом я понимаю, что невозможно спрятаться за высокие христианские слова, когда идет такая война…

В общем, я не могу сказать, что я соблюдаю заповедь о любви. Любить врагов – это означает, что к каждому из тех, кто стреляет по Донецку, я должен относиться, как к своей дочери, как к своей жене.

Что такое любовь? Любовь – это не просто принять чью-то точку зрения. Любовь предполагает участие, какую-то теплоту, вживание в человека. Я не могу сказать, что когда погиб мой знакомый, который просто ремонтировал электричество, и у него осталось двое маленьких детей, — я не могу сказать, что, когда прилетел украинский снаряд, я посмотрел с любовью на тех, кто его прислал.

Любовь – это другой уровень. А иначе это просто пустословие, попытка уйти от заявления своей позиции. Любить можно жену, детей, поэзию… Но когда ты любишь, тогда ты в это душой входишь. Поэтому если я скажу, что возлюбил тех, кто стреляет по мне, по моей семье, по моим близким, это будет ложь.

 

 

Акт III. Мнения

 

Сергей Шаталов. Вот тут говорили, что все началось из-за языка… Смотря как понимать язык. Есть туристический уровень языка, есть бытовой уровень, но есть язык уровня сердца… Мы должны понимать, что язык – это живое существо. В живительной, животворящей структуре язык творит, создает. Я не розмовляю исключительно потому, чтобы его не портить. А как говорят в Раде – это ж катастрофа. Такое ощущение, что депутатов заставляют: розмовляй, розмовляй, хоть как-нибудь розмовляй! Они корявят язык, портят, убивают!.. Да, тема языка не главная, но она – центральная.

 

Д.Т. Мне сказали, что Львов – это центр культуры, а Донецк – как бы наоборот. Я ответил, что если бы Львов был центром культуры, мы бы решили вопрос с этой войной за 10 минут. Они бы сказали: вводите русский язык, кто хочет говорить на русском. А кто хочет говорить на украинском – пусть говорит на украинском. С культурными людьми все решается просто. Культурный человек позволяет говорить на французском, на английском и т.д. Если в широком смысле – язык как дом бытия – то, конечно же, это языковая война…

 

Алексей Куралех. Для меня было очень важно – послушать людей, которые мыслят в том же направлении. Я слушал их внимательно и какие-то вещи для себя прояснял.

Что касается стихов, в них много и публицистики, и боли, и сиюминутного, и вечного, они такие живые, идущие от текущего момента. Наверное, должно пройти время, чтобы что-то отсеялось, что-то осталось. Мне кажется, что само их появление чрезвычайно важно и символично.

 

Екатерина Акулич. Я понимаю, что если человеку есть что сказать, то очень трудно не писать. Стихи емкие, вмещают все…

 

Валерий Першин. Сложно это как-то оценивать. Здесь, как всегда у Димы, такой отстраненный, даже умиротворенный взгляд, несмотря на весь ужас происходящего. Это хорошо. Какие-то строчки особенно сильно цепляют: «Сын человечий может жить в воронке…»

 

Ксения Першина. Сложное отношение у меня к вашим стихам. Попробую объяснить, в чем эта сложность. Во-первых, в том, что в вас чувствуется человек, причастный к Церкви как закрытой системе. А поэт должен быть, как роза ветров, открыт всему и вне себя ничем себя не ограничивать. Но вы так откликнулись на происходящее, и не публицистически, а по-настоящему, что, выходит, вы открытый человек в своем слове.

Во-вторых, у меня появилось понимание, что поэзия требует ограничения, а у вас границы церковного человека и границы поэта стали совпадать.  Ограничение проходит внутри, в сердце.

Далее, по текстам. У вас много цитат. Как правило, это признак постмодернизма. Но, мне кажется, в ваших стихах к ним другое отношение – доверительное, и поэтому ощущения постмодерничности не возникает.

Что мне еще нравится и близко: то, что вы стали ставить в стихах точку. Какой стих меня поразил: «На окраине сходят в ад. Драмтеатр играет в сад. На Текстильщике “смерч”…».  Мне не режет слух ни «Текстильщик», ни «град» — это такая нужная констатация, которую поэт должен сейчас осуществлять. Вот именно: не сентенцию, а констатацию происходящего.

И последнее: я знаю, я вижу, что ваши стихи помогают людям. Они находят отклик. Они дают тепло. У нас такое закрытое общество, где мы варимся в своем эстетическом соку и уже не думаем, кто будет нас читать и как читают те же, грубо говоря, эстеты. Здесь же двери распахнуты, стены упали – и пришли стихи, которые нужны всем.

 

Александр Городеский. Те эмоции и смыслы, которые мы услышали, я думаю, приходят всем нам в наше время, поэтому это для меня является неким мерилом. И то, что стихов небольшое количество, может намекать на их качество. Ну, а насчет любви к врагам… Врага можно убить с любовью (Смех.).

 

Олег Миннуллин. Ваше выступление производит сильное впечатление. И, конечно, главный фактор здесь – то, что стихи связаны с нашей действительностью, с нашей жизнью. А стихи хоть и являются чем-то абсолютным, надмирным, они из жизни вырастают, из того, чем наполнено наше бытие. Как правило, это самые лучшие стихи.

Скажу о спорных моментах. Есть хорошие стихи о войне – «военная лирика». Но сам по себе жанр военных стихов предполагает некоторый предел. Даже самые лучшие стихи – Твардовского, Симонова – все равно это жанровый канон, в котором они повторяются.

О лексике. «Твиттер», «Ютуб», «Контакт» — меня эти слова уводят от творческого состояния в медиапространство, и стихи приобретают звучание публицистическое, направленное на копирование и распространение в интернете. Не для живых, телесных людей, а для субъектов медиапространства.

Иногда пафос этический не переплавляется, не всегда боль становится художественным образом, событием… Может быть, должно пройти время, чтобы все это «лишь потом во мне очнулось». Может быть, потом это прозвучит мощнее, преобразительнее.

Блок говорил: «Слушайте музыку революции». А у вас слышится «музыка войны». И вот это соединение – эстетического взгляда и живого, болезненного надрыва – у вас сильно сходится.

 

Алина Твердюк. Вернусь к Жене Бильченко. Я была на той встрече. Ничего плохого о ней не хочу сказать. Хороший голос, стихи замечательные – меня за горло брали. И сейчас нравятся. Тогда я написала ей в «Фейсбуке»: «Хорошо вашим единомышленникам – у них есть вы». Еще я написала, что у Киева есть Моисей, и есть Аарон, а у Донецка, может, и есть кому повести, но языка нет. Она меня подобидела еще раз, написала: «Кто вам мешает? Выигрывает тот, кто лучше оснащен. Извините, ничем не могу помочь».

И вот я в этой грусти пребывала. Почему-то мне, как филологу, хотелось, чтобы именно на поэтическом фронте с нашей стороны был человек, который мог бы говорить. В области политики, в области дипломатии тоже нужны ораторы, и там они, наверное, важнее и нужнее, но мне хотелось бы, чтобы были достойные поэты. И вот мне Господь посылает в утешение стихи Катерины Сокруты, Ксении Першиной… Саши Хайрулиной… Теперь я знаю, что голоса есть. Другой момент, что у наших поэтов меньше медийных возможностей. Женя получше поставила это дело: она говорит громко, она ездит, как она сама говорит, в стан врага – в Донецк, в Россию… У нас другая ситуация: никто гастролировать никуда не собирается, этого не будет, и я даже этого не хочу, наверное. Меня даже отчасти радует, что мы такие, законсервированные… Разумеется, не в поэтическом плане будет решаться исход этой войны, но и в этом плане тоже.

По поводу слов «Контакт», «Твиттер», «Фейсбук» и прочих. Мы-то общаемся сейчас в основном в социальных сетях. Не знаю, у кого как, но я за это лето, наверное, сто раз благодарила небеса за то, что у меня есть интернет и есть возможность общаться с людьми.  Сейчас это и поле брани, и поле мира, и поле понимания…

Вы хорошо говорите. Вот Ксения сказала: почему не мы? А то мы все такие умные, а пользы от нас ноль. Собрались, внутри себя поговорили и разошлись. Все равно, пусть даже и так. Во всем есть промысел Божий. Когда надо будет – будет и микрофон, и сцена, и в нужное время будет сказано нужное слово нужным человеком. Все происходит так, как и должно происходить.

Спасибо вам за строку: «Гори, Донецк неопалимый!» Спасибо за вашу позицию. Спасибо, что вы (как это ни грубо прозвучит) в нашем лагере. Извините, что я так говорю, но это тоже важно. Тяжело переживаешь, когда хорошие, дорогие, любимые, мыслящие тростники убывают куда-то в западном направлении…

 

Ксения Першина. Это вообще один из главных стрессов…

 

Д.Т. Моя хорошая знакомая выразила соболезнование по поводу смерти Немцова и написала, что это надежда России. Я в соцсетях не присутствую, поэтому не могу отреагировать, но хочется сказать: ну объясни мне, дураку, я честно хочу понять, почему Немцов – надежда России? Я не фанат Путина, но сказать, что Немцов – надежда России… Вы меня простите, но на Немцове кровь каждого ребенка донецкого и каждого донецкого ополченца…

 

Светлана Белоконь. Спасибо за красоту и простоту стихов. Они ложились на душу, но ужасало, что нам уже не режут слух слова «град», «смерч», «убежище». Ужасало то, что это уже не ужасает.

Моя личная боль – Киев, который оказался в заблуждении. Многие интеллектуалы лишились интеллекта. Это страшно – видеть, что может сделать телевизор с, казалось бы, думающим человеком.

 

Д.Т. Я не понимаю, почему киевский интеллектуал не может зайти на какой-то донецкий сайт и ознакомиться с другой точкой зрения. Если человек захочет скачать какую-то работу Ролана Барта, которой нет в библиотеке, он ее находит, но почему-то зайти на сайт, который представляет другую точку зрения, хотя бы просто ради интереса, они не хотят. В Донецке по поводу этой вненаходимости сложился анекдот. Шахтер звонит во Львов и спрашивает: «А где мои носки?» Ему отвечают: «Дорогой, а причем здесь мы?» А он говорит: «Вы же лучше нас знаете, что у нас происходит».

 

Ксения Першина. Недавно я читала интервью Софии Губайдулиной. Она живет в Германии, в каком-то маленьком поселке, возле леса, никуда не выходит, немецкий язык не особо понимает. В интервью она говорит о музыке, о себе и, в частности, комментирует нашу ситуацию. Она очень точно все говорит. Это настолько трезвая точность, которой я даже у политологов не встречала. Она говорит: «Почему Украина предоставила свою площадь для войны?» Я не встречала такой формулировки.

Это я к тому, что, с одной стороны, да, массмедиа большую роль играет, но, с другой стороны, играет и роль внутреннего камертона трезвость человека.

 

Анна Ревякина. Я опоздала и совсем не слышала стихов, но я пришла подготовленная – вчера я познакомилась с вашими текстами. Они в тренде. Это я как экономист говорю. Они очень ожидаемы. Есть какие-то ноты узнавания – то, что и я переживаю. Даже не то, что я чувствую, а то, что я формулирую. У вас есть текст про снег, выпавший вместо манны небесной, – он корреспондируется с моим текстом: «В этом городе ждали манну, а пошел просто первый снег». Это, видимо, какое-то массовое бессознательное.

Когда вы отвечали на вопросы, ничто меня не цепляло, до того момента, как А.А. задал вопрос о любви к врагам. И тут я поняла, что во мне света больше, чем у вас. Это было мимолетное ощущение. Это было зрение момента. Когда говорят плохо о Донецке, у меня не возникает никаких мстительных процессов внутренних. Мне не хочется отвечать пощечиной на пощечину.  Во мне не говорит идеология второй щеки – мне просто хочется подойти и объяснить. Во мне нет чувства ненависти. Возможно, это потому, что я мало соприкасалась с реальностью, которая нас преследовала: я не видела слишком близко пустые глазницы, дома без крыш, жизнь наперекосяк, вывернутые тела людей…

Спасибо, я тоже рада, что в Донецке есть авторы.

 

Игорь Шарбер. Я впервые услышал ваши стихи. И не пожалел об этом. Стихи мне понравились, написаны хорошим, приятным для меня русским языком. Употребление современных словечек очень к месту.

Теперь что касается врагов. Вы меня хоть застрелите – я не могу любить врага. Я врага ненавижу. Тут же так: или он меня, или я его. Откуда любовь? Любовь и уважение могут быть к сопернику, но к врагу – извините, нет.

Теперь о Киеве. По-моему, это город непуганых Моисеев. Куда они ведут этот остаток Украины – они сами не могут разобраться. И быть с ними едиными – для меня это на сегодняшний момент неприемлемо.

 

Владислав Русанов. Когда я узнал, что будет выступать духовное лицо, я немножечко насторожился. Но когда я услышал стихи, то понял: это стихи действительно гражданина и патриота. Возможно, мы вместе еще поработаем над парадигмой культурного поля Донбасса.

 

Александр Чушков. Ксения сказала, что ей слово «Текстильщик» не режет слух, а мне почему-то резануло… А так, в целом, стихи довольно ровные, мало зацепили меня.

Вот тут жалобы прозвучали, что голос Донецка не слышен. Да у нас же есть все инструменты, чтобы поэтический голос Донецка был услышан всем русским миром…

 

Сергей Шаталов. Ты совершенно неправ. Абсолютно неправ.  По очень простой причине: чтобы тебя услышали, нужна огромная, колоссальная работа. Энергетическая, мощная. А просто выйти и что-то сказать – в этой какофонии вообще никто никого не услышит.

 

А. Чушков. Я ж то же самое хотел сказать. Дело-то в нас. У нас есть все инструменты в руках, надо просто работать.

 

С. Шаталов. Просто работать не получится… Представь: наступает Новый год. Выступает Алла Борисовна, Леонтьев… И у людей складывается впечатление, что это наше всё! Больше, кроме них, никого нет. Потом выясняется, что такие замечательные артисты, как Алла Борисовна, доплачивают главному редактору: а вдруг кто-то появится более замечательный? Надо не просто его прогнать, а сказать: «Понимаешь, дружище, ты не в формате». Что это такое – никто не знает. Необъяснимая вещь. Но таких, которые не в формате, — огро-омное количество.

Или ты приходишь к какому-то партийному деятелю и начинаешь говорить, какой ты хочешь снять фильм о Донбассе. Он тебе: «Класс! Блеск! Идея замечательная!» И на этом все заканчивается. Потом выясняется, что, оказывается, ты не с тем говорил. А с кем надо «с тем»?! А потом тебе говорят, что выборы грядут. «Вот мы победим – все будет класс!» И они побеждают – и опять ничего. Потому что нет главного – высшего над всем этим: духовного понимания этого края.

 

А. Ревякина. Товарищи, разделяйте политическое и поэтическое! Это лозунг сегодняшних дней.

 

Жена поэта. Я хочу поблагодарить всех, кто говорил о стихах не с политической, а с поэтической точки зрения. Потому что когда находишься внутри творческого процесса, то способность объективно оценивать теряется…

 

А.К. Спасибо всем, кто пришел. Сегодня состоялся очень важный разговор – в том числе и для тех, кто не смог прийти. Прозвучали не просто стихи.  Это не переложение в стихотворную форму того, чем наполнено наше жизненное и информационное пространство, это очень важный для всех нас духовный опыт.

Конечно, непривычно, когда поэт приходит в рясе. Священнослужитель, как и врач, должен находиться над схваткой и помогать всем, кто нуждается в помощи, независимо от их взглядов. А вот к чему призван поэт? Вдохновлять на бой? – но не будет ли это снижением и унижением его миссии?  Смотреть на битву с некоторой духовной высоты? – но не обернется ли это возвышение над окопной правдой какой-то большой неправдой?

Вопросов много, но не нужно поддаваться на ложный выбор, к которому нас побуждают. Когда нас спрашивают, кого мы больше любим, маму или папу, на такие вопросы лучше не отвечать. Но когда возникает вопрос, где добро или где зло, надо не мудрствовать и не отмалчиваться, а искать конкретные ответы.  И в таких вопросах очень важен духовный опыт тех людей, которые тонко чувствуют и глубоко понимают суть происходящего.

Стихи, которые мы слышали, не только содержат ответы на многие насущные вопросы, но и представляют их художественные обоснования: наши донецкие реалии пронизаны библейскими смыслами и культурными аллюзиями. Такой ракурс рассмотрения кажется естественным, предопределенным самой ситуацией, в какой мы оказались. Но тут поэта подстерегает опасность. Чем интереснее найденный ракурс, чем продуктивнее освоенный прием, тем больше рисков, что творчество прекратится. Оно может превратиться в наполнение готовых форм готовым содержанием. Это уже будет не чудотворство, а процесс производства.

Сейчас к нам, живущим и пишущим в Донецке, особое внимание. Это большая ответственность и большое искушение. Как не обмануть ожиданий, но при этом и не потакать им?  Не хотелось бы, чтобы мы воспринимались как тренд.

 

Д.Т. Спасибо, я услышал точные слова. Мне приятно было среди единомышленников, и, наверное, трудно найти, с чем бы я не согласился.

Скажу пару слов насчет «Твиттера» и всего остального. Это не для спора, а для понимания. Дело в том, что меня поразило, насколько эта война вовлечена в социальные сети. Война идет активно в самой сети. Поэтому такие реалии появляются в стихах.

Абсолютно согласен с тем, что у вас света больше, чем у меня. У меня света никакого внутри нету – у меня внутри идет борьба и война…

Я понимаю, что остановить это дело можно при одном условии – только пониманием. Пока не будет понимания, будет идти война. Понимания я не вижу. А любовь без понимания не существует. Поэтому, будучи служителем церкви, я должен жить в мире, реальном, трезвенном, т.е. в том, который есть. И я прекрасно понимаю, что в этом мире кому-то удалось подняться, как Серафиму Саровскому. Я не Серафим Саровский, подняться над этим я не могу, поэтому я в этом соучаствую, и не только потому, что кто-то погиб из близких мне людей, и не потому, что я сам был под обстрелом, а просто потому, что я все лето видел ополчение и понимал: вот идут люди, которые умирают за мои убеждения. И мне было стыдно смотреть в глаза ополченцам, которых я видел каждый день во дворе, в магазине или где-то еще.

При этом я сторонник единой Украины. Но не такой, как сейчас. Украины, которая никогда не скажет слова против России. Украины, которая вспомнит слово «Великая Отечественная война». Украины, которая просто очнется от этого зомбирования, от этого психоза. Украина, которая сможет покаяться.

Что такое покаяние? Изменение ума. Вот когда Украина сможет покаяться, измениться и осознать, что мы натворили, почему мы ради чужих идей уничтожили все свое, и почему американец – друг украинцу, а русский – враг…Почему ради подчинения американцам украинец стреляет в украинца? Как такое может быть?! Это сон, дурной сон или дурная фантастика.

Очень точно А.А. сказал, что это действительно опасно, если мы начнем торговать своими чувствами. Я тоже понимаю, что художественное может стать на поток – такими кошечками фарфоровыми, которые можно купить в магазине. Сейчас мы похожи немножко на обезьянок, на которых смотрят, как их убивают, и умиляются, что они при этом стихи пишут.

Я всех благодарю за то, что меня выслушали, за вашу доброту, за то, что ваше присутствие спасает город. Мне кажется, это очень важно, когда люди занимаются своим делом: преподают в университете, ремонтируют краны, убирают город от мусора… То, что люди здесь живут, защищает город – так же, как защищает его ополчение….

К сожалению, в этот раз меньше говорили о стихах, но такой разговор вызвали, думаю, сами стихи…

 

 

Дмитрий ТРИБУШНЫЙ:

Стихи 2014-2015 гг.

 

***

Дождик должен приземлиться,

Где, не знает сам.

Валаамовой ослице

Снится Валаам.

 

В тесном небе друг за другом

Бегают стрижи.

Бродит песня по округе

В поисках души.

 

Ничего не будет боле.

Спи, моя страна.

Ветер вырвался на волю.

Так ему и на.

 

***

В два начинается бессонница.

В двенадцать – ложь.

А ты приходишь, беспардонница,

Когда не ждешь.

 

Уйдет февраль – печаль останется,

А ты, как тать,

Бредешь за нами, бесприданница,

Чтобы отнять.

 

За нас на небе бьется конница.

За нами Брест.

А ты над нами, беспризорница,

Поставишь крест.

 

 

***

Вспорхнул февраль и был таков,

А с ним остались

Пять неотвеченных стихов.

Какая жалость!

 

Не нужно критикам в тетрадь

Писать про слякоть.

Не нужно больше доставать.

Не нужно плакать.

 

Не нужно жизнь брать взаймы,

Просить отсрочку

Ни у земли, ни у зимы.

Не нужно. Точка.

 

***

Храни, Господь, беспутных птах,

С Небес не упусти.

Храни в присутственных местах,

С восьми и до пяти.

 

Храни, Господь, своих пичуг

На торжищах и за.

Прошу, не выпускай из рук,

Не закрывай глаза!

 

Храни троллейбус номер сто,

Забывший про откос.

Тот, где не думает никто

О гибели всерьез.

 

Коль город стал передовой,

Храни передовых!

Пусть вечно ангел-часовой

Заботится о них!

 

***

Як умру, то поховайте.

Большего не надо.

Спрячьте тело под асфальтом

От дождя и «градов».

 

Поминальною свечою

Догорит высотка.

Будет виться надо мною

Черный беспилотник.

 

Будут «грады», будут «буки»

Мерно править тризну.

И хохлы в чужие руки

Отдадут отчизну.

 

***

Гори-гори, Донецк бумажный.

Былое – дым.

Кому слепой заплатит дважды

За Крым и Рим?

 

Труби в промышленные трубы,

Столица роз.

Оставьте место на Ютубе

Для наших слез.

 

***

1.

У солдата выходной.

Пуговицы в ряд.

Это значит, что родной

Город не бомбят.

 

Это значит, что война

Кончилась для нас,

Даже если тишина

Длится целый час.

 

2.

Тихо в омуте и в городе –

У солдата выходной.

Из убежищ вышли голуби

За бесплатной тишиной.

 

От Луны осталась рваная,

Неприкаянная часть.

И в нее орда незваная

Умудряется попасть.

 

Спит стрелок в далеком ельнике

В серебристой лунной мгле.

«Доживем до понедельника» —

Пишет дочка на стекле.

 

***

Тише, тише – ты на самой крыше.

Ангелы не плачут – тихий час.

Опустись пониже и услышишь,

Как земля вращается без нас.

 

Высоко забрались дезертиры,

Люди, превратившиеся в дым.

Стыдно первым уходить из мира.

Стыдно задержавшимся живым.

 

***

Над городом гуманитарный снег.

Патрульный ветер в подворотнях свищет.

«Убежище» — читает человек

На школе, превращенной в пепелище.

 

У всякой твари есть своя нора.

Сын человечий может жить в воронке.

Артиллеристы с самого утра

Друг другу посылают похоронки.

 

Еще один обстрел – и Новый год.

Украсим елку льдом и стекловатой.

И Дед Мороз, наверное, придет

На праздничные игры с автоматом.

 

***

Звони, Донбасс обетованный,

На самый верх.

Пророки обещали манну,

А выпал снег.

 

Мужайся, город непорочный,

Где каждый дом

Проверен «градами» на прочность,

Крещен огнем.

 

На час открыли херувимы

Ворота в рай.

Гори, Донецк неопалимый,

И не сгорай.

 

***

На стадионах беззаботных,

На блокпостах

Корми, Донецк, своею плотью

Железных птах.

 

Корми случайные снаряды,

Прицельный «град».

Корми Смолянкой и Горсадом.

Пускай летят.

 

Не отступаем, не сдаемся

В кромешной мгле.

Черкни в «контакте» «остаемся»

Большой Земле.

 

***

За сотни бед от Рима или Праги

По улицам гуляет красный смех.

Коты, клесты и прочие дворняги

Высматривают Ноя и ковчег.

 

Стоят березы в желтом камуфляже,

И в ватники укутаны дома.

Четвертый водоем берет под стражу

Бунтующая русская зима.

 

Знакомые из горнего чертога

Передают послания живым,

Но дал обет молчания пред Богом

Дежурный по Донецку херувим.

 

СТИХИ О СХОЖДЕНИИ ВО АД

 

Легко вернуться на Итаку,

Пройти сквозь ад.

Не все записанные знаки

В огне сгорят.

 

Но как спасаться могиканам,

Когда их дом

Огнем зализывает раны,

Чужим огнем?

 

Врачи, уборщицы, шоферы

Добыли жизнь,

Спустившись ниже, чем шахтеры,

На самый низ.

 

По небу спутники и звезды

Несет амор,

А мы гуманитарный воздух

Крадем, как вор.

 

И Тот, Кто сочиняет жизни,

Когда воскрес,

Оставил горнюю отчизну.

Остался здесь.

 

СТИХИ О НЕИЗВЕСТНОМ СОЛДАТЕ

 

Перед тем как проститься, успеть бы кому рассказать,

Как клянет матерщинник уплывшую с катером сеть,

Как грозит кому-то на дальнем погосте гроза,

Как цикады в засаде пытаются слаженно петь.

 

Как учитель идет на охоту с огромным сачком

А над ним потешаются вороны и мотыльки.

Но тридцатая осень падает в небо ничком

И бездомная память развяжет ее узелки.

 

***

Есть повести печальнее на свете.

Когда бы в ДНР воскрес Шекспир,

Он рассказал бы Твиттеру о гетто,

В которое попал шахтерский мир.

 

Узнали бы Канзас и Аризона

Страну, куда не ходят поезда,

Где сталкеры ведут людей из зоны

За пенсией в чужие города.

 

А может быть и сам Шекспир не сможет

Связать времен разорванную нить.

Ведь что бы ни ответил Гамлет, все же

Решают «грады» быть или не быть.

 

***

Идет ко дну страна-самоубийца.

Уже зима. У православных пост.

В глухой столице Ирод веселится,

Задумывая новый холокост.

 

Сожжем мосты. Замрут автовокзалы.

Испепелим и детский сад, и храм.

А дети…Дети будут жить в подвале

И выходить под бомбы по часам.

 

***

На окраине сходят в ад.

Драмтеатр играет в сад.

На Текстильщике «смерч».

В соборе полиелей.

 

Привечает голодный «град»

Ополчение дошколят.

То, что нас убивает,

Делает нас сильней.

 

***

Двухсотый день зимы. Мороз и артналет.

Сегодня принимает Пролетарка.

И сквозь огонь и лед счастливый звездочет

Несет в вертеп пакет с гуманитаркой.

 

Открылся райский сад для кошек и детей.

Над городом сгустились беспилоты.

Какой донецкий марш (послушай, Амадей)

Разучивают в парке минометы…

 

***

Спи, бесполезный гений.

Все в мире ерунда.

Пускай тебя заменит

Дежурная звезда.

 

Пускай другие звезды

Запляшут невпопад.

Все в мире несерьезно-

Светила говорят.

 

Спят Пастернак и Ницше,

Ван Гог и Геродот.

И, кажется, Всевышний

Включил автопилот.

 

***

Разруха кочевая

Штурмует города,

И беженцы из рая

Уходят навсегда.

 

Бредут былые боги

Куда-то на закат.

Хрущевки вдоль дороги,

Как факелы стоят.

 

На гнойном пепелище

У мира на виду

Рождается Всевышний

В пятнадцатом году.

 

ДОНЕЦКАЯ СЛОВЕСНОСТЬ: ИСПЫТАНИЕ ОГНЕМ

Политики снова принуждают к ответу: «С кем вы, мастера культуры?»  Для чего так ставится вопрос, понять несложно. Это древний и проверенный принцип правления: чтобы властвовать, нужно разделять. Но как же быть мастерам, когда пытаются разделить и разделать их цеховое братство?  Ответ очевиден, и он тоже древний и верный: не отвлекаясь на подобные провокации, продолжать делать свое дело.

Времена меняются, но не настолько, чтобы изменилась их суть и природа: есть «шум времени», и есть его беззвучная «музыка».  Ответственность художника возрастает в шумные времена, когда легче обмануться или соблазниться, когда крики толпы, речи правителей или резоны экспертов могут заглушить смысл происходящего – голос истории и логос бытия.

Как и прежде, время испытывает художника. Как и прежде, надо побеждать время. А для этого пытаться услышать сквозь информационный шум нечто более реальное, несомненное, истинное. И просто передать услышанное как можно точнее: в словах, звуках, красках – кто как умеет. Не беспокоясь, сколько это будет стоить или чем придется расплачиваться.

Это нелегкое испытание. Когда рвутся снаряды, они всегда попадают в сердце. Линия фронта проходит не только по земле. Полюбить врага, который смотрит на тебя в прицел, очень трудно. Но на то и испытания, чтобы их преодолевать, становясь сильнее и мудрее.

Донецкая литература, которая едва успела заявить миру о своем существовании, рискует рассеяться и распасться. Кто-то уехал, кто-то умолк, кто-то поддался наваждению. Чужая позиция воспринимается как чуждая и враждебная, даже если она честна и принципиальна.  Друзья становятся бывшими, связи обрываются, литература превращается в политику.

Лет двадцать назад донецкая литература так же испытывалась на прочность. Тогда ее отрывали от России, теперь – от Украины. Разрывы кровоточат, но жизнь продолжается, и значит, нужно продолжать что-то делать: строить, лечить, учить, а главное, понимать, что с нами происходит.

Донецкая литература продолжается. Разрозненная и разная, но все так же связанная общей судьбой. Время войны, время выбора, время испытаний и потрясений преодолевается, обращаясь в тексты. Когда-нибудь мы перечитаем их, если останемся живы, и, может быть, поймем, что это было.

А.К.

=============================

Владимир СКОБЦОВ

 

ПАМЯТИ ВСЕХ

 

Русь прекрасная,

Русь крещёная,

Зона красная,

Зона чёрная.

 

Ты яви, Господь,

Мудрость ясную,

Ты прости, Господь,

Душу красную.

 

Душу красную,

Жизнь напрасную,

Душу праздную,

Совесть грязную.

 

Приюти её,

Безобразную,

Накорми её

Икрой красною.

 

И кум чалится –

Куда денется,

То отчается.

То надеется.

 

Ты прости, Господь,

Дуру вздорную,

Ты прими, Господь,

Душу чёрную.

 

Душу чёрную,

Закопчённую,

На чистилище

Обречённую.

 

Ты уйми её

Суть позорную,

Накорми её

Икрой чёрною.

 

Райский сад, вышак,

Зона строгая,

У ворот душа

Босоногая.

 

Ты яви, Господь,

Мудрость зрелую,

Отпусти, Господь,

Душу белую.

 

Душу белую,

Забубённую,

Неумелую,

Безымённую,

 

Птицу смелую,

Птицу гордую,

Дай ей белую

Корку твёрдую.

 

——————————————————

Дмитрий ТРИБУШНЫЙ

 

……

Над городом гуманитарный снег.

Патрульный ветер в подворотнях свищет.

«Убежище» — читает человек

На школе, превращенной в пепелище.

 

У всякой твари есть своя нора.

Сын человечий может жить в воронке.

Артиллеристы с самого утра

Друг другу посылают похоронки.

 

Еще один обстрел – и Новый год.

Украсим елку льдом и стекловатой.

И Дед Мороз, наверное, придет

На праздничные игры с автоматом.

 

……

Звони, Донбасс обетованный,

На самый верх.

Пророки обещали манну,

А выпал снег.

 

Мужайся, город непорочный,

Где каждый дом

Проверен «градами» на прочность,

Крещен огнем.

 

На час открыли херувимы

Ворота в рай.

Гори, Донецк неопалимый,

И не сгорай.

 

….

За сотни бед от Рима или Праги

По улицам гуляет красный смех.

Коты, клесты и прочие дворняги

Высматривают Ноя и ковчег.

 

Стоят березы в желтом камуфляже,

И в ватники укутаны дома.

Четвертый водоем берет под стражу

Бунтующая русская зима.

 

Знакомые из горнего чертога

Передают послания живым,

Но дал обет молчания пред Богом

Дежурный по Донецку херувим.

 

……

Есть повести печальнее на свете.

Когда бы в ДНР воскрес Шекспир,

Он рассказал бы Твиттеру о гетто,

В которое попал шахтерский мир.

 

Узнали бы Канзас и Аризона

Страну, куда не ходят поезда,

Где сталкеры ведут людей из зоны

За пенсией в чужие города.

 

А может быть, и сам Шекспир не сможет

Связать времен разорванную нить.

Ведь что бы ни ответил Гамлет, все же

Решают «грады», быть или не быть.

 

——————————————

Арсений АЛЕКСАНДРОВ

 

……

на время дольше выполнения команды

никак нельзя загадывать у нас,

но сигарет, сегодня, вот, невиданной «Армады»

я, воля ваша, сделаю запас.

в траве становится не видно светлячка,

когда ракеты нас вычерчивают в поле.

Твоя святая, да моя земная воля,

как два навстречу связанных рожка

 

……

окраина континента, юный просторный город,

степными волнами улицы, площади укачало,

встречает каштанами, если едешь из аэропорта,

караваем угля в шахтерской руке, если с жд вокзала.

сдрых ПАЗов багряные да янтарные шторки

горький ветер, играя, бросает нам в лица,

а пуще ветра режут глаза эти борды,

на которых одни бесстыдные небылицы.

всё вместе это чистый простой аккорд моей главной песни,

а значит, нет мне другого места,

кроме Донецка!

 

теперь из слова «сквер» нагло скалится слово «смерть»,

здесь остались умельцы верить, любить и терпеть,

в кои-то веки открытых церквей больше, чем кабаков,

ходить за хлебом теперь всегда и везде далеко,

ведь от разрывов на стенах, как будто адские фрески,

а всё же, нет нам другого места,

кроме Донецка!

 

всё реже и реже граждане в мирных костюмах

заглядывают в мои сны,

уже три недели подряд здесь в глазах никакого шума,

и дружба, и ложь, первобытные, как тростник.

у нас три линии обороны от утренних холодов

в заброшенной ферме, в горбатой версте от села.

война из пасмурных дней всё вила для нас гнездо,

и был ураган, и ты в этот приют вошла.

и будет гитарный звон в фиолетовой ночи апрельской,

прогулки с тобой по улицам юности, по дворам детства,

и значит, нет нам другого места,

кроме Донецка!

 

эй, земляки, от адского рока и веерных отключений,

ветераны всяких психоделических ополчений,

клинические игроки, так, чтобы сильно и грубо,

ценящие потери всего, вплоть до целых судеб,

нам не нужно кричать, чтобы ясно сказать вместе:

нет нам другого места,

кроме Донецка!

 

 

—————————————

Александр САВЕНКОВ (Горловка)

 

*   *   *

небо рушилось на дома,

камни брызгали ало…

так хотелось сойти с ума

и не получалось.

накрывала и кровь, и боль

жирная копоть…

так хотелось, чтоб мир – любовь,

а не окопы.

искорёженной жизни ось

просто вырвут, как жало…

запрягай, мужичок, «авось»,

трогай помалу.

 

 

666

 

                 /

полночь ввязалась в бой:

громче да глуше

бреет солдатский бог

наголо души…

перепроверь, комбат,

рыжий чертяка,

веру в окопах, сегодня на ад

будет атака…

выжившие сыны

станут, цедя минуты,

клочьями тишины

сны затыкать под утро

 

                //

вьётся над чёрной башней

белый от жара воздух…

вот я и стал вчерашним,

травам по капле роздан,

пахнут горелым житом

спаса пустые дали,

вот я и стал убитой

мыслью о генерале,

чтоб не мечтать ревниво

стать рядовым обратно…

боже, какое чтиво –

трупные эти пятна

на васильковом поле

после ночного боя…

в сердце былинка колет

и не даёт покоя

 

*   *   *

бывает так, и было так, и будет:

внезапность, очертив незримый круг,

тасует судьбы на зеркальном блюде,

как мишуру на ледяном ветру…

ещё покоен дом и дети рядом,

и ужин на столе горячий, но

смерть за спиной стоит с холодным взглядом

и смотрится в разбитое окно…

и треснет время в деревянном чреве,

и протечёт забвением имён,

и дочке будет пять, а сыну –  девять

отныне до скончания времён

 

*   *   *

ты только будь

здесь, где не надо быть

никем другим:

ни прежним, ни грядущим,

ни азбукой безумств,

ни добротой без дел,

ни словом без любви,

ни правом без надежды…

ты только будь

здесь, где не надо быть

никем другим

и оставайся рядом

 

*   *   *

январь, канун крещенья, иней

с ветвей слетает так картинно,

и мы бежим по паутине

протоптанных в снегу тропинок

в убежище, в слепую сырость,

где позабыв о всяком зле,

дворовый кот покойно, с миром

спит на строительном козле

 

*   *   *

тёмные шторы в спальне

цвета корней маниока:

близкое стало дальним,

родное – далёким…

в белом квадрате стрелки

бегло спешат по кругу

монументально-мелким

шагом и всякий угол

между большим и малым,

разницу опрокинув,

месит в горсти трехпалой

огненных судеб глину,

и обжигая кожу,

и обжигая душу

ловит её безбожник,

собственной кровью тушит

 

*   *   *

время течёт, оба времени:

горнее и земное…

свет мой становится теменью,

чтоб оставаться со мною,

в сердце течёт оскоминой

и отлетает дымом,

чтоб на последней отмели

камнем осталось имя

 

*   *   *

им нет покоя – ангельский уют

саднит и колет там, где сердце билось,

им видно землю грешную свою

до мелочей, вплоть до своих могилок…

им несть числа… заоблачный приют

не по душе, и как в строю – по трое

невинноубиенные встают

среди живых – незримою стеною

 

*   *   *

затишье… в оцеплении минут,

когда ничто не рвётся и не жалит,

ты слушаешь живую тишину

везде: в дому, на улице, в подвале,

ты слушаешь её до немоты,

до хруста пальцев, до ушного звона

и чувствуешь: меняются черты

и тишина становится иконной.

 

————————————

Иван НЕЧИПОРУК (Горловка)

 

ГУЛЛИВЕРОПАД

 

Без надежды, без любви, без веры,

Одурев в предчувствии войны,

Лилипуты валят гулливеров

С постаментов гибнущей страны.

 

Изолгав историю и даты

Малорослый озверел народ,

Словно гулливеры виноваты,

В том, что лилипутам не везёт.

 

И летят, раскалываясь, туши,

Массой содрогая города…

И мельчают нищенские души,

Оскверняясь раз и навсегда.

 

————————————-

Екатерина РОМАЩУК (Горловка)

 

Мой город охрип от молитв,

мой город оглох от бомбёжек,

мой город сегодня безлик…

Прошу, защити его, Боже!

 

Голодный, как брошенный пёс,

и часто дрожит от озноба

мой город, уставший от слёз,

ещё уповает на Бога.

 

Калека, бессильный на вид,

но тлеет в нём дух поколений.

Мой город стоит на крови…

За то, что не встал на колени…

 

——————————————-

Егор ВОРОНОВ (Горловка)

 

ДОНБАСС НЕ МОЖЕТ БЫТЬ КРАСИВЫМ….

 

Донбасс не может быть красивым,

Как руки старого отца

И фронтовые негативы

На пыльной полке продавца.

 

Пропахший дымом и уставший,

Донбасс всегда был некрасив.

Спокойный, честный и бесстрашный,

Наполовину грек и скиф.

 

Он сотни раз в труде и быте

Сгорал дотла, минуя смерть.

Подобен сотне общежитий,

Готовый каждого согреть.

 

В шахтёрской робе и косухе,

С разбитой в драке головой,

Немного зол, но не напуган,

С улыбкой грустной и живой.

 

Донбасс идёт к своей Голгофе

Под крики сытых гордецов.

Да, некрасив мой край, панове,

Но я люблю его лицо.

 

 

***

Этот город – Харонова пристань,

похоронный смеющийся пристав,

Пастернак, Бунюэль, Бодрийяр.

 

Этот город прогнил до измены,

превратив бесконечность Вселенной

в заурядный космический шар.

 

Он не верит словам и молчанью,

пополам дарит горе с печалью,

находя в этом высший экстаз.

 

Он давно потерял своё имя,

как змея средь синайской пустыни,

превратился в библейский рассказ.

 

Это лимб, закольцованный в гетто,

где оборваны струны у ветра

и сожжён клавикорд пустоты.

 

Это церковь помешанных женщин,

где умерший всегда безупречен,

совершенен, знаком, опостыл.

 

Каждый день – причащенье расстрелом

у стены, нарисованной мелом

окровавленной детской рукой.

 

Каждый день – возвращенье в Помпеи,

где усыпаны пеплом идеи

на пути между львом и орлом.

 

Этим городом дышат убийцы,

обречённые с ним не проститься

и святые на всех блок-крестах.

 

Этим городом можно напиться,

окрестив его третьей столицей,

сделать Римом на птичьих правах.

 

***

В раненом городе ходят трамваи

Мимо бумажных оконных крестов,

Мимо людей, закалённых до стали,

Тех, что остались и очень устали

От непогоды, конфет и кнутов.

 

Прошлое смято воронками страха,

Где-то в подвалах затравлены сны.

Рвётся сквозь тело господней рубахи

К небу в надежде последней атаки

Маленький принц нерождённой страны.

 

Вдоль кенотафов казённых инстанций

По тротуарам из оспенных ран

Ангел шагает, закованный в панцирь,

Впредь не способный уже улыбаться,

Верить и биться за новый майдан.

 

В городе осени ссорятся черти,

Деньги меняют на пыль домовых,

Каждый из них непременно ответит

В книгах и фильмах грядущих столетий.

Мы что? А мы остаёмся в живых.

 

Александра ХАЙРУЛИНА (Горловка)

 

***

аты-баты, шли солдаты

шли без песен, убивать.

аты-баты, аты-баты

тихо будем умирать.

краля плачет, краля воет,

краля бровью не ведёт,

краля песен соловьиных

с хрипотцою не поёт.

аты-баты, в бой солдаты –

Украине золотой

вы нужны. вперёд, ребяты!

вам споют за упокой.

 

 

***

читаю чужие строчки.

хороши вот до этой точки.

дальше ложь, стишки

ишь как строчит!..

хорошо.

хороши вот до этой строчки.

русский бунт бессмысленный и беспощадный.

аллюзии да парафразы.

а у нас в орде не до пафоса –

жгут глаголом замыленные фразы.

а у нас в орде степь да степь кругом –

простая поэтическая реальность.

эх, да разгулялся буйный молодец –

река разлилась широко,

кто сказал что сухопутная?

Я! Я вышел в поле!

пропади голова моя буйная!

ай, да мороз!

не морозь меня!

что?

я пьян?

пьян!

своей тоской

неизбывною,

неключимою.

да, я – пьян!

удавись гульбой моей сирою,

не завистною.

гуля, гуленька,

Гюльчатай…

открой личико,

загуляй.

ай, ты – горлица сизокрылая,

ай, ты девица, станешь милою!

всё звенят ключи да от горницы,

заходи, не бойся сиза горлица.

что ты смотришь на меня взглядом сивым?

на столе ключи,

постель стынет.

знаешь, где ключи

да где нож покладено,

выбор за тобою,

не неволю – дарую.

 

 

***

на этом круге реальность оставила только

картонные декорации,

революционные заготовки, историческое пугало,

пустые формы от нации.

 

гремят на площади пустые скорлупки –

слова да лозунги.

торгуют смертью, опт по закупке,

берите, оплачено. Господи!

 

завоет мама над доставленным счетом,

почтальон глаза отводит.

а небо падает не картоном – железобетоном

придавливает. Душит!

 

душит синее, звонкое, настоящее,

заполняет легкие.

в комнате пустой на телеэкране

идут серые полосы.

 

***

ты слышишь?

у этого города

что-то случилось с сердцем:

ритм его рваный-рваный.

как будто на седьмой этаж забегаешь

без лифта,

вроде бы и привык,

но пульс сбивается как новичок на ударных.

тра-та-та-та

отдаётся в висках,

и дышишь обрывками,

урывками, невпопад,

ничего – ещё пролёт и

выровняется, успокоится,

ничего – ещё пролёт и добежишь,

не возвращаться ж назад?

и город дышит со свистом

и поднимается,

поднимается на седьмое небо

под сбитый грохот своего сердца,

которое ухает под горлом взрывами,

глухо стучит миномётами в грудную клетку,

и рвётся, рвётся, рвётся автоматной очередью.

 

 

***

Город – знак,

поднят на стяг.

Город – меч,

место всех встреч.

Город – гром,

глушит трезвон.

Город – зов,

крепче оков.

Город – сон,

ветром пронзён.

Город – сад,

плач против врат.

Город – дом

встретит теплом.

Город жив,

пока любим.

 

 

***

летит-летит лепесток

через запад на восток,

вот коснулся он земли –

мертвой девочка лежит.

через север, через юг,

замыкая жизни круг,

траекторию пути

мальчик рассчитал вдали.

мальчик в армию пошел,

мальчик в жизни цель нашел,

он готов был умереть,

быстро девочке гореть.

 

—————————————

Андрей МАКСИМЕНКО

 

***

Вокруг пустыня, как и прежде,

Не выйти из дому без маски,

Там встречный ветер око режет,

Стирает контуры и краски.

 

По Миру дух наживы бродит,

От крови и от грязи пьяный,

Скача от радости, народы,

Спешат обратно к обезьяне.

 

И мы уже по горло сыты

Дерьмом и гнусным этим веком,

Когда ж таки придёт Спаситель,

Дай, Бог, остаться человеком!

 

Народ не сеет больше хлеба,

И даже знать не строит замок,

И лишь сияет в зимнем небе,

Как будто фортка в тёмной зале,

 

Звезда. И никуда не деться

В большой, почти пустой Вселенной,

Так помолись за всех младенцев,

Ещё живых и убиенных!

 

—————————————

Дмитрий МАКАРЧУК

 

В испепелённой полосе

Есть травы дикие в росе,

Когда среди пожарищ боя

Бог укрывает нас рукою –

 

И подле тысячи падут,

Но Божий устоит редут!

7.09.14

 

—————————————

Стелла МАСЛАКОВА (Енакиево)

 

ВСТАВАЙ!

 

Слышишь меня, мой друг?

Ветер гудит иль пламя?

Это в три цвета знамя

чертит над нами круг.

 

Слышишь, мой друг, вставай!

Горечью, болью, плачем,

верой! А как иначе

нам достучаться в рай,

 

где не бывать войне,

где  дом наш тих и светел,

где в нём смеются дети,

а не кричат во сне?

 

Есть у терпенья край.

Мать да обнимет сына.

Все мы в пути едином.

Слышишь, мой друг, вставай!

13.06.14

 

НЕ ОСТАВИ МЯ…

 

Не остави  мя злую,

Не остави  мя добрую,

Не остави  больную,

Не остави здоровую.

 

На пороге отчаянья,

когда силы оставили,

не оставь меня, Каина,

не прощённого Авелем…

 

Не возьми меня в радости,

когда жить ещё хочется.

Не возьми, когда в тягость мне

труд молитв одиночества.

 

Если ж к лезвию острому –

приговору суровому –

не готова я, Господи!

Не возьми неготовую…

                                                      сент 14

 

Александр КУРАПЦЕВ (Старобешево)

 

* * *

 

«ты не виновен, тело, как земля…»

                                Вячеслав Пасенюк

 

Посадил у дороги дерево – вырос крест,

вырос дом, а за домом – улица и район,

показал лубяному небищу средний перст,

а оттуда ни сна, ни духа, там – никого.

 

Распахал, распахнул, распарился и пристыл,

зашумел, заиграл под корою солёный сок,

что ни сей, из дурного семени, всё – кресты,

что ни пой, всё твоё дыхание – ветерок.

 

Вот стоишь огородным пугалом, и поля

под тобой скользят, сползая за горизонт,

и в тебе самом говорит, говорит земля,

и ты слышишь голос, но не разбираешь слов.

 

И всплывает в памяти что-то совсем не то:

головешки, сажа, измятая береста…

У земли два имени тихих – Исток, Итог,

ты растёшь в неё, руки в стороны распластав.

 

 

* * *

 

Мы меняемся, линяем

не во сне, так по весне –

век увечен, невменяем,

неприступен, глух и нем.

Наши шкуры стали толще,

скулы сделались острей,

мы, отчаявшись и корчась,

начинаем матереть,

начинаем материться,

и ТАКОЕ мастерить,

и теряем наши лица,

попадая в общий ритм.

 

7.04.2014, Славянск

 

ЧЕМОДАН

 

Чемодан, вокзал, Россия,

в чемодане города,

кто бухает от бессилья,

кто дерётся за спасибо,

выносить невыносимо

этот скрежет в проводах.

 

Чемодан, вокзал, Россия,

вся Россия – как вокзал,

мы в себе Тебя носили,

всю Тебя исколесили,

оборзевшие русины:

на войну, как на базар.

 

Чемодан, вокзал, Европа,

зарешёчено окно,

галлы, гунны, толпы, топот,

табор наш уходит в штопор,

не проспать бы эту пропасть,

кони съедены давно.

 

* * *

 

Чай, братан, не сладко там,

в наших пятихатках?

И батяня – комбатант,

и сестра – комбатка.

Все в пути и всё – путём,

в мире мало мира,

пуля дырочку найдёт,

а снаряд – квартиру.

В поле корчится трава,

чёрная, как дата,

ручки, ножки, голова –

собери солдата,

он станцует и споёт

под твою шарманку,

дай пятак и ставь в ружьё,

и пущай под танки.

Ничего, что неживой,

были б сыты пушки,

рыло Родине умой

розовою юшкой.

Пухом-порохом земля,

падай – землю радуй,

если падаль у руля,

всем придётся падать

не в дерьмо, так в небеса

оловянным горем

в европейских чудесах

увязать по горло.

 

 

СОЛДАТЫ ЕЛИ ТАНК

 

Солдаты ели танк, он был больным и старым,

и не хотел давить ни травку, ни народ,

скрипели на зубах с песком его суставы,

душа попала в рай, а гусеницы – в рот.

 

Солдатский аппетит не знает передышки:

сидят кружком, сосут броню четвёртый день,

прожектором – луна, Всевышний смотрит с вышки

в оптический прицел на эдакую хрень.

 

Тревога, батальон, на нас напали зимы!

Фашист грызёт букварь с виршами Кобзаря,

и путины Господни всё неисповедимы,

и матереет Мать Нерусская Земля.

 

 

——————————————

Вера АГАРКОВА (Старобешево)

 

* * *

 

голова голове говорит: смотри – смерть

голова голове говорит: не сметь смотреть

смерть не имеет смет, смерд

но в этом и сон, в этом и суть

города, спящего столько лет

 

головы в городе чешут небесный бред

головы спят, не закрывая глаз –

головы смотрят не отрываясь телеки:

это – не правда, это – помимо нас

это – не больно, это – совсем не страшно

в это не верится, этого как бы нет

стёкла дрожат

ставнями окон машут

стёкла ломает выбитый взрывом свет

но… это – не кровь, это кисель домашний

это – не слёзы, это червячный след

окна разбиты – в окна глядит смерть

окна разбиты – и стёкла врастают в головы

некому верить, есть кого убивать

стёкла врастают в зданий пустые коробы

в мокрые шеи, в память и в повесть города

в повесть

которую некому дописать

 

 

* * *

 

«цей дощ надовго…»

 

Дождь – неистовый, плотный, длинный

холод — лезет за воротник

дождь не стихнет, пока не сгинут

в поле тощие колоски

ветер свалит их, изувечит

ветер вывернет им нутро –

мясо жаркое, человечье

поле русское обожжет

 

Дождь – блаженный, болящий, стонущий

как юдоль моя – на юру

бесноватая, Богу молится

этот дождь – не пройдет к утру

этот год никогда не кончится

этот град обмолотит рожь:

лягут рядом в родное полюшко

брат мой колос и брат мой нож

 

 

* * *

 

Двор мой ветхий, дом разбитый

псинка старая моя

видишь, папа, наши квитки

стёрла мёрзлая стерня

чёрный ветер ночью грозной

выдул память из щелей

видишь, папочка, берёзки

наклонились до корней

стало холодно и жутко

в том краю, где пел наш птах

в поле выжженном и жухлом –

человечьи кровь и прах

двор мой милый, дом мой отчий

кто хранит ваш детский сон?

 

выйду босой, выйду ночью

на чужой хромой балкон:

вижу – сквозь туман лохматый –

край, измученный войной

вижу: в поле ангел – папин –

ищет стежечку домой

 

 

* * *

 

Будь осторожен, друг

город изрядно болен – в лицах людей испуг

горлом выходит осень, горлом выходит муть

будь осторожен – путь

может быть слишком долгим, и одиноким – дом

город тебя не ждет, люди тебя не ищут

люди надели маски, люди заводят пляс

не открывая глаз, не размыкая рук, не издавая звуков

люди вступают в танцы

 

будь осторожен, друг:

призраки где-то тут…

все, кто включился в пляску, все, кто надели маски

слишком больны и слепы

город заклеит окна, город откроет склепы, выпустит вороньё

нет ни тепла, ни света, нет ни глотка воды

друг, не ходи за реку, не доставай ружьё

 

тихо ступай по пеплу

тихо считай следы…

 

 

ТЕНЬ ПЕТЛИ

 

Когда-нибудь придется умирать

и в общем надо прекращать стесняться

морщин и живота и лопнувших подошв

и каждого стиха, что не похож

на стих

когда-нибудь придется провалиться

в петлю

и в тень петли

и в тень стены, хранящей тень петли

и тень страны накроет наш погост

на мирном кладбище в немирный год

распустятся цветы, как и сейчас цветут

когда-нибудь

придется всем уйти

 

так что же так тревожит ум беда: куда уйти и главное когда?

нам всё равно не жить, а выживать

нам всё равно полынь-траву жевать

и горевать, и горечью блевать

и помнить всё

и ни–че–го не знать

 

——————————————

Александр ТОВБЕРГ (Красноармейск)

 

***

Вот отрывок из речи, которой нет

Натекают мысли на дно души

И невнятен почерк, и глуп рецепт

И тюльпанов глохнут карандаши

 

Вот отрывок из речи, аппендицит –

Воспалённым оловом по листве

Аз есмь память – сиреневый гиацинт

Распустившийся вдруг поверх –

 

Вдруг поверх всех окон, поверх картин –

Так нахлынет – кажется – не жилец

Наша речь – только то, что мы все едим –

Отмирание клеток, запас солей

 

Скажешь тоже – не может быть, чтобы так

Было просто и ясно движенье вниз –

Над землёй склониться и тень достать

Превратившуюся в нарцисс

 

Говоришь – не может быть, не затем

Ты сирени утренней пил росу

Чтоб закрыть глаза среди рыхлых тел

Растеряв, стерев ножевую суть

 

Соглашусь, наверное, не таясь –

Я – заложник звука, живущий вне

И чем дальше голос – тем крепче связь

С тем нарывом речи, которой нет

 

 

11.11.11.11.11

 

Время распределяется в единицы –

В толпы выстреливает градом стрел.

Настоящее с прошлым соединится

В точках соприкосновения тел.

 

Соприкосновения ведут к разрывам

Мягких тканей и крепких лбов.

Незаметно, без льгот и без перерывов

Единицы времени рвутся в бой.

 

Не уворачивайся – попадание

Расписано для каждой из верных стрел.

Неопровержимы секретные данные

С мест разворачивающихся стрельб.

 

Так и поляжем на поле брани –

Утыканные стрелками от часов,

Минут и секунд. И не будет раненых,

Но будут – кости, вода, песок…

 

 

РАДУНИЦА

 

А трава на кладбище хороша!

Урожай на диво, ‒ что твой укроп.

Погоди, душа, не спеши решать –

Совершать ли шаг от меня во гроб.

 

Колосится зелье: пырей, кипрей, ‒

Так и тянет в землю – глазами ввысь.

Погоди, душа, не спеши стареть,

В чистом поле встреть существо Арысь.

 

Ох, Анчутка-чёрт, не зови в расчёт,

Там костям почёт, а душе – беда.

Посижу ещё, полежу ещё,

Тронет кожу щёк лебеда.

 

А везде – крес†ы, камень-Ала†ырь

По-над каждой дыркой в другую жизнь.

Алконост, взлети, урони цветы

На святы места пустоты и тризн.

 

Ах, трава плакучая, мурава.

Отдохнули, да и пошли домой.

И душа-кровинушка-крапива

Засияла солнцем над головой…

 

 

ДЕВОЧКА-СМЕРТЬ

 

ходила-бродила маленькая девочка –

плакала-плакала -плакала

— я потерялась

нашёл девочку добрый дяденька

взял её на ручки

— ты чья, девочка?

— спроси лучше, дяденька – как меня зовут –

говорит девочка

— как тебя зовут, девочка? –

спрашивает дяденька

— смертью меня зовут, добрый дяденька –

и я теперь твоя

 

 

***

Вакханалия, свистопляска…

-Думаешь — закончится?

-Думаю — нет.

Кем ты рождён — тем и обласкан.

выпьем чаю

и поскучаем.

Мама, спасибушки за случайный

необычайный

эксперимент!

 

Меланхолия

губит лучших,

друг, голубчик,

Максимильян,

хули маешься, хули, слушай,

как выживать среди трупов, путчей,

если не пить?

Вот я и пьян!

 

Разум, увы, ошибка природы.

при родах

мозга где был ты, Бог?

отходят воды,

приходят воды,

а ты как недоросль,

а ты, как водоросль,

от слёз и пота пупок размок.

 

Чего ты просишь,

тупой, как пробка,

вина ещё бы,

да в стену лбом!

выверни внутренности, попробуй!

мама, родная,

какая боль!

 

Это похмелье —

привыкнешь — будешь

карамелькою мелкою леденеть

в последствиях каждодневных

ночных побудок.

мозги — в стакане

лежат, как зубы,

и тает тело, как леденец…

 

——————————————

Андрей ШТАЛЬ (Краматорск)

 

ЭНЕРГИЯ. ПРО ТЕСТО

 

Масса поднималась и бурлила,

Больше становилась на дрожжах,

В ней жила неистовая сила,

Вес ее и мощь не удержать!

 

Убегая дальше за  пределы,

Масса не боялась крепостей

И округу подчинить  хотела

Силе одноклеточных дрожжей.

 

Вот она — энергия протеста,

Что заполонила города!

Жаль, что из утраченного  теста

Хлеб уже не выйдет никогда.

 

 

МЕСТА ДЛЯ ПОЦЕЛУЕВ

 

Кому споешь ты завтра «аллилуйю»?
Кого пошлешь куда подальше матом?

Мы выбрали места для поцелуев,
Чтоб посмотреть войну в 3D-формате.

Попкорна нет. Есть леденцы, соси — на,

И наблюдай историю о том, как

Воскрес Иуда, снял петлю с осины

И целоваться научил потомков!

 

ЗЕЛЕНЫЙ ЧЕЛОВЕЧЕК

 

Меняем флаги как портянки,

Страна трещит как теремок.

Я передал с попутным танком

Тебе последнее письмо.

 

Сквозь блок посты иду на вече.

До рубежа совсем чуть-чуть.

На светофоре человечек

Зеленый указал мне путь.

 

—————————————

Евгений МОКИН

 

ТЫ РУССКИЙ

Пока и боль на стороже
Желание уйти уже
Пускай себе сидят как в ж –
Ты русский

Пока развеяна печаль
А рядом замертво молчат
Дома без створок как моллюски –
Ты русский

Пока по городу ведом
В твой городом прикрытый дом
Где хлеб нарезанный стеклом –
Ты русский

В какой-то день в чужом году
Построю новый и войду
И уши заложу при пуске –
Я русский

 

ГЛАДКОВКА

Некоторые вещи стоят и ждут
В сервантах прячутся, потеют пылью
Нет, дорогие, они не придут
Но хорошо, что были
Тёрли стекло, остужали салат
И новогодними звякали
Косо окно подпирает сервант
Утро бездомное воет собаками

Так там и жили и газы текли
В трубах и папа в беседке копался в деталях
Сено седое от сладких малин
Ветер валяет

 

***

Донецк лежит как девушка во сне
За окнами буянят партизаны
А может быть, мы как-нибудь, но сами? –
Без вас в зелёно-высохшем говне?

Вы доставали долго, вы достали
Машинками, снарядиками – пук…
А мамы вам будильник не поставили
На сердца остановленного стук?

Донецк, как девушка – умна и осторожна
Три платья в рвань, четвёртое – возможно.

 

***

Мне скушно без тебя проснуться
Звенеть на кухне, тапками шуршать
Какое тонкое садистское искусство –
Ждать

Пусть лучше дождь и солнце ниоткуда
Ключи в замке
Какой-то там две куклы вуду
Зажал в руке

Война-войной, но телу не прикажешь
Звони
Два беглых ангела стоят на страже
Твои мои.

 

МИР

Скоро придут военные
И будет мир.
Будут прятаться пленные
В закутках квартир.

Будут солдаты около
Сон твой оберегать.
Будут смотреть в окна –
Шторочку отодвигать.

Чтобы ты на работу
Смело шёл,
Чтобы не смел кто-то
Покуситься на жён.

Скоро уйдут военные –
Живите сами.
Хрустите позвонками
шейными.
Звоните маме.

                        январь 2009 г.

 

***

В какой стране, ты уточни,
Родишь которого ребёнка.
И скажешь – на, тебе котомка.
Учи историю, молчи.

В какой стране, в каком году
В глаза опять попала чёлка
Ты дунь… а пусть. Не видеть чётко.
Сидеть на корточках в саду.

Желать от аиста котёнка.
И молодость стирать в пруду.

 

 

МОЙ ГОРОД

Какие-то чужие времена.
Мой город мимо – всё, как в телевизоре.
И нечем говорить, как будто вырезали
Крестом на сердце чьи-то имена.

Иди, всмотрись в чугунные фигуры.
Там ты и женщина и колокол глухой
Молчит, хоть пни его ногой.
Он просто символ, часть архитектуры.

Когда-то мы по городу брели,
В три ночи, или так – в четыре,
И нас никто никак не берегли,
И ангелы не плакали о мире.

Теперь весна и солнечные дни.
Мы бессердечны – смотрим, что случится,
В душе скребёт и моется и чистится.
Паршивый год.
Мы заново одни.

 

——————————————-

Ирина БАУЭР

 

ПРЕДЫСТОРИЯ ДОЖДЯ

 

Лето горчит пересохшими травами. Гуляет по оврагам и балкам мелкое зверье, прячется в чабреце и полыни, вырыв норы. День сегодня прозрачный, голубое небо сливается с выгоревшей стерней и только цикады поют беспрерывные песни. Осень пьяная не от вина, от моего ожидания; танцует на большой дороге, как последняя сумасшедшая на этой земле

Последняя ли? Нет, нас много: мы как корни, как мелкая заблудившая трава прорастаем сквозь страх. И я стремлюсь в неудержимом желании заглянуть за горизонт. Там мне будет лучше? Не знаю, но подозреваю, что проговорен на вечное сторожение этого куска земли со спутанными травами, жилистыми глиняными окатами оврагов и деревом, что торчит посреди прогорклого, пахнущего кострами пространства.

Ребята снуют, суетятся. Поддоны из-под покрышек  ставят плотно друг к другу и одного за другим штабелем укладывают на них убитых из моего батальона. А я в стороне. Я вне костра, вне крематория, удобренного соляркой, где горящие трупы напоминают мне куски сардин в овальной банке, наблюдаю за происходящим.

Падают чистые звезды, теряясь в высоких травах, степь,  оглушенная тишиной, залегла в оврагах.

Поминальные костры, к  вам мы вернулись в 21 веке из скифских кибиток. Когда в камнях пристужена кровь, моя кровь до последней капли, на месте последнего боя будет вечно тлеть пламя, хотим мы этого или нет.

Сижу на валуне и удивляюсь простоте устроительства мира. Вот степь лежит у распятья дорог, поджидает набежавший дождь, и тот, наполнив канаву водой, так и не загасив последнюю головешку, уйдет подальше от пьяной осени.

С каплей ливня на щеку упадет зерновка ковыля. В этом семени весь я, словом все то, что осталось от меня, восемнадцатилетнего призывника, попавшего в донецкую дикую степь, в бой, в смерть.

Она смахнет ладонью дождь, оботрет руку о передник и продолжит квасить капусту. Она  надеется на чудо и принять то, что мы уже  никогда не увидимся для нее более чем невозможная мысль, которая ест ее изнутри, врастая большим крабом в сердце. Но не все потеряно. Зерновки  разметал степной ветер и, значит, я буду приходить к ней вместе с дождем, оседая на плечи, волосы, сгустком войны.

 

 

————————————-

Владислав РУСАНОВ

 

ВАЛЬС ОБРЕЧЕННЫХ

 

Нас не язвите словами облыжными,

Жарко ли, холодно? По обстоятельствам…

Кто-то повышенные обязательства

Взял и несёт, а мы всё-таки выживем.

 

Мальчики с улиц и девочки книжные…

Осень кружится в кварталах расстрелянных.

Знают лишь ангелы срок, нам отмеренный,

Только молчат, а мы всё-таки выживем.

 

Не голосите, холёно-престижные,

Будто мы сами во всём виноватые.

На небе облако белою ватою

Мчит в никуда, а мы всё-таки выживем.

 

Не разобраться, что лучше, что ближе нам?

«Шашки подвысь, и в намёт, благородие!»

Нам смерть на Родине, вам же — без Родины.

Вот как-то так… А мы всё-таки выживем!

2014

 

СМУТА

 

Как горящая искра в куль иссохшего трута,

Пламенеет разрухой горящая смута.

Воздух стылый поет в колокольном трезвоне

И дрожит государь на высоком балконе.

А холопы роятся, как жирные мухи.

Куда взглядом не кинь — армяки да треухи,

В реве грозном, зверином изорваны губы:

«Ой, не люб нам боярин! Не любо! Не любо!!!»

Вот выходит боярин — брады лик белее,

А толпа все напористей, шибче и злее.

Жгучей язвою площадь в том городе стольном:

«Натерпелися! Будя! Доколе? Доколе?!!»

Жарче пороха-зелья, крепче стали булатной

Это клич озверелый, истошный, набатный.

Ввысь протянуты руки, оскалены зубы:

«Ой, не любо, братва! Не любо! Не любо!!!»

За резным палисадом стрельцы схоронились

И, пищали сжимая, дрожат от бессилья.

Как взовьется толпа кровоточащим морем,

Будут слезы и радость, веселье и горе!

Перекошены лица в зловещем угаре

И, как птица, с балкона шагает боярин.

В клочья мелкие вмиг соболиная шуба:

«Любы суд да расправа! Ой, любо! Ой, любо!!!»

Разлетелись холопы, насосавшись, как слепни,

Крови алой, горячей, хозяйской, целебной.

Стал народ сам собою смиренного нрава,

Успокоил их суд, ублажила расправа.

Незаметно и тихо вся площадь пустеет,

Подгоняют стрельцы зазевавшихся в шею.

Сгусток крови и мяса лежит вместо трупа.

Это ль любо вам, люди? Видно это и любо…

 

 

——————————————

Иван РЕВЯКОВ

 

В Городе полночь неожиданно молча начинает будить,

прорезаясь сквозь звезды едва слышимым визгом.

Напряженность струны: где-то поблизости – свист, –

я листаю блокнот, ища хотя бы пару чистых страниц,

чтоб зафиксировать момент тишины и, возможно, распада…

 

В Городе – полночь… – Но разве во времени дело? – А в чём же:

в искрящихся молча снарядах, в шипящем надрывном потоке,

свистящем о смерти исключительно мирного люда?

Или в чём-то ещё? – Неизвестно, что будет потом…

Но вернёмся ли мы с тобою обратно в довоенное время

с цветами, полями, походами, сбором грибов и рыбалкой?..

Не знаю… Знает ли кто-то ещё, – мне неизвестно…

 

А пока я ищу пару чистых страниц,

чтоб купировать ностальгический приступ…

Где-то могильщики всем вырыли ямы…

 

Свист и шипенье, – всё рядом. Мир

завершается бредом

и классическим возгласом:

«Дайте мне яду»…

 

———————————————-

Мария ПАНЧЕХИНА

 

КОНЕЦ ВОЙНЫ ЧЕТЫРНАДЦАТОГО ГОДА

 

Когда отцветают «Гвоздики», «Тюльпаны»,

падают самолёты, бушуют донецкие «Смерчи», –

о, только не уезжай. Будь городским сумасшедшим.

В конце войны я окончательно стану вещью,

вещью

в

тебе.

Теперь не будем дёргаться. Время стеречь дом,

время беречь тело от модных униформ.

Не рыпаться, если услышим щелчок.

Страх всегда прячется за зрачок.

И на дне твоих тёмных – темнеющих! – глаз

прочитаю, что смерти нет и что кто-то всех спас

от войны, от любви,

от того, что не перестаёт.

Мы, городские сумасшедшие,

знаем всё наперёд.

 

————————————-

Ксения ПЕРШИНА

 

***

Кому сказать, беспочвенный синдром

донецкий, шахтный, для меня – провальный,

закат, а я, как дева с топором,

ищу себе мирок материальный,

закат, а я, как девушка с веслом,

и рассекаю все налево справа,

сплавляя вещи по теченью лавы

 

Закат не тлеет, пищевая жесть,

ее отлив сверкает над домами.

Как первый брошенный в меня тобою камень,

на свете все способно надоесть.

Кто создан без единого гвоздя,

тому, наверно, тяжело собраться,

свои подарочные открываю святцы,

в них только дождь и только шум дождя

 

Прольется с неба дармовой закон,

все поменяет, все переиначит,

всех округлит, куда-то новый мальчик

покатит землю, брызги, красота!

смеются дети, расплылась черта,

и за черту летит пятнистый мячик

 

И я хотела, если не Сион,

то Арарат почувствовать под пяткой.

К вершине поднимает вас канатка,

разрежен воздух, наполняет звон

ушные раковины. Все здесь пригодится,

и небо цвета белого огня,

и веточка, потерянная птицей

 

***

а ты говоришь «проехали… прогорело»,

закатное солнце не греет, но облучает,

и лето беззвучно в твоих же руках осело,

все раны открыв, царапины, приучая

не вкладывать пальцев в сырую беспечность факта,

следить, как стекаются звезды к небесной мели.

 

прикрыв белоснежным рот, окровавив латекс

твой страх-акушер опять формирует тело,

и ты – сирота – готов на любые трюки,

безродный, глядишь на зеркало виновато,

все то, что струилось, брезжило, шло, летело

крестами шнуруют привычные чьи-то руки.

 

разряд электричества в лампе сплошных накалов,

заветных спиралей, их стоптанные подошвы,

верхи золотые, горячие интервалы,

холодные бирки кишат невесомой вошью

ты тихо сверяешь часы с абсолютным прошлым,

и тихо горят циферблаты пустых вокзалов

 

не косноязычный, а просто чуть-чуть заика,

как эта земля с пунктиром ее пробоин,

ее рудников, расслабленных сообщений,

на новое поле единственный в поле воин

посеет глоток воды и обрывок крика,

соленую мякоть для свежих публичных мнений

 

таким мы запомнили вечер, а утро – утро

просыпалось светлым песком за стеклом у окон,

ходило косой по своим перезревшим травам,

звенело дробленым металлом природной цепи,

и выше мелькало над нашими головами,

как солнечный диск, ослепительным белым флагом

 

***

Мы звонко рассыпались стружками по фрезе,

в четыре погибели согнутый завиток,

сверяешь «прогноз» и «блюз» по словарной «з»,

с конца начиная любой сетевой поток,

вчерашние песни стабильный осенний сток

поет на одной слезе

 

Теперь, приспуская посмертную наготу,

глядишь, что сочится незрелый земли пупок,

весенние яблони в белом своем стыду

корявыми ветками трутся о бережок,

что дерево гнется, узлами стянув нужду

в воде или свете

 

непрочная как свеча,

дурацкой высоткой среди рассыпных пустынь,

стоит моя жизнь в расчете на палача,

что вязью цветной замарает ее латынь,

на мертвого негра, прорвавшего карантин,

с собой прихватив врача

 

Бумажные змеи прицельно летят в озон

и глупое облако свой расправляет хвост,

в одну из закрытых тем, заповедных зон

ты входишь, не очень уж сложен, не так уж прост

покрывший тебя патрон

 

а здешние травы так колются и шуршат

и воздух, как ближнее тело, стал ощутим,

и время, как детское темечко под рукой,

а значит (не бойся) теперь мы немножко «вне»

об этом поговорим

 

 

——————————————————————————

 

Анна РЕВЯКИНА

 

*   *   *

Приходит старомодный человек:

«Сезон смертей открыт, дышите глубже».

Его язык – особый диалект,

его рука – стерильное оружие.

Он пахнет детством – влажно и светло,

лавандой и таблетками от кашля.

Он смотрит через сильное стекло

и вписывает почерком неряшливым

диагнозы – по-взрослому честны,

смертельно остры, мне не излечиться.

Я – словно малая модель моей страны,

я – словно воспалённая столица

с её отёчностью, на глиняных ногах.

Сустав к суставу, как состав к составу.

Разъято всё, мы в разных поездах,

примерно, как когда-то в Югославии.

Оставьте нас, мой доктор слишком слаб,

неизлечимость – горизонт игольчат.

Разобранный брусчатый тротуар –

предвестник, похоронный колокольчик.

По ком звонит? По тем, кто будет жить,

по тем, кто мёртв, по тем, кто накануне

не разглядел уродливую сыпь –

предтечу украинского безумия.

 

<22.02.14>

 

 

ВОЙНА

 

За кирпичной стеной, кажется, снег пошёл.

Ты, когда упрямишься – румянишься, хорошеешь.

Я тебя целую чуть ниже незагорелой шеи,

влажный поцелуй – укол в позвоночный столб.

Мне твоя рубашка к лицу, к бедру, рукав широк.

Я тебе не лгу, так, изредка, привираю даты.

Я по всем статьям и параграфам виновата –

обвиняемый в бедствиях молодой восток.

Стреляный воробушек, а как мало жил,

оставляй следы, тёмные проторенности,

меховыми гроздьями видятся нам условности.

Мы в тисках зашоренности гостим.

Парочку веков, для других два дня.

У тебя рука тоньше птичьей лапки,

изучаю твои странности – вежливости, повадки.

Снег пошёл и градусник до нуля,

задержался ртутью, с места не подтолкнуть.

В заоконное королевство протрём глазницу,

всё, что здесь возможно с нами ещё случится.

Первая мировая, Нормандия и Бейрут.

 

<23.02.14>

 

 

*   *   *

Видимо что-то в воздухе, веет смертью,

ты, не меняя позы, следишь за дверью,

словно стеклянный пёс, что утратил голос,

милый, война всерьёз, набирает скорость.

Наша хрустальная люстра накрыта тряпкой,

в доме от запаха смерти темно и зябко,

воздух сгустился в лёгких и стал бетонным,

ты не боишься, но страх, что во мне, огромен.

Он проникает в клетки, как древний вирус,

милый, война всерьёз, набирает силу.

Слышишь, по улице майский гуляет ветер,

ветер перенасыщен нелепой смертью,

глупой уродливой смертью за сотню гривен.

Милый, ответь мне, ты мудр и дальновиден.

В воздухе смертность смертных и горечь горьких,

в мединстите напротив гранитный Горький –

смотрит с укором юный прекрасный мальчик.

Милый, ответь мне, что будет с нами дальше?

Кто нам отмоет души после такого мяса,

жаль, что мы были созданы не из пластмассы,

жаль, что мы были вылеплены из плоти.

Личный изъян в смертельном круговороте –

страх перед жизнью, насильственной и напрасной.

Жизнью, в которой воздух противен связкам

голосовым. Воздух, в котором ядом

дым от покрышек разносится на баррикадах.

 

 

*   *   *

У нас снова реквием, революция и резня,

ставь слова в произвольном и дуй на мочки,

наша точка на карте – теперь горячая точка.

Рапортуют СМИ в заметках на злобу дня.

Мы с тобою замечены были внутри толпы.

Ты размахивал флагом чужой державы,

а вокруг нас всё двигалось и визжало,

словно на концерте под действием кислоты.

На танцполе, что разорван был пополам,

не понять, с кем осталась лучшая половина.

Это всё страна моя – чернотелая Украина,

где считают воинов по простреленным головам.

Это всё стандарт, что слывёт двойным,

проявляют стойкость нынче лишь манекены.

Я гляжу, как Крым становится суверенным,

всё гляжу, как в дыму сиротеет Крым.

 

<2.04.14>

 

 

*   *   *

Опять ждём худшего, в окне фанерный лист,

как символ безнадёжного исхода,

играет на ветру. И водянист

угрюмый горизонт, у пешехода

никто не просит вечного огня.

Огонь остыл, а в отсыревших спичках

безумная погрешность бытия,

благоволящего слепцам и истеричкам.

Мир тесен, невозможен и кичлив,

как надпись на стеклянном небоскрёбе,

фальшивым светом полыхает мир

в отравленном войною кислороде.

А мы стоим, обнявшись у воды, –

сошедшие с ума или с открытки.

В зияющем звучании войны

не слышно девочки, играющей на скрипке.

Не слышно, как поёт младенцу мать,

не слышно, как в войну играют дети.

Хороший мой, нас будут убивать.

Нас будут убивать и те, и эти.

 

26 мая 2014 года

 

 

 

*   *   *

Стёкла разбиты – пара десятков стёклышек.

Мир, как музейная ценность в руке уборщицы,

нам уже впору всем поголовно чокнуться,

если я чокнусь первой, то стану горлицей.

 

Птичкой без обязательств пути и времени,

мир распахнётся в окнах, что зарешёчены,

Будут ли мне от музея ключи доверены

и уцелевшие чудом часы песочные?

 

Линия фронта тянется внутри города,

мы на бульваре Пушкина жмёмся к зданиям,

всё, что мне было так бесконечно дорого,

вдруг превратилось в стеклянное дребезжание.

 

Стёкла сложились в мозаику на подоконнике,

словно прошёл над городом с виноградину

град, – и уже горожан не спасают дворники

автомобилей, что были у них украдены.

 

Стёкла разбиты, в окнах свистит безвременье,

у сквозняка нет жалости к обездоленным.

Можно я тоже стану музейной ценностью,

можно я тоже стану холстом разорванным?

 

Всё, что мне нужно, это немного мирного

неба в окне разбитом. Мой птичий промысел –

это уже не выдумки ювелирные,

это гораздо больше, чем скажешь голосом.

 

Это во сто крат больше, чем чувства воина,

это сравнимо разве что с болью матери.

Я так боюсь, что невозвращенье пройдено,

я так боюсь, что мир мы уже утратили.

 

<14.06.14>

 

 

*   *   *

Я вне политики, но это моя война,

она постучалась утром, мы пили кофе.

И кто-то сердитый, пряча бойцовский профиль

под чёрною маской, сказал: «Ты теперь вдова!»

А я ему отвечала, чтоб уходил,

что муж мой ему не ровня, но с автоматом

спорится ровно так же, как с бюрократом

в мирное время, где тихо поёт винил

и тянется над фарфором седой дымок,

ложки стучат о донья пустых тарелок,

и нет никакого дела до перестрелок,

в которых один – смертельный всегда итог.

Юный июнь испуганно трёт глаза,

со страхом глядит на мир из-под русой чёлки,

где кофе разлит, а фарфоровые осколки

похожи на зубы, – и путь перекрыт назад.

Что с нами будет, привыкшими жить в тепле,

делать уроки с сыном и ездить к морю?

Знаешь, я в детстве пела в церковном хоре,

сейчас же мой голос подобен гнилой культе.

Знаешь, ведь мне так мало по существу

надо от жизни, буковки да тетрадка,

утром проснуться и выпить мой кофе сладкий

в мире, где Бог навсегда запретил войну.

 

<27.06.14>

 

 

*   *   *

Мы все хотим отчаянно домой,

Уснуть, не сняв цветное покрывало

с кровати. Мы хотим ничтожно мало,

чтоб в городе, отмеченном войной,

забрезжила надежда, и живым

не приходилось ползать с ножевым

ранением в ссутуленной спине

и припадать к разрушенной стене.

 

Мы все хотим отчаянно конца.

У всякой мясорубки есть кухарка,

которая на крюк повесит фартук

отправив в суп последнего птенца.

И бог войны, насытившись, уснёт,

слюну пуская через властный рот,

а кислород, устав сгорать в аду

в домашнем пламени согреет нам еду.

 

Мы все хотим отчаянно дожить,

услышать, как в квадрат окна стучится

крылом здоровым городская птица.

И нечем, нечем богу будет крыть.

На покрывале вышиты цветы…

Достаточно нам станет простоты, –

поставить чайник и нарезать сыр

в пугливой тишине своих квартир.

 

<30.07.14>

 

 

Город После

 

Приходить к нему, как к источнику света, тепла и счастья,

говорить с ним или молчать о насущном хлебе.

Знаешь, сколько скорби в его горячем: «Не возвращайся!»

Мы с ним встретились спустя лето, и было небо

самым синим морем, а горы в зернистой дымке

отливали сталью, проржавленной и щербатой.

И глаза слезились, будто бы в них соринки.

И был ветер, а не какой-то там вентилятор.

И был день, непохожий на те, что раньше

отравляли мозг чередой незнакомых улиц.

Я не знаю, что будет дальше, мой милый мальчик,

но бесспорно мы будем счастливы, раз вернулись.

И никто уже не отнимет у нас наш город,

утопающий в сумерках, словно сентябрь в пряже,

когда ты ощущаешь каждой дырявой порой,

как железный воздух внутри пейзажа

превращается в нежность родных объятий.

Мой любимый запах – листва и осень,

когда время (самый строгий повествователь)

ошибается в числах. И Город После

так похож на тот, что был до разлуки.

Мы вернулись, и воздух полон ещё амброзией.

И ты снова обожаемо близорукий.

И я снова тебе читаю всю ночь Иосифа.

 

<15.09.14>

 

 

СКАЗКА

 

Здесь давно не торгуют клубникой и прочими витаминами,

у героя высохли губы и волосы в ржавчине.

Безымянный поэт не нуждается в собственном имени,

а народный герой жаждет быть озадаченным.

 

Ему выдали десять патронов, пару сапог и свидетельство.

И сказали: «Все десять должны получить адресаты!»

А в свидетельстве написали: «Герой отечества!»

Так что если погибнет, то отечество и виновато.

 

Он идёт по улицам напролом к драконьему логову,

заряжает ружьё, сверяется с навигатором

и уже представляет, как будет давать автографы

легкомысленным девам у двери военкомата.

 

Он заходит в пещеру, в пещере под тусклой лампочкой

сидит мальчик и сочиняет стишки да басенки.

Рядом мать его расшивает цветами наволочку

и сестрёнка – героя бывшая одноклассница.

 

«Где дракон? – закричит герой – это что за шутки?

У меня здесь миссия, я герой отечества!»

Он не пил с утра, он в дороге четвёртые сутки,

он пришёл спасать от дракона трусливое человечество.

 

Здесь давно не торгуют клубникой и прочими ягодами,

у героя не выйдет геройствовать с собственным племенем.

Безымянный поэт не нуждается в оправдании,

а народный герой давно исчерпал доверие.

 

И заборы вразвалку, и даль голубая сызнова

над вершинами терриконов мазками масляными

говорит с героем по-отечески укоризненно,

а поэт безымянный рыдает над этой сказкою…

<7.10.14>

 

—————————————

Екатерина СОКРУТА

 

ПАМЯТКА

 

                                     Ибо слабость велика, а сила ничтожна. 

 

В забитом досками, оккупированном войсками,

Побелевшими пальцами, зашкаливающими висками,

Осыпающейся реальностью, новой терминологией,

Ощущая себя всесильными и убогими,

Вечно живыми,  катастрофически хрупкими,

Тонкими лакмусами, вечными недоумками,

Уродами в семьях, народами в перспективе,

В этом отснятом босховом негативе,

В небе, гудящем артиллерийским залпом,

В будущем, наступающем так внезапно,

Что космос не выдерживает и рвется,

Вышибает текстуры, гневается, смеется,

Лезет на стену, рушит, швыряет об пол,

Время, что так охотно уходит в штопор,

Мысли, что нам не выбраться,

Лики паник,

Вечный коктейль, как лед, океан, титаник,

В этом немыслимом чертовом кукловодстве –

 

Обними меня, слышишь?

Когда еще доведется.

 

… И сразу такая тишь и такая радость,

И Господь на секунду лишь всем дарует малость –

Краешек солнца и островок газона.

И заповедь исчезающим, но влюбленным

Пишет: «

1.Любовь сильнее любого ада.

2.А смерти нет.

3.Бояться ее не надо

».

<14.05.2014>

 

***

Настало такое лето, которого и не ждали.

Настало такое лето, что лучше б его не надо.

Время его записано на скрижалях:

Лето горящих туров в чертоги ада.

 

Слабо дрожит земля, расколовшись красным.

Сильно дрожат и мажутся гарью руки.

Но тишина дается всего опасней:

Уходят звуки.

 

Минус: машины, моторы, клаксоны, пробки,

Люди, которые плачут, орут, смеются,

Мячи не прыгают, ударяясь в чужие стекла.

Они не бьются.

 

Ветер обходит владенья, театр без зрителей.

Небо пригнулось под тяжестью тихой ноши.

Мы сидим на холме, мы слушаем истребители.

Нас все больше.

<3.06.2014>

 

 

НИКТО

 

Этот город настолько пуст,

Что все время уходит в рост.

Каждый пишущий нынче Пруст,

Каждый грезящий – сразу Босх.

Убеждающий – Златоуст,

Молча жертвующий – Христос.

Мы друг друга почти не видим.

Это незачем. Все и так

Знают, кто здесь у нас Овидий,

Кто Вергилий, а кто дурак.

Мы идем на любые роли.

Кем ты станешь, какой горой?

Человек – испытатель боли,

С автоматиком за спиной.

Говорят, что не стало смерти.

Сразу вечность, за тем леском.

Это правда, но вы не верьте.

Просто в горле свинцовый ком

Не проходит, как ни старайся.

Как эпоха последних дней.

Хочешь праздника? Оставайся.

Хочешь радости? Не жалей.

Пустота где-то прячет ножик,

Носит бархатное пальто.

Говорить с ней никто не может.

И молчать – никто.

 

<24.06.2014>

 

ПОЕЗДКА В АД

инструкции и советы

 

«Дальше будет несколько станций, которых на схеме нет: Омут-Луг, Даблвопль, Пташек-в-Супп. Оставайся на месте. Не спи. Вскоре лампочки начнут постепенно гаснуть, а пассажиры — испускать свет. Ты тоже будешь светиться в темном вагоне.

Конечная станция — Бредмракхаус».

Келли Линк.

 

Правда, впервые в жизни нечего рассказать.

Вроде живешь сквозь огонь, ну, богатый опыт.

Ведь до этого всех приключений – аэропорт, вокзал,

Ну, нехитрый вояж в захудалой какой Европе.

Как у всех, как у всех – но какой находили шарм

Мы во всех этих детских фотках, где «я и море».

Это в Праге, скажи? А похоже на Нотр-Дам.

А мой друг из Айовы, там круто сейчас, в Айове.

И так далее, правда, какой-то нехитрый быт.

Денег нет на билет, автостопом рванем до взморья.

А теперь кто не спрятался – будет к утру убит.

Тем, кто был очень смел, автоматы кладут в изголовье.

Так кончается все – разбивается в утренний звон,

Разлетевшись на брызги, как стекла оконные в кухне.

Так сирена ГО разрезает полуденный зной.

Так от гари и дыма чернеют балетки и туфли.

 

***

Настают времена, когда некуда будет укрыться,

Металлический вкус этих дней ты увозишь с собой.

Он поедет с тобой по вагонам, отелям, столицам.

Он сроднился с тобой, он решил задержаться с тобой.

Тут советов не жди. Просто выжить. Большая удача.

Что тебе рассказать? Говори, объясню, что смогу.

В камуфляж не рядись, а то мигом схлопочешь на сдачу.

Автоматы услышал – беги, но не спи на бегу.

Окна лучше заклей. Стекла вылетят, жахает сильно.

Лампы на ночь туши, артиллерия бьет с четырех.

По подъездам не лазь – там повсюду растяжки и мины.

Хлеб суши в сухари, в сухарях он довольно неплох.

Если можешь, спи днем. Ночи, будут веселые ночи.

Страх придет и уйдет: первый взрыв, и налет, и обстрел

Будет страшно до жути, потом – постепенно – не очень.

Зато много поймешь, даже больше, чем сам бы  хотел.

На людей полагайся с оглядкой – бывают сюжеты.

Там с катушек летят даже те, кто казался броней.

Деньги выведи в кэш. В благодарность дари сигареты.

Разговаривай мало. Следи за здоровьем. Не ной.

 

***

А через некоторый объем времени…

Верь мне, я с виду псих, а вообще я пророк и сила.

Мы будем болтаться – сплошь дыры на джинсах,

диалоги, ехидные шуточки.

Где-нибудь на окраине чужого жилого массива,

Чтобы пруд и вино, тень от ивы, детишки, уточки.

(Будем просто болтать или куст обирать смородинный).

А на нас вдруг из тени, оборванный, некрасивый

Странный выйдет чувак, глянет в землю:

Привет.

Я –  родина.

Я пришел вам сказать, что меня уже отпустило.

 

<23.07.2014>

 

 

 

 

 

 

 

Кораблевник, 1992-2019 Creative Commons License
Для связи: ak@korablevnik.org.ru