Posts Tagged ‘Владимир Скобцов’

СТИХОВЕ ОТ АДА

В Болгарии вышел сборник стихов об охваченном войной Донбассе («стихов из ада»), составленный Елкой Няголовой и с ее предисловием, где она сравнивает Украину с уходящей под воду Атлантидой. Двенадцать авторов свидетельствуют об этом событии: Алиса Федорова, Владимир Скобцов, Владислав Русанов, Глеб Гусаков, Дмитрий Трибушный, Екатерина Ромащук, Елена Заславская, Иван Волосюк, Иван Нечипорук, Ирина Быковская-Вязовая, Светлана Максимова, Юрий Юрченко.

 

ДВАНАЙСЕТТЕ

ОТ… AТЛАНТИДА

стихове от ада

 

© Надя Попова, преводач

© Елка Няголова, преводач

 

Вместо предговор – един забравен спомен за… Атлантида

 

…Днес вече никой не си спомня за изчезналата Атлантида, за нейното бивше благополучие и красота, сътворени от Посейдон и наследниците му… Някъде из легендите само се мярва силуетът на великолепния дворец, покрит със сребро и украсен със слонова кост, злато и неизвестен до днес метал, който хвърлял огнени отблясъци. Като приказка звучи и описанието на златните статуи в чест на Посейдон, представен прав, да кара колесница с шест крилати коня, а около него – сто нереиди с делфини… Изчезналата бивша великолепна Атлантида, наказана от Зевс заради това, че човешката природа надделяла над божествената, че хората станали алчни, груби и несправедливи и истински еднородни братя се изправили един срещу друг… Напразно днес търсят тази благословена земя, а причините за изчезването ù – уви! – не се помнят…

А колко такива днешни Атлантиди, опалени от война и опустошени заради библейския грях „брат срещу брата”, има върху съвременната карта на света!

Недалече от нас, през морето само, е една такава земя – Украйна, в която почти до вчера хората живееха щастливо; говореха на всякакви езици – всеки на своя, а се разбираха, защото и езиците им са от един общ праезик произлезли; влизаха заедно в храма; на празници руснаци пееха украинските песни, а украинци – руските; раждаха и отглеждаха заедно децата си, а смесените бракове никого не притесняваха…

Пред очите ни за броени години всичко се промени. Войната превърна тази земя в пустош, а хората ù – в страдалци. На някого не му хареса сговорът между човеците на тази прекрасна земя и ги тласна към братоубийство. Изсипа куп грешни пари и оръжия; възпламени конфликти и измислени противоречия; създаде хаос и… се зае да го управлява. И пламна войната… И ден след ден, нощ след нощ до нас достигаха и достигат страшни вести – за нови оръжия и бомбардировки над Донбас, за загинали невинни граждани, за живи изгорени!… Война. …Разлетя се на части колесницата с шестте крилати коня. Пегасите и поетите на тази страдална земя заживяха в подземията, очаквайки следващия сигнал за тревога. Но там, под оловното небе, под трясъците на бомбите и воя на сирените… поетите продължиха да пишат своите стихове! Не се е родил още тоя, който може да убие думите!

Тази малка книжка е събрала среднощните бдения на дванайсет (алюзията не е случайна) поети от Донбас. Дванайсет от оцелелите… Защото има и такива, които не се върнаха. Някои от стиховете в тази малка книга долитаха през нощите, като добавка към тревожните ни писма: „Защо мълчиш, Ваня? Жив ли си? Четем, че цяла нощ са се сипали пак бомби над вас…” И забавеният отговор, дошъл чак след два дни, след два дълги дни!… „Още съм жив.” И по някое задъхано стихотворение в добавка, писано навярно в укритието или просто – в избата на недоразрушен дом. Най-тежки за четене и преживяване бяха за нас стиховете, изпратени в дните около Рождество или Нова година. Тогава светът ухае на любов, на невинен сняг или домашен празник, на канела и ванилия… И изведнъж – строфите, долетели от една друга реалност, където „вали хуманитарен сняг…” и се сипят ракети „Град”.

Някои от включените тук стихотворения носят просто неподправената любов към родния език и Отечеството. Други са пропити от болката наоколо. Трети – от смут и объркване. Има и такива, в които надеждата отстъпва – човешко Има и стихове за сбогом – толкова не се върнаха у дома си. Стихове, писани по време на война – страшната дума, която си мислехме, че е останала само в учебниците и филмите… Много ни се иска тази земя, населявана всъщност от един народ, да не се превърне в поредната изчезнала Атлантида!

Не знаем – ще намерят ли сили поетите да превържат ранените си пегаси; сами да се надигнат от пепелта; да погледнат наблизо и надалече и да различат чуждите по корен и сърце, маскирани днес като близки приятели, сипещи щедри обещания за глобален рай… Иска ни се поетите, които са призвани да събират, а не да разделят, да се огледат и да протегнат ръце над окопите към човеците отсреща и да припознаят там едноутробните си и единоверни братя, с които до вчера живяха заедно… Докато все още може да бъде пренаписана страшната приказка за изчезналата Нова Атлантида…

Елка Няголова

 

 

Алиса ФЬОДОРОВА

 

Родена на 24 март 1990 година в Донецк.

Завършва филологическия факултет на

Донецкия университет със специалност

„Руски език и литература“, понасто-

ящем продължава обучението си като

аспирантка. Участието ù в поетическия

сборник е нейната първа публикация.

 

***

Как убиват го – но не умира,

а виси уж на косъм-утопия.

И нанизана върху копие,

се опъва и протестира

тази плът, тази клетъчна ерес –

клетка с клетка надеждно споени

с гъста кръв, с капиляри и вени,

с километри пламтящи артерии.

Не с желязо – с тела на хора

се крепи градът ни: атланти

с побелели премръзнали длани,

с неподвижни нозе-подпори,

до коляно врасли в бетона.

От очите – ток ще те удари,

устни – сключени катинари,

непропускащи мъката, стона.

Всеки дъх е заряд и взрив.

На града ни гръдта надупчена

уж хрипти, ала той е жив –

твърдина, а не мъртва купчина.

 

***

Съсипан и унизен,

но не и разчовечèн.

Гладен, обезводнèн,

но не и обезбожèн.

Подклаждат адската пещ.

Нагрят от слънце и огън,

градът ми гори като свещ

върху престола Господен.

13

 

***

Аз заклинам сега земята си –

знам, че спи, а не е убита:

събуди се, клетнице моя,

изоставена Атлантида.

От недрата заклинат те долу

верните ти миньори-шамани.

Те не спят. Не заспива и Молох.

Бдят притихналите кургани.

На езиците ти забравени

има още кой да говори.

Само в тази горчива вода

ти очите си дръж отворени.

Как бих пяла твоите песни

с дробовете гигантски на мините.

Само ти поеми си въздух –

може болката да премине.

Обещавам аз на земята си –

щерка нейна недоубита:

ще възкръснем с теб, моя степна –

в рани цялата – Атлантида.

 

 

Владимир СКОБЦОВ

 

Родeн на 11 октомври 1959 година в До-

нецк. Завършил Донецкия държавен Уни-

верситет. Историк, журналист. Още

от първите дни на Донбаската пролет

– активен участник в антифашисткия

фронт. Понастоящем живее и работи в

Донецк. Автор на песни, стихове и проза,

членува в Съюза на писателите на ДНР.

 

 

НЕПОКОРЕНИЯТ

Посвещавам на Донецк

Съдбата не оплаквай ти,

спести душевното мастило;

не, тя не ти е изменила –

тя все така над тебе бди.

Съдбовно извисен мотив

на струна, опната докрая,

чистилището свързва с рая.

Благодари се, че си жив!

Страната не оплаквай ти!

Тук нищо сълзите не значат,

за нас тя няма да заплаче,

да се смили, да ни прости.

Неканен гост, немилостив

дойде, морят го глад и жажда,

вкусът на кръв му се услажда.

Благодари се, че си жив!

За себе си недей плачи –

войниче, оцеляло в боя,

твърди след кома: бях сред свои,

с лица познати и очи.

 

А над главата ти с печал –

и той осиротял – с надежда,

посърнал, ангелът се свежда:

Благодари се, че си жив!

 

 

ТАНГО 2014 Г.

В началото – слово,

финалът – разстрел,

пророк отново

подхваща делото.

Майданът – праведен,

но хвърлен – камъкът.

Същински ад е,

без брат е Каин.

Обреден хорът е,

очите – свити,

крадец – изгонен,

повикан Вий е.

Гори безкраят,

в контур – просторът.

„Нещастен Каине…” –

прокашля столицата.

Прославят първите,

така е речено.

Протича кървава

водата речна.

Юначен, славен ли

е пътят кален?

Где брат ти Авел е,

кажи ми, Каине?!

 

Кръвта се лее,

Бог плаче – чуди се.

Глупакът смее се,

подскача Юда…

Развръзка близка,

финал – летален.

Върви прочистване.

А брат ти, Каине?

И сред руини

белеят костите,

при брат си Каин

дошъл на гости е.

Набат свисти:

„Но брат ти де е?” –

Рай е Дисципът,

Там зачислен е.

2014 г. Донецк

___________

* Вий – персонаж от преизподнята в източнославянската митология.

 

 

ВладиславРУСАНОВ

 

Роден на 12 юни 1966 г. в Донецк. Завърш-

ва Донецкия политехнически институт

през 1988 година. Кандидат на техничес-

ките науки и преподавател в Донецкия

национален  технически  университет.

Прозаик, поет, преводач. Автор на осем-

найсет романа. Заместник-председател

на Съюза на писателите на Донецката на-

родна република. Живее в Донецк.

 

ВАЛСЪТ НА ОБРЕЧЕНИТЕ

Стига с лъжовните думи елейни:

как се оправяме?! Както се случи.

На издържливост животът ни учи,

на отговорност. И ще оцелеем.

Бойки хлапаци, девойчета бледи…

Вятърът броди в кварталите пусти.

Бог знае колко дни са ни отпуснати,

но си мълчи… Ала ще оцелеем.

Стига, продажни хрантутници, блеене,

че сме виновни, че си го докарахме…

Белият облак е бинт върху рана,

кървав от залеза… Ще оцелеем.

Как от честта ползата да отсеем?

„Саби за подвис! В галоп, благородия!”

Мрем за Родината ние; безродници –

вашата участ е…

Ще оцелеем!

 

***

Бих искал да се събудя

с лице в косите ти, мила.

Вятърът — пакостник тъжен –

да извива песен в комина.

Зеленооко чудо.

Аромат на кафе с канела.

Да се родя бих искал

до теб в мъглива неделя.

Над камината – шпаги кръстосани,

въглените – горещи…

Хлябът с ким по коричката стине,

догарят белите свещи.

Да не тръгвам за работа,

че пътеките май са в преспи.

Плах да бъда като хлапак,

а гласът ми – от нежност дрезгав.

С теб съм пределно честен,

с болката не заигравам.

Аз ще ти пея песни за свят,

войните забравил.

Там разхождат се еднорози,

там вятър люшка тревите,

там са старците мъдри и строги,

там текат величаво реките.

Там до селото чак се спускат

диви сърни и елени,

там са устните ми неопитни,

храстите – млади-зелени.

Там врагът ръкавица не хвърля…

Там няма от враг и помен,

нито има скръб и печал; там в света,

като тайнство огромен,

таласъм в гъсталака скита,

развива се времето-прежда,

там е стражата неподкупна,

митарят дори – безгрешен,

там през медено-росни ливади

куцукам към теб насреща,

от любов и омая пиян, те прегръщам

през крехките плещи…

А пък вятърът все тъй припява в комина,

все тъй лудува:

Чуй! Не вярвай, лъжа е…

Такава вселена не съществува.

Тук вампир дооглозгва рицаря,

в кръв задавят се менестрели,

тук издъхва самотна принцеса

сред ледените къдели…

Но забавил стрелките живи,

с усмивка щастливо-престорена,

аз безцелно, ненужно красиви

измислици ще ти говоря.

 

Глеб ГУСАКОВ

 

Роден през 1966 г. в Донецк. Завършил Поли-

техническия институт. Автор на 8 рома-

на и няколко десетки повести и разкази. Пи-

ше и поезия. Реставратор, издател, дире-

ктор на фестивала „Съзвездие АЮ-ДАГ”.

Многократен лауреат на наградите: „Ин-

терпрескон”, „Сребърна стрела”, „Чаша-

та на Бастиона”. Член на Съюза на писа-

телите на Русия. Живее в Донецк.

 

НЕНУЖЕН ДУЕЛ

На ринга изправих се. Не че го исках,

така се получи някак.

Прехапах по навик вика си неистов –

друг беше, оказа се враг!

Дали беше риск? Не исках, убий ме,

да бия този съперник.

Но казано бе: Стани и умри!

Или бягай, чудако изнервен.

Гонг… Врагът ми реши, че е слаб –

на кита измамните трикове.

Нокдаун. И той е свален и безславен.

И рундът приключи до три.

Не яхнах коня. И даже слава

не чаках, един глупак беззаветен.

Но гонга протяжен и днес не забравям –

А другото… беше късмет.

Най-евтин твой блъф. Аз – много по-як

и мъдър провидец… Но ето:

врагът ти същински у теб е някакси –

умът ти, по-слаб от крушето.

Врагът – с тежка броня, а спортът не гали,

не срещаш атаката гърбом…

Жадува за мъст, от мъст изгаря…

И пак победен е врагът.

Насън виждам порт. И кораби светят.

Прибоят – с призивен такт…

Три опита имаш, не осем и девет!

Ако все пак,

не си онзи враг?

 

Дмитрий ТРИБУШНИЙ

 

Роден в Донецк. Завършва филология в До-

нецкия държавен университет, а в 2002

г. взема решение и завършва Одеската ду-

ховна семинария. Църковнослужител е.

Автор е на книгите: „Под другия дъжд”,

„Провинциални стихове”, „Бяла книга”,

„Облаците от ръчната работа”. Редак-

тор на донецкото епархиално списание

„Жив извор”. Живее в Донецк.

 

***

…А над града – хуманитарен сняг.

Патрулен вятър под вратите свири.

„Убежище” – чете човекът някакси –

сред пепелта училището дири.

Да, всяка твар си има своя дупка,

синът човешки в бункер се тормози.

Артилеристите, улучени от думи –

един на друг си пращат некролози.

…И пак обстрел пред Новата година…

Елха ще украсим със лед и вата.

И Дядо Мраз навярно ще намине

за Празника ни… с автомат.

 

***

Звъни, Донбас недосънуван,

до върха пак.

Манна небесна пророкуваха,

а падна сняг.

Устискай, град наш, непорочен,

в теб всяка къща

със огън и с ракети точни

е всъщност кръстена.

За час открехнаха ни херувимите

врата към рая.

Гори, Донецк неопалим!

И не изгаряй!

 

***

Гори-гори, Донецк картонен.

Днес цял си в дим.

На кой слепец ще плащат двойно

за Крим и Рим?

Тръби в комините си ясно.

Над розите роса роси.

В Ютуб да има малко място

и за сълзите ни.

 

СТИХОВЕ ЗА ВЛИЗАНЕТО В АДА

Завръщането във Итака

е път през ада.

Не всеки рано вписан знак

изгаря в кладата.

Спасение за мохиканите?!

Гори домът им!

Пожарът го превръща в рана,

във рана тъмна.

Чистачки, ватмани и лекари

от смърт спасиха се.

Те спуснаха се във галериите,

най-долу в ниското.

Кръжат в небето горе спътници,

любов пренасят.

А тук хуманитарен въздух

крадем. И ясно е:

Възкръсна Сценаристът вечен –

в прокобен час.

Напусна горното Отечество.

Остана с нас.

 

***

Утихна февруари. Месеца

над моя град обесиха.

Агент на земната поезия –

бял стих в адреса му.

Фучи над тези територии

виелицата късна.

Гост столичен дойде в Шахтерия,

шинел да търси.

А ние, казват съобщенията,

сме непресторени.

И в този рай за опрощение

дошъл Толстой.

Ще види неприкаян странникът,

тук пак по старому,

върви нощ в тъжната окрайнина.

Фенер. Пазар…

 

Екатерина РОМАЩУК

 

Родена в Горловка. Завършила е Факулте-

та по славянски и германски езици. Учи-

телка в Специализираното училище за

деца с проблемно зрение. Член на Регионал-

ния съюз на писателите, на Всеукраинския

съюз „Конгрес на литераторите на Украй-

на”, на Горловското обединение „Забой” и

на Младежкото обединение на авторите

от Донбас „Стражи на пролетта”.

 

ТЪМА НАД СТРАНАТА

За кой ли ден пак бомбите посяват…

И тишина ни се присънва кобно.

И сянката отдавна не е сянка,

А мрак, като в зеница на покойник.

Тъй вярвахме в жадувания мир и

тъй вярвахме в държавата Украйна,

от медиите хвалена безспирно,

„единна” – сред тъма безкрайна.

Но няма мир, а и държава няма.

Отсъства даже разрушителят.

И сянката не стана светлина.

Фашистки мрак погълна и душите.

 

***

Охриптя моят град от молитви,

оглуша от ужасните бомби.

Моят мил град е днеска безлик и…

Защити го, аз моля те, Боже!

Прегладнял като куче напъдено

и трепери, щом почне тревога.

Уморен е от сълзи градът ми,

уповава се още на Бога…

А безсилен на вид е и скръбен,

тлее дух в него от поколения.

Моят град устоява на кърви…

Защото не бе на колене.

 

Елена ЗАСЛАВСКАЯ

 

Родена в Лесичанск. Автор на сборниците

„Епохата на моята любов”, „Мамините

сълзи”, „Инстинкт за свобода”. Редактор на

в. „Камертон” на Луганската държавна ака-

демия. Участвала е в литературния форум

Literaturwerkstatt в Берлин, в Лайпцигския

панаир на книгата и във Фестивала на пое-

зията в Берлин. Нейни стихове са включени

в антологията „15 века руска поезия”.

 

ЧЕРЕН ХЛЯБ

А дълго нямаше беди. Дълго.

И дълго нямаше война. Дълго.

Децата вече ни настигнаха.

Дори и внуците.

Стоим пред правнуците мълком.

Синът ми: „Тръгвам. Ти прости…”

И внукът също: „Ти пусни ме!”

Правнуците за миг пораснаха.

И пак наоколо кръвта дими.

На кройки пак Родината разпаря се

Отново брат посяга върху брата.

И черно стана млякото в гърдите.

Кръвта в сърцата също почерня –

подобно краснодонски антрацит

в недрата недостъпни – пластът ням.

На горния етаж. Съвсем от ада.

Историята чака си промените.

Върти, върти се воденичен камък.

Превърна ни на черен хляб войната.

А бяхме…

бяхме златните зърна.

 

***

Отново войната

кръщава

героите.

Родината-майка…

по неволя мълчи

от горест.

Той падна, безимен,

сред бурен в полето.

Ничком.

-Как да си спомним

твоето име,

войниче?

-Подпали войната

имена много.

Все първи…

Но всяко – с петно.

И белег от огън.

И кръв.

Имената ни славни са

от татко и мама.

И моето.

Зовете ме, както

зовяха ме.

Друго няма.

 

ГРАНИЦИ

Разделят ни граници късни.

Фронтова линия. Линия на живота.

Ще се срещнем един друг в съня си.

Това е всичко, останало под небосвода.

Аз нищо не съм забравила. Търся те.

Но отново, за кой ли път вече,

се прекъсва мобилната връзка.

Сърдечната само остава, човече.

Нито прошка, ни отмъщение,

само болка в гърдите от раните.

Нямат път и съобщенията.

Единствено Млечният път остана.

По звездите в небето, горещите,

през взривени вече мостове,

аз към тебе летя, да се срещнем

на превзетата – и от теб – кота.

 

Иван ВОЛОСЮК

 

Роден в Дзерджинск. Завършил е руска фи-

лология. Автор на шест книги. Публикува

в Украйна, Русия, Белгия и други страни.

Участник в ХІІ форум на младите писа-

тели в Русия и СНГ, както и в задгранич-

ни фестивали. До началото на военните

действия в Източна Украйна е живял в

Донецк и е работил в регионалното изда-

ние на „Комсомольская правда”.

 

***

„До основа се просмуках,

и вече няма ме…”

Александр Козлов

Да, можех с човеците да поживея,

но трябваше, зная,

да звънвам с камбанката,

която все носех със себе си.

Смъртта не следи за всекиго,

а за всички ни заедно,

затуй съм вече на трийсет

и жив се усещам.

През февруари

в суверенната кожа на звяра,

аз паднах в снега

(О, Боже, помилуй в тоз час!)

Дървета се молеха,

люлени от своята вяра.

Огледан във тъмна вода,

отрази се един от нас.

 

***

Градът се събуди,

макар полунощ да е още.

А теб те боли,

ох, как те боли, не спиш ти.

Вземи от хладилника

каквото си искаш. Разкош е

каквото там има –

вземи си и просто изпий го.

Небето бръмчеше,

подобно горелка газова.

В нозете простряна,

плешивата котка обърна се.

Това е дребнаво,

аз зная, но дребното пазя.

И низост е всичко,

по-лошо не може да бъде.

Неделя преди смъртта си

доволно ще се наям,

ще се нагледам и на света –

и болен, и пренаселен,

във шест и трийсет дойдох

до разстрела си сам,

макар че се канеха

да ме разстрелят във седем.

 

***

На трамвайните релси полягах,

а беше излишно.

От мастилото черно пих,

синевата следих – как кръжи.

Купувах си дюнер-кебап,

изтърпях клевети и лъжи

на футболни фенове от „Динамо” –

и още съм жив.

И макар, че от всеки град

прогонвани да не бяхме,

бих живял петдесет години,

на несгоди обречен.

Аз не помня тъй краткия ден,

когато с теб се видяхме.

Помня друг, страшно безкраен –

когато те нямаше вече.

 

***

Из пространството живо, где фосфорът

е оставил охтичави белези,

аз преминах безтегловно и просто –

без да губя, но и без победи.

За смъртта ти и дума не граквай:

гарван гарвану око не вади!

И какви ли военни карти

този див марш на скок ще свари?

По била и баири възземах се

(смърт ли искаш – да бъде тогава),

Но от чуждата маса не вземам.

и коричка, ни хапка корава.

 

***

Копах земята, но на риф заседнах.

А дворът почерня. Домът очи присви.

Отведоха ме сутринта във седем

едни момчета (весело си свиреха).

Твърдях: по-мило ми е златото,

съкровищата земни са ми мили,

ала наоколо лицата непознати

поред смениха бързо свойта мимика.

И все пак, ако фелдшерът не бие,

и санитарят храни без погнуса,

пак в болничния парк отишъл бих,

земята да копая с чувство.

 

***

Тук някакъв е… не донецки,

привнесен бит в пейзажа тих.

Шум морски чува се и детски

безгрижен смях към нас лети.

Небето, в синевата стенещо,

ти трябва да ми донесеш.

Нима в морето, като в тенджера,

побира се вълна насрещна?

Тревоги жалки. Труден мир.

И дни, похарчени безцелно.

А пък земята се опира

върху невидими нозе.

 

***

В памет на Д. С.

Цеденото свое време

не скъпи толкоз, беглецо.

Междуособици. Есен.

Трамвай, спрял на релсите.

В опашката, хайде, строй се! –

Рев и ръмжене забавено.

Изплезвам език и ето —

на Адам устройвам забава.

В неръкописното време,

в мъглата човешка и адска,

пак „единицата” вземаме

от този площад до „Складска”.

Приляга ти всичко, безсмъртие –

така, от раз го постигаш.

Изключвай единствено миналото.

После в кухнята. И… диоксид.

 

***

И добре, че земята

сняг покрива несменно,

и че стреля войник

в камуфлажка по мене.

Че оттук не се вижда

усмивката дръзка

или как аз пропадам

във погреб без дъно.

Че намират ме жив

и в тила ме отнасят,

в лазарета ме карат,

в медицинската част.

Че хирургът с бърз преглед

моя случай решил е–

вадил смъртта от мене

и пространството шил.

После пил си от термоса

кафе подсладено.

За халата опръскан

обвинявал пак мене…

 

***

Въздухът – горчив пелин,

спят покрайнините руски.

Аз насън не съм бъбрив –

но не се боя да буйствам.

Късаш-кърпиш, хайде – стоп!

Сам наливай си и пий!

Спи в Русия Севастопол.

И Луганск – все още ничий.

 

***

На Максим Щербаков

Почти еднакви: род, и битки,

дървета с бял шал в моментно фото.

С юмрук – доброто: дрипи, рипане,

нестройно време: кръв и пот.

Стабилност после: парцали, бездна,

а в Киев празник: ковчег, грабежи.

Лют февруари. И ако хванеш се,

с леда задълго ще влачиш раната.

 

***

Година – дълга, като брод.

Деня – мери го.

И няма лошо и добро.

Сняг през април е.

А чичо Вова, гьон-пиян,

по риза само,

ни каза: „Йохан.

А вие чуйте: Чудеса!”

Съвсем не му е днес до музика.

Така, обаче

мужикът прав е, неправа тя е –

седи и плаче.

И в крайна сметка, над тях е Бог,

подобно купол.

Без крак съседът е – нима

е грешен шутът?

Ти плюеш – знаеш: лови се червей

на дребна стръв.

Търкаляш буре и мене гониш,

да бъдеш пръв.

Не ме е срам, че тук, във случая,

така се сринах.

Но нямам време. Но нямам сили…

Сняг през април.

 

Иван НЕЧИПОРУК

 

Роден в Горловка, Донбас. По професия е ми-

ньор. Завършил е Педагогическия универси-

тет. В ръководството на Регионалния съюз

на писателите, на Международното съоб-

щество на писателските съюзи. Води обеди-

нението на авторите от Донбас „Стражи

на пролетта”. Член е на Съюза на писате-

лите на Русия и на Международния клуб на

православните литератори „Омилия”.

 

ГЪЛИВЕРОПАД

Без надежда, без любов, безверен,

с глупави предчувствия – война.

Свалят лилипути гъливерите,

празни постаментите в страната са.

И подправил дати и история,

нискоръст, народът озверял е,

като Гъливер е все виновен –

на лилипутите не им вървяло!

И трупът, разцепен, разлетява се,

разтреперва градовете с викове,

и душите нищи издребняват,

осквернени – и веднъж завинаги.

 

СЛЕД АВИОУДАРА

Сне градът нагара от лицето си,

живнаха етажите след тътена,

но след бомбите, и утрото уцелили,

„Ще живеем“ — заяви градът ни.

След ракети, залпове трещящи –

подпечатана с кръвта ни е зората.

Но напук – цъфтят цветя изящни,

славей и скворец припяват с радост.

И градът е пес, облизващ раните си.

С вяра изгревът поруменява.

Сякаш че светът е най-прекрасен,

сякаш че дори войната няма я…

 

СЛАВЯНСК

На Александър К.

А можеше да е щастлива тази пролет,

кипи април, черьомуха цъфти…

Но въртолет над мен в небето броди,

и в моя град войната зла пристигна.

И бързам – да застана рамо в рамо,

да срещна – дали враг, или пък брата?

От огъня прегърнат, ще съм в рани,

или куршум Смъртта ще ми изпрати…

Ударен е от своите най-грубо,

градът ми днес е украинска Троя.

Славянск звезда избира за героите,

които Киев глупаво изгуби…

 

ДНЕС

В това Днес тревожно и страшно е.

Но да избягаш е невъзможно.

Небесният купол покрит е с багреница.

Денят е полепнал на Юда по кожата.

О, Боже, отново са брат срещу брата!

И в кърви реката Епоха разлива се…

И лекомислена, зловеща разплата

бразди това Днес с отврата безсмислена.

В момента мирът е прекрасно слово.

И недостъпно за днес понятие.

А вой истеричен от Киев отново

се чува. И колят се безумните братя.

 

***

Не топлинка в декември,

а балсам…

Не вярваме на зимата.

И опнати са нервите.

Тревогите издуха

развигорът сам.

Очакваме мира мечтан

със недоверие.

На прицел. И под гнета

непрестанен

на тази самоходна

артилерия.

Градът е уморен,

отърсен от тъгата.

И в смъртен страх живее –

това ли е идеята?

Не мисли де е синорът

между любов и ад.

Какви интриги пак

ще натъкмят злодеите?

Какви горчилки чакаме –

пожар, ракети „град”?

Текат минути мирни…

Минутите последни!

 

В ТАКИВА НОЩИ

„В такива нощи

хората умират.

Защо ли аз – глупакът,

още жив съм?”

Б.Чичибабин

В такива нощи

хора гинат с писък

под вероломни,

яростни огньове.

Живот човешки,

като свещ топи се…

А ние живи сме.

О, луд късмет отново!

Събуждаме се.

Тръгваме за работа.

Вървим. И тъй –

със нас, градът ни живва.

И вдишват шахти

и заводи рано.

А някои във Лета са…

Завинаги!

Ще трябва да живеем

зарад тях.

Но със снарядите

съмненията гъгнат…

А длъжни сме, макар че

страшно тягостно е

да бъдем живи

не само за нас –

за другите, които

в тъмна нощ си тръгнаха.

 

***

Днес Смъртта коси града свободно.

Грохотът минута не утихва.

„Смерч” и „Град” във тъмното ни бомбят…

И разпитва малката Трохичка:

„Мамо, да умираш, колко болка е?

Тъй, както бодването ли с игличка?”

И тръпне, от печал и скръб превзета…

Отговаря на въпроса тихо мама,

за да не внушава страх в детето си:

„Не боли. Ухапва те… комар.”

И сълзи от безсилие просветват.

А снарядите летят кошмарно…

 

Ирина БИКОВСКАЯ (ВЯЗОВАЯ)

 

Родена в Днепропетровск. Завършва фило-

логия. Преподава в гимназия. Дипломира и

втора специалност – за медицинска сестра.

От началото на военните действия в Дон-

бас помага на бежанците. Стихове пише

отдавна, но именно сега започва истинска-

та ù известност на поетеса от Донбас.

Криейки се от бомбите в избите, хората

преписват и четат нейните стихове.

 

***

През войната, с поглед жален,

с гънка в устните – от мъката,

през убежища обжарени

Добротата се промъкваше.

Тихо сред обстрели всякакви,

стъпваше от праг към праг…

Някому оставя ябълки,

другиму дари сухар.

За мъжете – чай, тютюнец,

каша и чорапи топли,

в детски длани – сладко чудо,

за жените – дума-вопъл…

Уморени и овалени –

в бедност крайна и безсмислена,

хората души отваряха,

а децата се усмихваха.

Скупчени като край печка,

топли думи се присещаха,

и деляха залък спечен,

и угарките от свещите.

Под ракети, задушили ни,

търпеливо – зад чертата,

ти, Донбас, сроди душите ни.

А спаси ни Добротата.

 

***

Повийте днес със тишина Донбас.

И скрийте го като под одеало.

Да си отдъхне от беди за час.

По детски плач незнаен да не жали!

Не връщайте войната във Донбас.

Огрейте храма с хиляди свещици –

една — за скритите сред избите опасни.

една – за мъката, до изгрев баззащитна…

И за децата, в ангели превърнати –

те своите палачи не проклеха.

За нас е жребият: вина, на възел вързана,

след сълзи, пустота и огън тлеещ,

сред гробове, където през могила,

белязан с болка черна, спи твой близък…

Палете свещ – за тази пепел мъртва.

…За тези, дето няма да се върнат…

 

Светлана МАКСИМОВА

 

Родена на 8 февруари 1958 г. в Харков, след

което семейството се мести в Макеевка,

Донецка област. Там завършва училище и

учи филология. Завършва ЛИ „М. Горки”.

Тогава излиза първата ù книга с поезия

„Свобoда за свободния”. Поет, прозаик, ху-

дожник, музикант. Основател и ръководи-

тел на литературно-музикалната група

„Етномит”. Сега живее в Москва.

 

ПРЕОБРАЖЕНИЕ – АВГУСТ 2014

1.

На мама в Донбас

Дълго гледам, преметнала поглед

към небето, като през въже.

С мирис ябълков белият облак –

там е, матушка, Преображение.

Мирис ябълков… Облакът бавен

над Украйна с дъга бе някога.

През полята пречиста камбана

черни ябълки люшка, но няма е.

И не знае: да се довери ли

на звънар или яростна блудница.

Цвят на хвойна и дивият мирис

все на ябълки райски – до лудост!

И съблазън в пожара. И тихо е…

А бедата в устата целува те!

Мила мамо, вплети ми в косите

ветровете на август изкусно.

Но не тези, със мирис барутен,

дето щъркела в полет подпалват…

През душата камбаната брули

черни ябълки – люшнати, падат…

Между вяра и диво безверие

се разкъсва любимата ябълка.

Мамо, мамо… Открехна ти дверите

посред огъня… и заплака…

2.

На мама и на Юра Юрченко

На поета-приятел,

който сега на война е,

/в степта раснах с него,

инат-мъжкарана…/,

дали още вярвам му?

Имам ли вяра, нямам ли?

Невъзможна вина – аз съм тук,

а моята майка, а мама…

На празника светъл звъня,

на Преображение,

да чуя на мама поне гласа,

дали ще е същият…

„Преображение днес е”,

говоря, а мисля за жертвите.

И в отговор чувам рева

на снаряди над къщата.

„Каквото за хората,

това и за нас”, ми казва.

„Не се тревожи, ние тука

в мазето се сбираме.

Война е…” А всъщност защо е

тази война, тъй смазваща,

едва ли това

моята стара майка разбира.

Помня, каза: „Къде да отида,

къде – тук са свои!…

Мойта къща е тук,

тука помен ще ми направят.

Тук цъфтеше реката

от кърпите на девойките.

Е, а сега и капчица няма в устата

и хлябът корав е…”

Тъй е болно, че толкова болка

как побира се в думи.

Тъй е болно, че и дишането прекъсва

и в гърлото дращи.

Тази страна се побърка

и прилича на вдовица безумна,

която и синовете си за заколение

даже изпраща.

В тези гробове,

дето прииждат от двете страни,

чия е победата,

чие е и срамното поражение,

в този огън, в ятата от гарвани,

слизащи ниско…

Преображение е, Украйна –

твоето Преображение…

 

***

Възрастна вече,

погребала син,

изпратила щерка –

да пее в небето синьо,

гледа в прозореца

и мълчи. Тресе се…

Украйна,

кого искаш

в жертва да принесеш?…

 

***

Господи, наш Спасителю,

всичките тебе славим –

мама в Донбас безсилна е,

а и сестра ми в Полтава.

Звънят всеки ден помежду си –

и всяка от плач се друса…

И аз им звъня неизменно –

но даже да плача не смея…

 

Юрий ЮРЧЕНКО

 

Поет, драматург, актьор. Роден в Одеса.

Завършва Институт за театър и кино,

както и ЛИ„М.Горки”. Живее във Фран-

ция. Защитава в Сорбоната аспирантура

за руския поетически театър. Лауреат на

много награди. Автор на 8 книги. Член на

Съюза на писателите на Москва, Съюза на

писателите на Русия. Президент на асоци-

ация „ LES SAISONS RUSSES”, Франция.

 

***

Как ме беляза Колима?

С навик да нося топли дрехи,

с копнеж да съм си у дома,

с лица – посърнали и клети…

С разсечена вежда. И с луд

страх от затворени пространства.

С глад за любов. С непостоянство.

С тъга в прииждащия студ.

 

ВАТНИК*

Защо сега отивам да се бия? –

За да не лъжа себе си самия

и на роднините да не пригласям:

„Тук по си нужен, тук ще те опазим,

ще се намери някой друг след време

да влезе в строя, боя да приеме…”

За „неумението да живея”

грях ли е днес кръвта си да пролея?

___________

* извън буквалния превод на думата като ватенка, то-

пло работно облекло, – пренебрежително наименование

на руските патриоти, използвано от противниците

им от т.нар. неолиберални среди в страната, както

и в Украйна, в негативен, най-често русофобски кон-

текст.

 

ШКАФ. МИГ ПРЕДИ РАЗСТРЕЛА

На Мирослав Рогач, словакът-опълченец, пле-

нен в същия ден, в който и аз, от национална-

та гвардия на батальона „Донбас” и споде-

лил с мен (в оня момент – инвалид със счупен

крак и потрошени ребра) шестте денонощия

в железен шкаф, в тъмнина, на хълм в пред-

градията на Иловайск, под кръстосания огън

на нашата артилерия, а в паузите между ар-

тилерийския обстрел – в постоянна готов-

ност за разстрел.

 

Препускаш – сякаш че ловиш

Жар-птици, –

през хора, срещи делови,

през репетиции…

Но се подхлъзваш изведнъж

встрани – и става

най-важно – с кой незнаен мъж

ще влезеш в шкафа…

Аз късметлия съм, дори

на Кръста пратен.

Бог този път ми подари

словак побратим.

Цял в синини, пребит от бой

(„А, дреболия!…“),

за мене грижеше се той,

помлян самият…

Забъркахме се – потърпевши –

в такава каша!

Но всеки си намери „еша”…

Ура за шкафа!

И Музи бдяха там над нас

в лоното адско.

На руски стих нашепвах аз,

той – на словашки…

Вой… Взрив. И шкафът се тресе

с врата разпрана;

в скривалището се ската

нашта охрана…

С пръст пълни са ръкав, юмрук…

Снаряд приглася

на монолога, как дотук

до днес вървял си…

Обстрелът лют е и по нас

шест дни проклети

бълват зенитките фугас,

и миномети,

и гаубици заглушават

гласа ти, Миро,

всички оръдия в света

гърмят, не спират…

Затихват… „Жив ли си, братле?…”

„…И – пълен с планове!..”

С псувни към шкафа оцелял

бърза охраната.

„Какво, боклуци? „Ваште”, май,

ви жалят, кучета?…”

„Мамка му! Следващия път

ще ви надупчат!”

„… Словак! „Французин”!.. Ай сиктир!

Майна ви Райна!

Руски агенти!… Чий го дирите

в нашта Украйна?…”

Едва ли ще ни разберете,

фашистка челяд!..

„Оттегляме се живо! Пленниците –

да се разстрелят!”

Край, Миро. На шеги, на рими…

С теб – живи мощи –

щастлив бях аз да споделиме

шест дни и нощи.

Душата литва сред искри,

но не умира;

усмивката ти озари

за мен всемира.

 

ГАРВАНЕ ЧЕРЕН, БРАТКО МОЙ…

 

Гарване черен, братко мой,

да се простим, аз влизам в бой, –

ще ме повикат всеки миг,

че на живота съм войник.

…Отново майка ми не спи,

молитви шепне и реди

към Господ – родният ù син

да се завърне невредим…

Защо са, гарване, мой брат,

словата ни за дълг и свяст,

ако не защитиме днес

ни родна реч, ни свята чест?..

… И плаче моята жена –

да се завърна у дома,

макар цял в рани, ала жив,

ако е Господ милостив.

Гарване братко, бих желал

от ратен труд изнемощял,

да ги прегърна, нощ и ден

с тях да съм – умиротворен.

Но плаче моята страна

в скръб, връхлетяна от злина.

И аз политам, братко мой,

към този зов, към този вой.

 

„НЕБЕСНА СОТНЯ”*

 

Тук – бандера със бандура,

Там – „москал”**, най-злостен враг…

Тъпа е смъртта, обаче,

снайперът не е глупак.

С политическа закваска,

знае кой е господар;

за „стотачка” ще опраска

той невръстен, млад и стар.

Раз! – момиченце уцели…

Два! – хлапак от раз уби…

Но за праведните цели

мерникът не се скъпи.

Колко му е на народа?

А в мъстта си той е лют!..

Ядец! На ти гогол-могол***

и горiлка „Абсолют”…

Плаче, мята се страната

като риба сред море…

„Беркут”**** в Днепър до средата

няма да се добере…

_____________

* По аналогия с казашка сотня — тактическа и административна единица в казашките военни части. Думата „сотня” се употребява и в смисъл на банкнота с номинал 100, „стотачка”.

** в полския, беларуския и най-вече в украинския език – пренебрежително прозвище за обозначаване на „руснак”

***напитка, приготвена от прясно мляко, яйца и захар, дава се на децата за подсилване

**** 1. Хищна птица от семейство ястребови, найедрият орел. 2. Милиционерски части със специално предназначение към Вътрешното министерство на Украйна в периода 1992 — 2014 г.

 

СЪДЪРЖАНИЕ

Елка Няголова:

Вместо предговор – един забравен спомен за… Атлантида – 5,

Алиса Фьодорова – 10,

Как убиват го – но не умира… – 11,

Съсипан и унизен… – 12,

Аз заклинам сега земята си – 13,

Владимир Скобцов – 14,

Непокореният – 15,

Танго 2014 – 17,

Владислав Русанов – 20,

Валсът на обречените – 21,

Бих искал да се събудя… – 22,

Глеб Гусаков – 24,

Ненужен дуел – 25,

Дмитрий Трибушний – 28,

А над града – хуманитарен сняг… – 29,

Звъни, Донбас недосънуван… – 30,

Гори-гори, Донецк картонен… – 32,

Стихове за влизането в ада – 34,

Утихна февруари… – 35,

Екатерина Ромащук – 36,

 Тъма над страната – 37,

Охриптя моят град от молитви… – 38,

Елена Заславская – 40,

Черен хляб – 41,

Отново войната… – 42,

Граници – 43,

Иван Волосюк – 44,

Да, можех с човеците да поживея… – 45,

Градът се събуди… – 46,

На трамвайните релси полягах… – 48,

Из пространството живо… – 49,

Копах земята, но на риф заседнах… – 50,

Тук някакъв е… не донецки… – 52,

Цеденото свое време… – 53,

И добре, че земята… – 54,

Въздухът – горчив пелин… – 55,

Почти еднакви: род и битки… – 56,

Година – дълга, като брод… – 57,

Иван Нечипорук – 58,

Гъливеропад – 59,

След авиоудара – 60,

Славянск – 61,

Днес – 62,

Не топлинка в декември… – 63,

В такива нощи – 64,

Днес Смъртта коси… – 66,

Ирина Биковская – Вязовая – 68,

През войната… – 69,

Повийте днес със тишина Донбас… – 70,

Светлана Максимова – 72,

Преображение, август, 2014 — І – 73,

Преображение, август, 2014 — ІІ – 74,

Възрастна вече, погребала син… – 77,

Господи, наш Спасителю… – 78,

Юрий Юрченко – 80,

Как ме беляза Колима? – 81,

Ватник – 82,

Шкаф. Миг преди разстрела… – 83,

Гарване черен, братко мой… – 87,

Небесна сотня… – 90.

 

 

ЗОНГИ В ЗОНЕ ОЗОНА. Песни и позиция Владимира Скобцова (18.XII.2014)

ЗОНГИ В ЗОНЕ ОЗОНА

Песни и позиция Владимира Скобцова

 

Донецк

18 декабря 2014 года

 

Русь прекрасная,

Русь крещёная,

Зона красная,

Зона чёрная…

(В. Скобцов)

 

Зонг – сатирическая песенка на злободневную тему, исполняющаяся в современных музыкальных спектаклях и представлениях.

(Толковый словарь Ефремовой).

 

Озон – газ, особая форма кислорода, содержащая в молекуле три атома (вместо обычных двух атомов), образующаяся в воздухе во время грозы и обладающая сильным окислительным и обеззараживающим свойством.

(Толковый словарь Ушакова).

 

А.К. Здравствуйте, друзья! Сегодня у нас снова праздник. Вначале к нам пришел Дед Мороз Шаталов, потом – Снегурочка Ревякина, а кто пришел на этот раз – нам предстоит узнать.

Это человек с разнообразными талантами: поэт, писатель, художник, йог… Как видите, он пришел с гитарой. А есть такая военно-театральная примета: если в начале спектакля появляется гитара, то это значит, что она должна выстрелить. Посмотрим.

Простите, сейчас я выскажу одну тривиальную мысль: творческий человек определяется по тому, какие у него таланты и насколько они реализованы. Я вынужден об этом напоминать, потому что нынче принято судить автора по тому, какую позицию он занимает.

Что такое позиция? При обстреле города кого-то отбросило взрывной волной – и теперь его позиция там, где он находится. А кто-то оказался под обломками – у него другая позиция. А кто-то успел укрыться и выжидает, что когда все закончится…  Позиция – это не только выбор, но и судьба.

Главное – на своем месте оставаться человеком: думающим, чувствующим и совершающим поступки.  Нет, этого мало: адекватно думающим, адекватно чувствующим и совершающим адекватные поступки.

Какова позиция Владимира Скобцова – станет ясно после первых аккордов. Скажу лишь, о чем он, наверное, не скажет: недавно наш гость выступил в госпитале перед ранеными бойцами.  А поскольку мы тоже немного раненые и контуженые, то сегодня он пришел к нам.

 

 

Первое отделение.

 

Владимир Скобцов. У меня есть несколько песен, написанных в этом году. Вообще, когда сейчас ставишь дату под текстом, получается торговая марка: «Донецк, 2014-й год»…

 

ТАНГО 2014-ГО ГОДА

 

В начале слово,

В конце расстрелы,

Пророку снова

Заводят дело.

 

Майдан безгрешен,

Но брошен камень,

Майдан кромешен,

Где брат твой, Каин?..

……………………………..

 

Познакомились мы с Кораблевым на каком-то бардовском фестивале. Я знал, что он специалист по Булгакову, а Булгаков – мой любимый писатель. Я показал ему тогда зонги к «Мастеру и Маргарите». Несколько из них я покажу сейчас вам.

 

ПОНТИЙ ПИЛАТ

 

В белом плаще с кровавым подбоем 

Понтий Пилат, золотое копье, 

Близится туча, пришедшая с моря, 

И над Голгофой кружит воронье…

……………………………………..

 

ПЕСЕНКА ИУДЫ

 

Хватит болтать о высокой идее,

Чтоб оправдать неустройство свое,

Самый толковый народ в Иудее

Те, кто за деньги способны на все…

…………………………………………..

 

МАСТЕР

 

Как, скажите, уйти от судьбы,

Если свет Вифлеемской звезды

Вам строку на бумагу кладёт

И диктует всю ночь напролёт?..

……………………………………..

 

СЕАНС ЧЁРНОЙ МАГИИ

 

Не на балет классический,

Не в цирк, где звери — львы,

А на сеанс магический

Собралось пол-Москвы…

 

…………………………….

 

Вот так мы незаметно перешли к тому, что происходит у нас на родине. По манере исполнения вы вполне могли догадаться, кто мой любимый бард. Вот парафраз на песню Владимира Семеновича Высоцкого:

 

РОССИЙСКИЙ ТУРИСТ

 

Опасаясь контрразведки, избегая жизни светской, 

Под гуцульским псевдонимом «Вуйко Митич Правосек», 

В «балаклаве» и в перчатках — чтоб не делать отпечатков, -

Жил в гостинице донецкой пророссийский человек…

………………………………………………………………….

 

Когда все это закрутилось, я сразу понял, что разваливается страна. Я же историк по образованию. Мир разделился на людей и нелюдей. Интеллигенция теперь либо либеральная, либо…

Когда убивают детей, нужно засунуть свои политические взгляды в известное место и помогать слабым. Это моя позиция.

 

НОЯБРЬСКИЙ ВАЛЬС

 

Из застуженных губ

В медь простуженных труб

То ли вальс, то ли марш

На холодном ветру.

 

То ли смех, то ли плач

И на чёрном кумач,

И не слышит себя

Полупьяный трубач…

………………………….

 

Нормальные стихи должны появляться чуть раньше событий, это же не журналистика…

 

ПАМЯТИ ВСЕХ

 

Русь прекрасная,

Русь крещёная,

Зона красная,

Зона чёрная…

………………….

 

Понятно, что у тех, кто пишет, не все с головой в порядке.  Я видел не то, что видели ограбленные бизнесмены. Все начиналось с русского языка. Мое мнение (сугубо личное – я не претендую на истину в последней инстанции) следующее: «В начале было слово». В том смысле, что сознание определяет бытие, а не наоборот, как нас обманывали большевики. А у Бродского формулировка звучит так: «Бог есть язык». Потому и существует поэзия.

Что сделали с Украиной? Хотите лишить народ будущего – сделайте ксенофобию национальной политикой. И еще нужно стереть память. Ну, немножко почистить…

Поэтому к русскому языку у меня достаточно трепетное отношение.

 

ПРОЩАНИЕ СЛАВЯНКИ

 

Прощай – прости, прости – прощай,

И дом родной, и отчий край!

Из жизни прежней навсегда

На фронт уходят поезда.

 

Прощай – прости, прости – прощай,

Чему не быть, не обещай,

О том, что было, не грусти,

Прости – прощай, прощай – прости…

 

Походный марш труби, трубач!

Не плачь, любимая, не плачь.

Пусть обойдёт тебя беда,

Ты только жди меня всегда.

 

Прощай – прости, прости – прощай,

Примет плохих не примечай

И свет в окошке не гаси,

Прости – прощай, прощай – прости.

 

В каком бою, в каком краю

Сложу я голову свою,

Где ждут нас крест или звезда

И шаг последний в никуда?

 

Прощай – прости, прости – прощай,

Смерть как положено, встречай,

Не верь, не бойся, не проси,

Прости – прощай, прощай – прости!

 

Судьба присягой нам дана,

Судьба теперь у нас одна:

Мы офицеры, господа,

Мы обрусели навсегда.

 

Второе отделение.

 

В.С. Обкусывать щиколотки мне не надо. Обсуждать мои умственные и вокальные способности – тоже. Я об этом сам знаю очень хорошо. Тем более, как сказал Стрелков, сила современной поэзии – не в метафорах, а в огневой поддержке.

А.К. И все-таки не будем ломать формат. Я вижу, есть вопросы.

 

- А в последней песне мелодия откуда? (К. Першина).

— Это обработанное «Прощание славянки».

- Знаете, я эту мелодию слышала у Хвостенко. В «Чайнике вина»…

— Не слышал.

- Скажите, среди ваших кумиров нет Олега Митяева? (С. Белоконь).

— Нет. Митяева не держим… Говорят, что он неплохой поэт. Но говорят не все. Нет, это не мой автор.

- А ты собираешься издать альбом своих военных песен? Я имею в виду не пиф-паф, а сегодняшнюю ситуацию (С. Дегтярчук).

— Надо. Это долг любого пишущего. Но я не хочу, чтобы это была публицистика. Стих должен настояться.

Увы, это коснулось всех нас. Я не знал, что я такой патриот – спасибо Майдану. Я могу на ощупь пройти по Донецку – я здесь родился и вырос, здесь похоронены мои прадеды.

Мы никогда не делились на национальности. Но сейчас, я считаю, мы отдельный этнос на основе русской культуры.

- Как вы понимаете миссию барда? (О. Миннуллин).

— Барды в свое время стояли выше королей и священников – в Скандинавии («бард» — скандинавское слово). Бард мог проклясть, а мог воспеть, и тогда пруха была или наоборот. Он писал сатирические куплеты – и тогда хреново икалось королям и прочим, поэтому боялись и уважали…

- А сегодня?

— Сегодня это форма существования поэзии. Уберите из бардовской песни поэзию – ничего не останется. Музыка – это ритм, гармония и мелодия. Они заложены в стихе изначально.  А стихи, на мой взгляд, должны быть просты и лаконичны, аккомпанемент – минимален…

- А чем вам запал в душу Высоцкий? (В. Бурдюкова).

— Я на нем вырос. Он гениальный поэт. Это слова Бродского, между прочим. Со смертью Высоцкого русский язык понес колоссальную потерю, невосполнимую – так сказал Бродский.

- Но Бродский сожалел, что Высоцкий исполняет свои стихи под музыку. И категорически возражал, чтобы и его стихи исполнялись. Как вы думаете, сама поэзия может сопротивляться музыкальной форме? (К. Першина).

— Это старая фишка. Когда страна находится на невысокой ступени развития, то устная форма доминирует над издательской.

- Все знают, что Бродский этого не хотел, тем не менее, его исполняют…

— А Мирзаян исполнил, и Бродский не сказал спасибо. Хотя мне очень нравится, как Мирзаян это сделал. Естественно, Бродский слышал. Но он не сказал: «Хорошо». Хотя, по-моему, очень хорошо.

- Я знаю точно, что сказал Бродский Мирзаяну. «То, что вы делаете, — говно». Это мне сам Мирзаян сказал (С. Дегтярчук).

— Очень похоже на него… (Смеется.)

- Я все равно не отстану от вас со своим вопросом. Как вы думаете, почему Бродскому не нравилось, как его поют? (С. Першина).

— Потому что он другого склада поэт. Он академичен. Он петербуржец. У него все очень-очень – и тут на тебе… Но когда они встретились, Бродский за весь вечер не прочитал ни одного стихотворения, он просил Высоцкого спеть еще и еще, и еще… И тот был счастлив. Непризнанный Высоцкий получил признание от Бродского. Но какая же это музыка? Это ритм…

Из бардов самый поющий – может быть, Окуджава. Это грузинская традиция – он действительно пел. А в основном это мелодекламация. Если стих слабый или куда-то ушел – мне неинтересно.

А пробивает из современных – Михаил Щербаков. Рекомендую. Я считаю, это гениальный поэт. Но он звучит хорошо под какую-нибудь фанеру, не под гитару.

- Как вы относитесь к фильму «Спасибо, что живой»? (С. Белоконь).

— Мне гораздо интереснее то, что говорят о Высоцком те, кто его любил: Марина Влади, друзья… Когда любят, тогда больше правды.

- Кто ваш любимый герой в «Мастере и Маргарите»? Кот Бегемот? (Д. Гатаулина).

— Скорее, Воланд. И Пилат, конечно. Михаил Афанасьевич настолько был в теме… Но не только потому, что был из семьи священника. Иногда такое бывает у нас в литературе русской: автор заходит и заглядывает за край, а потом рассказывает о том, что он видел. Я спрашивал маму (она у меня психиатр), и сейчас спрашиваю у хороших специалистов, можно ли с морфия соскочить. Отвечают: нет. Наркотик как действует: если петеушник зашел – он обнулился, а когда заходит туда человек качественный, то он видит. Булгаков после морфия написал «Мастера». А Высоцкий написал «Райские яблоки»…

 

Третье отделение.

 

В.С. Я уже приходил как-то на «Кораблевник». Написал зонги к «Мастеру», показал Кораблеву, и он говорит: «Приходи». И я пришел. А меня давай за щиколотки кусать: мол, да что это… Я не ожидал такого, ответил в свойственной мне манере. Хорошо, что без мордобоя обошлось. Сейчас это мой второй визит.

А.К. Испугались? (Смех.)

В.С. Давайте лучше я вам песню спою – и мы сохраним прекрасные отношения, я вас уверяю!.. (Смеется.)

А.К. Песня будет в конце. А вот какую песню захочется спеть – станет ясно после обсуждения.

 

Иван Ревяков. Ну что я могу сказать… С Владимиром мы знакомы давно, еще с 2000 года, когда готовился сборник «Enter» — книга донецкой прозы, где мы были опубликованы. Но более тесное знакомство произошло в этом году, когда мне сломали ногу…

А.К. Хорошо, что больше никто не будет рассказывать, насколько близко он знаком с автором… (Смех.)

Сергей Шаталов. Хочу заверить как свидетель, что Володины зонги к «Мастеру Маргарите» не конъюнктурны: они были написаны задолго до нынешних событий…

Светлана Белоконь. Понравились обе стороны вашего творчества – и лирика, и политика. Но в душе вы все-таки лирик…

Динара Гатаулина. Сложно оформить свое мнение, когда попадаешь под обаяние исполнения. Оно одновременно и эмоциональное, и без надрыва. Слушать легко. И очень много точных фраз…

Екатерина Акулич. Мне тоже понравилась манера исполнения. Местами – резко, но в целом – четко и точно…

Олег Миннуллин. Сразу скажу, что вы мне интересны как автор. А критика может быть разная, в том числе и в отношении авторской песни как явления. Но сейчас я хочу сказать только хорошее. Скажу так: ваша жизнерадостная сторона творчества, с юмором и остроумием, где меньше тенденциозности, политики и пророческого перста, мне понравилась больше.

Ксения Першина. Автор просил не говорить о его творчестве… В принципе, я и не собиралась…

А.К. Да он пошутил…

В.С. Не-не-не… (Смех.)

К.П. Вообще, когда появляется гитара, всегда на нее реагируешь тепло. Но, тем не менее, слушая вас, Олег думал о бардовской песне, и я тоже о ней думала и не могу не сказать об этом явлении. Это – не мое. (Тут я наступила на грабли «отцы и дети», на которые обычно не наступаю.) Все, что было до рок-н-ролла, это все не мое. Это, мне кажется, отживший этап.

Я объясню, почему. Дело даже не в том, что этот жанр ориентирован на прямое и простое слово. Дело в том, что он – повествовательный, всегда можно сказать, о чем. Я заметила, что бардовская песня делится на тематические блоки: блок о походных делах, блок о войне… и вот выяснилось, что есть блок о Булгакове… И эта тематичность ведет автора – не язык. Да, автор работает с языком – подбирает эпитеты, ищет простое и точное выражение, но в самом языке он какой-то… не то чтобы результативный…

О.М. Формульный.

К.П. Ну да, формульный. И поэтому язык, как правило, не позволяет поэту выйти за пределы себя, подняться над собой.

В.С. Вы полностью повторили статью в газете «Советская Россия», которая критиковала бардов в свое время. (Смех.) И знаете, в качестве примера, в силу своей некомпетентности, они взяли песню Кукина, которая как раз полностью разбивает ваш тезис. Вы просто не знаете, о чем говорите. Вы просто не знаете материала.

К.П. Возможно…

В.С.    Потянуло, потянуло

Холодком осенних писем.

И в тайге гремящий выстрел

Ранил птицу и меня…

Вот вам – абсолютно без тематики. Авторская песня – гораздо шире. Гомер ведь тоже под гусли боянил…

К.П. У меня претензии не к гуслям.

В.С. А я вам не про гусли говорю. (Смех.) Это критики придумали жанры. И теперь, когда мы пытаемся, для простоты (собственного понимания), обозначить, про что мы поем, это нас немножечко упрощает. Я не сторонник авторской песни. Я вообще ее ненавижу, по большому счету. Но есть несколько личностей, которые мне глубоко интересны.

К.П. Но отрицать, что бардовская песня делится на тематические разряды, нельзя.

В.С. Я к бардовской песне не имею отношения.

К.П. Тогда я продолжу, с вашего позволения. Я не считаю бардовской песней все, что исполняется под гитару. Есть много любимых мной исполнителей, которые поют простые песни под гитару или баян. Например, Игорь Растеряев. Баян в руки – и вперед, с самыми простыми словами. Я хочу только сказать, что этот жанр, который все-таки существует, действительно, не покрывает исполнителя, но он ограничивает поэта. Он очень сильно располагает к банальности.

В.С. Эта кажущаяся простота – не в силу умственной отсталости, а как трехдневная щетина при хорошем костюме. Визбор так писал. Он журналист по сути. Все его песни – песни-репортажи. Там намеренно шершавая рифма или совсем без нее. Вот как если бы он дал микрофон работяге, и работяга бы наживую рассказал о себе. Эта кажущаяся простота вызвала целую лавину фестивалей. Я думаю, он сам такого не ожидал. Но сейчас мы говорим обо мне…

К.П. Вы же просили не говорить о вас…

С.Ш. Ксюша, ты обращаешь внимание на понятийный ряд песни: мы ее понимаем постольку, поскольку она нам доступна через слова. Но музыка здесь выступает и как слова. Убираешь музыку – туфта остается. Это же единое целое.

К.П. Хорошо. Вот я читаю стихотворение Владимира Скобцова о душе красной и душе черной. И оцениваю его как стих хороший. Не гениальный, но хороший. А вот вы берете гитару и исполняете его…

В.С. …и режет слух.

К.П. Не режет – просто интонации повторяющиеся, банальные. Я слышала эти интонации сто раз. А когда я читала ваш стих, то интонировала его по-другому…

В.С.    О вкусах не спорят: есть тысяча мнений –

Я этот закон на себе испытал, —

И даже Эйнштейн, физический гений,

Что все относительно, всем доказал.

Да, это авторские интонации.

К.П. Они общие у вас.

О.М. Они формальные. Сам формат предполагает некоторые клише, шаблоны…

В.С. Но я бы все равно читал по-своему, понимаете?

С.Ш. А помните, как Вознесенский читал стихи? А Белла Ахмадулина? Как вьюга, с подвыванием. Они читали внутренний стих. Вместо гитары эту музыкальность внутреннюю пытались передать. А когда читаешь глазами – читаешь совершенно другое.

Виктория Бурдюкова. Мне понравилось, интересно.

Максим. Актуальные песни. Есть о чем задуматься. А музыка – это второстепенно.

В.С. Спасибо. Вот так. (Смех.)

Александр Чушков. Я был на том выступлении, когда автор к нам в первый раз пришел. Я и тогда, помнится, сказал, что Булгаков – это Боян, а сейчас Боян стал на десять лет бородатее. Сколько уже об этом сказано – что тут еще добавишь… Но, отвечая на вопрос, автор неожиданно затронул тему выхода в тот мир. Ну, Булгаков неправильно делал, с помощью морфия ходил, нельзя этого делать.

А.К. Вы знаете другие пути?

А.Ч. Я сейчас над этим работаю.

В.С. Не судите, и не судимы будете.

А.Ч. А песни… Да, банальные, ничего нового… Автор уже тысячу раз выразил свою позицию. Да и бесполезно что-то говорить человеку, если он заявляет, что все в мире относительно. Ну не доказывал этого Эйнштейн, он совсем о другом…

В.С. Я процитировал Высоцкого.

А.Ч. Но при всей банальности его песен, он сделал то, что должен был сделать. Он соединил «Прощание славянки» и «Белла, чао!» (гимн партизан всего мира). Вот это меня восхитило.

А.К. Но тут говорили, что это сделал Хвостенко… (Смех.)

Сергей Дегтярчук. Когда у человека в руках только молоток, то для него все проблемы кажутся гвоздями. Мне интересно было наблюдать, как человек попал в среду людей, у которых в руках только филология и больше ничего. Забавно.

Александр Горбов. У меня много знакомых музыкантов, в том числе московских и питерских, с некоторыми я дружен. И мне очень стыдно, что я не знаю донецких исполнителей. Теперь я познакомился с творчеством Володи Скобцова. Как на мой взгляд, это очень интересный автор. Спасибо за доставленное удовольствие.

А.К. Когда мы говорим о новой донецкой литературе, то понимаем, что ее основу составляют донецкие филологи. Это и Хаткина, и Рафеенко, и Завязкин, и Шаталов, и Сокрута, и многие другие. Но есть среди донецких литераторов и группа историков: Монастыренко, Стяжкина, Губарев, Козловский…

В.С. Не к ночи будь упомянуты…

А.К. Но почему? Почему Скобцов так реагирует на них? Почему стоит поодаль от своих коллег? Можно ответить: потому что у него другая позиция. Но почему она у него другая? Они же историки, они смотрят на одни и те же факты. Они читают, как сейчас сказал Шаталов, один понятийный ряд.  Почему же видят разное? Может, Скобцов плохо учился?

В.С. Нет, я учился долго… лет семь… (Смех.)

А.К. Кажется, у меня есть одно объяснение, частное, не претендующее на окончательность. Причина, думается, в том, что у него, кроме профессоров истории, были и другие учителя – писатели-историки: Пушкин, Булгаков, Блок… Помните, герой Булгакова написал роман, будучи историком. Одно дело – знать факты, и совсем другое – увидеть их каким-то особым, внутренним зрением. Одно дело – слышать в революции завывание вьюги и чеканный понятийный ряд, и совсем другое – расслышать скрытую музыку. Поэтому я бы сказал, хотя Владимир, может быть, со мной и не согласится, что он наполовину филолог.

В.С. (задумчиво кивает.)

А.К. Честно говоря, я был удивлен, когда наши поэты-филологи, к тому же теоретики литературы, Ксения и Олег, стали высказывать упреки жанру. Жанр – понятие нейтральное, он не может быть ни плохим, ни хорошим. Ограничения – благо для поэта. Без ограничений ничего не получается. Вот почему так трудно писать верлибры, хотя кажется, что легко. Полная свобода – это открытый космос, где нет никакой опоры. Казалось бы, зачем свободному поэту загонять себя в какие-то границы? Тот же Бродский – «заражен нормальным классицизмом». Классицизм – самое жесткое направление. А за что Бродский признал поэтом Высоцкого? За точные рифмы!  Ограничения ограничивают малых поэтов, а для великих – это возможность проявить свою величину. На ограниченном пространстве явить целый мир.

О.М. Авторская песня – да, жанр, но и Высоцкий, и Визбор, и другие сильные авторы его как-то трансформируют…

А.К. Да это и не жанр, строго говоря, в авторской песне куча разных жанров… Но вы по филологической привычке слушаете только стихи, тогда как нужно воспринимать и оценивать все вместе: и стихи, и музыку, и исполнение, и манеру держаться…

О.М. Я высказался позитивно. Я лишь заметил, что автор, работая в этом жанре, только усложняет себе жизнь. Тот потенциал, который в нем чувствуется, и те реализации, которые не слишком регламентированы, мне кажется, у него лучше, чем то, что принято называть «авторской песней». Как интересней Высоцкий, чем авторская песня в целом, как интересней Визбор и Окуджава, так и здесь. Там, где есть стремление загнать себя в рамки, где авторская песня начинает диктовать штампы и шаблоны, вещь становится более уязвимой.

К.П. Возможно, я не вполне выразила свою мысль (потому что мы все время находились в диалоге… точнее, в дискуссии…). Я не хотела сказать, что авторская песня – это однозначно плохой жанр. Я хотела подвести к тому, что это жанр сложный, требовательный. Например, стихи для детей – тоже очень требовательный жанр. Только очень одаренный автор с ним справится. У всех остальных – 80% — не получается. Так же и в авторской песне.

А.К. И что это доказывает?

К.П. Сейчас поясню. Да, в каждом жанре есть вершины, но это не отменяет его как явление, со своими признаками. Да, жанр не может быть плохим, но он может быть устаревшим. И те же признаки могут воплотиться в другой модификации. Например, рэп: это тоже прямолинейное высказывание, тоже повествовательное, тоже часто злободневное, тоже тематически разделенное. Но те, кто не находится в определенном клишированном пространстве, находят новые слова, новые возможности выражения. Любое жанровое явление проходит определенные стадии, предполагает какое-то развитие…

В.С. Здесь, по-моему, была реализована очень знаковая вещь, когда Березин сбил вывеску на дверях и сказал: «Das ist fantastisch!» Стругацкие отдыхают. Союз писателей-террористов! Такого еще нигде не было. Вот это – вещь! Вот это – поворотное событие истории!.. Я перебиваю, да?

К.П. Нет. Уже нет.

В.С. (перебирая струны гитары). Дай Бог вам всем здоровья и ангела-хранителя, потому что время, конечно, тревожное. А событие – знаковое…

 

Мимо двух влюблённых тел

Звёзд полоскою

Ангел по небу летел

С папироскою.

 

Был во сне иль наяву

Поцелуй в уста,

Тихо падали в траву

Звёзды августа.

 

А наутро журавли

В неба просини

Плыли, словно корабли,

Дело к осени.

 

Как судьбе ни прекословь,

Всё начав с листа,

Запоздалая любовь –

Птица августа.

 

И под шербургский мотив,

Под смычок сверчка

Тот, кто любит, тот и жив,

Живы мы пока.

 

Чтоб, когда укроет нас

Пустота густа,

Пахли яблоками в Спас

Звёзды августа.

 

 

ДОНЕЦКАЯ СЛОВЕСНОСТЬ: ИСПЫТАНИЕ ОГНЕМ

Политики снова принуждают к ответу: «С кем вы, мастера культуры?»  Для чего так ставится вопрос, понять несложно. Это древний и проверенный принцип правления: чтобы властвовать, нужно разделять. Но как же быть мастерам, когда пытаются разделить и разделать их цеховое братство?  Ответ очевиден, и он тоже древний и верный: не отвлекаясь на подобные провокации, продолжать делать свое дело.

Времена меняются, но не настолько, чтобы изменилась их суть и природа: есть «шум времени», и есть его беззвучная «музыка».  Ответственность художника возрастает в шумные времена, когда легче обмануться или соблазниться, когда крики толпы, речи правителей или резоны экспертов могут заглушить смысл происходящего – голос истории и логос бытия.

Как и прежде, время испытывает художника. Как и прежде, надо побеждать время. А для этого пытаться услышать сквозь информационный шум нечто более реальное, несомненное, истинное. И просто передать услышанное как можно точнее: в словах, звуках, красках – кто как умеет. Не беспокоясь, сколько это будет стоить или чем придется расплачиваться.

Это нелегкое испытание. Когда рвутся снаряды, они всегда попадают в сердце. Линия фронта проходит не только по земле. Полюбить врага, который смотрит на тебя в прицел, очень трудно. Но на то и испытания, чтобы их преодолевать, становясь сильнее и мудрее.

Донецкая литература, которая едва успела заявить миру о своем существовании, рискует рассеяться и распасться. Кто-то уехал, кто-то умолк, кто-то поддался наваждению. Чужая позиция воспринимается как чуждая и враждебная, даже если она честна и принципиальна.  Друзья становятся бывшими, связи обрываются, литература превращается в политику.

Лет двадцать назад донецкая литература так же испытывалась на прочность. Тогда ее отрывали от России, теперь – от Украины. Разрывы кровоточат, но жизнь продолжается, и значит, нужно продолжать что-то делать: строить, лечить, учить, а главное, понимать, что с нами происходит.

Донецкая литература продолжается. Разрозненная и разная, но все так же связанная общей судьбой. Время войны, время выбора, время испытаний и потрясений преодолевается, обращаясь в тексты. Когда-нибудь мы перечитаем их, если останемся живы, и, может быть, поймем, что это было.

А.К.

=============================

Владимир СКОБЦОВ

 

ПАМЯТИ ВСЕХ

 

Русь прекрасная,

Русь крещёная,

Зона красная,

Зона чёрная.

 

Ты яви, Господь,

Мудрость ясную,

Ты прости, Господь,

Душу красную.

 

Душу красную,

Жизнь напрасную,

Душу праздную,

Совесть грязную.

 

Приюти её,

Безобразную,

Накорми её

Икрой красною.

 

И кум чалится –

Куда денется,

То отчается.

То надеется.

 

Ты прости, Господь,

Дуру вздорную,

Ты прими, Господь,

Душу чёрную.

 

Душу чёрную,

Закопчённую,

На чистилище

Обречённую.

 

Ты уйми её

Суть позорную,

Накорми её

Икрой чёрною.

 

Райский сад, вышак,

Зона строгая,

У ворот душа

Босоногая.

 

Ты яви, Господь,

Мудрость зрелую,

Отпусти, Господь,

Душу белую.

 

Душу белую,

Забубённую,

Неумелую,

Безымённую,

 

Птицу смелую,

Птицу гордую,

Дай ей белую

Корку твёрдую.

 

——————————————————

Дмитрий ТРИБУШНЫЙ

 

……

Над городом гуманитарный снег.

Патрульный ветер в подворотнях свищет.

«Убежище» — читает человек

На школе, превращенной в пепелище.

 

У всякой твари есть своя нора.

Сын человечий может жить в воронке.

Артиллеристы с самого утра

Друг другу посылают похоронки.

 

Еще один обстрел – и Новый год.

Украсим елку льдом и стекловатой.

И Дед Мороз, наверное, придет

На праздничные игры с автоматом.

 

……

Звони, Донбасс обетованный,

На самый верх.

Пророки обещали манну,

А выпал снег.

 

Мужайся, город непорочный,

Где каждый дом

Проверен «градами» на прочность,

Крещен огнем.

 

На час открыли херувимы

Ворота в рай.

Гори, Донецк неопалимый,

И не сгорай.

 

….

За сотни бед от Рима или Праги

По улицам гуляет красный смех.

Коты, клесты и прочие дворняги

Высматривают Ноя и ковчег.

 

Стоят березы в желтом камуфляже,

И в ватники укутаны дома.

Четвертый водоем берет под стражу

Бунтующая русская зима.

 

Знакомые из горнего чертога

Передают послания живым,

Но дал обет молчания пред Богом

Дежурный по Донецку херувим.

 

……

Есть повести печальнее на свете.

Когда бы в ДНР воскрес Шекспир,

Он рассказал бы Твиттеру о гетто,

В которое попал шахтерский мир.

 

Узнали бы Канзас и Аризона

Страну, куда не ходят поезда,

Где сталкеры ведут людей из зоны

За пенсией в чужие города.

 

А может быть, и сам Шекспир не сможет

Связать времен разорванную нить.

Ведь что бы ни ответил Гамлет, все же

Решают «грады», быть или не быть.

 

——————————————

Арсений АЛЕКСАНДРОВ

 

……

на время дольше выполнения команды

никак нельзя загадывать у нас,

но сигарет, сегодня, вот, невиданной «Армады»

я, воля ваша, сделаю запас.

в траве становится не видно светлячка,

когда ракеты нас вычерчивают в поле.

Твоя святая, да моя земная воля,

как два навстречу связанных рожка

 

……

окраина континента, юный просторный город,

степными волнами улицы, площади укачало,

встречает каштанами, если едешь из аэропорта,

караваем угля в шахтерской руке, если с жд вокзала.

сдрых ПАЗов багряные да янтарные шторки

горький ветер, играя, бросает нам в лица,

а пуще ветра режут глаза эти борды,

на которых одни бесстыдные небылицы.

всё вместе это чистый простой аккорд моей главной песни,

а значит, нет мне другого места,

кроме Донецка!

 

теперь из слова «сквер» нагло скалится слово «смерть»,

здесь остались умельцы верить, любить и терпеть,

в кои-то веки открытых церквей больше, чем кабаков,

ходить за хлебом теперь всегда и везде далеко,

ведь от разрывов на стенах, как будто адские фрески,

а всё же, нет нам другого места,

кроме Донецка!

 

всё реже и реже граждане в мирных костюмах

заглядывают в мои сны,

уже три недели подряд здесь в глазах никакого шума,

и дружба, и ложь, первобытные, как тростник.

у нас три линии обороны от утренних холодов

в заброшенной ферме, в горбатой версте от села.

война из пасмурных дней всё вила для нас гнездо,

и был ураган, и ты в этот приют вошла.

и будет гитарный звон в фиолетовой ночи апрельской,

прогулки с тобой по улицам юности, по дворам детства,

и значит, нет нам другого места,

кроме Донецка!

 

эй, земляки, от адского рока и веерных отключений,

ветераны всяких психоделических ополчений,

клинические игроки, так, чтобы сильно и грубо,

ценящие потери всего, вплоть до целых судеб,

нам не нужно кричать, чтобы ясно сказать вместе:

нет нам другого места,

кроме Донецка!

 

 

—————————————

Александр САВЕНКОВ (Горловка)

 

*   *   *

небо рушилось на дома,

камни брызгали ало…

так хотелось сойти с ума

и не получалось.

накрывала и кровь, и боль

жирная копоть…

так хотелось, чтоб мир – любовь,

а не окопы.

искорёженной жизни ось

просто вырвут, как жало…

запрягай, мужичок, «авось»,

трогай помалу.

 

 

666

 

                 /

полночь ввязалась в бой:

громче да глуше

бреет солдатский бог

наголо души…

перепроверь, комбат,

рыжий чертяка,

веру в окопах, сегодня на ад

будет атака…

выжившие сыны

станут, цедя минуты,

клочьями тишины

сны затыкать под утро

 

                //

вьётся над чёрной башней

белый от жара воздух…

вот я и стал вчерашним,

травам по капле роздан,

пахнут горелым житом

спаса пустые дали,

вот я и стал убитой

мыслью о генерале,

чтоб не мечтать ревниво

стать рядовым обратно…

боже, какое чтиво –

трупные эти пятна

на васильковом поле

после ночного боя…

в сердце былинка колет

и не даёт покоя

 

*   *   *

бывает так, и было так, и будет:

внезапность, очертив незримый круг,

тасует судьбы на зеркальном блюде,

как мишуру на ледяном ветру…

ещё покоен дом и дети рядом,

и ужин на столе горячий, но

смерть за спиной стоит с холодным взглядом

и смотрится в разбитое окно…

и треснет время в деревянном чреве,

и протечёт забвением имён,

и дочке будет пять, а сыну –  девять

отныне до скончания времён

 

*   *   *

ты только будь

здесь, где не надо быть

никем другим:

ни прежним, ни грядущим,

ни азбукой безумств,

ни добротой без дел,

ни словом без любви,

ни правом без надежды…

ты только будь

здесь, где не надо быть

никем другим

и оставайся рядом

 

*   *   *

январь, канун крещенья, иней

с ветвей слетает так картинно,

и мы бежим по паутине

протоптанных в снегу тропинок

в убежище, в слепую сырость,

где позабыв о всяком зле,

дворовый кот покойно, с миром

спит на строительном козле

 

*   *   *

тёмные шторы в спальне

цвета корней маниока:

близкое стало дальним,

родное – далёким…

в белом квадрате стрелки

бегло спешат по кругу

монументально-мелким

шагом и всякий угол

между большим и малым,

разницу опрокинув,

месит в горсти трехпалой

огненных судеб глину,

и обжигая кожу,

и обжигая душу

ловит её безбожник,

собственной кровью тушит

 

*   *   *

время течёт, оба времени:

горнее и земное…

свет мой становится теменью,

чтоб оставаться со мною,

в сердце течёт оскоминой

и отлетает дымом,

чтоб на последней отмели

камнем осталось имя

 

*   *   *

им нет покоя – ангельский уют

саднит и колет там, где сердце билось,

им видно землю грешную свою

до мелочей, вплоть до своих могилок…

им несть числа… заоблачный приют

не по душе, и как в строю – по трое

невинноубиенные встают

среди живых – незримою стеною

 

*   *   *

затишье… в оцеплении минут,

когда ничто не рвётся и не жалит,

ты слушаешь живую тишину

везде: в дому, на улице, в подвале,

ты слушаешь её до немоты,

до хруста пальцев, до ушного звона

и чувствуешь: меняются черты

и тишина становится иконной.

 

————————————

Иван НЕЧИПОРУК (Горловка)

 

ГУЛЛИВЕРОПАД

 

Без надежды, без любви, без веры,

Одурев в предчувствии войны,

Лилипуты валят гулливеров

С постаментов гибнущей страны.

 

Изолгав историю и даты

Малорослый озверел народ,

Словно гулливеры виноваты,

В том, что лилипутам не везёт.

 

И летят, раскалываясь, туши,

Массой содрогая города…

И мельчают нищенские души,

Оскверняясь раз и навсегда.

 

————————————-

Екатерина РОМАЩУК (Горловка)

 

Мой город охрип от молитв,

мой город оглох от бомбёжек,

мой город сегодня безлик…

Прошу, защити его, Боже!

 

Голодный, как брошенный пёс,

и часто дрожит от озноба

мой город, уставший от слёз,

ещё уповает на Бога.

 

Калека, бессильный на вид,

но тлеет в нём дух поколений.

Мой город стоит на крови…

За то, что не встал на колени…

 

——————————————-

Егор ВОРОНОВ (Горловка)

 

ДОНБАСС НЕ МОЖЕТ БЫТЬ КРАСИВЫМ….

 

Донбасс не может быть красивым,

Как руки старого отца

И фронтовые негативы

На пыльной полке продавца.

 

Пропахший дымом и уставший,

Донбасс всегда был некрасив.

Спокойный, честный и бесстрашный,

Наполовину грек и скиф.

 

Он сотни раз в труде и быте

Сгорал дотла, минуя смерть.

Подобен сотне общежитий,

Готовый каждого согреть.

 

В шахтёрской робе и косухе,

С разбитой в драке головой,

Немного зол, но не напуган,

С улыбкой грустной и живой.

 

Донбасс идёт к своей Голгофе

Под крики сытых гордецов.

Да, некрасив мой край, панове,

Но я люблю его лицо.

 

 

***

Этот город – Харонова пристань,

похоронный смеющийся пристав,

Пастернак, Бунюэль, Бодрийяр.

 

Этот город прогнил до измены,

превратив бесконечность Вселенной

в заурядный космический шар.

 

Он не верит словам и молчанью,

пополам дарит горе с печалью,

находя в этом высший экстаз.

 

Он давно потерял своё имя,

как змея средь синайской пустыни,

превратился в библейский рассказ.

 

Это лимб, закольцованный в гетто,

где оборваны струны у ветра

и сожжён клавикорд пустоты.

 

Это церковь помешанных женщин,

где умерший всегда безупречен,

совершенен, знаком, опостыл.

 

Каждый день – причащенье расстрелом

у стены, нарисованной мелом

окровавленной детской рукой.

 

Каждый день – возвращенье в Помпеи,

где усыпаны пеплом идеи

на пути между львом и орлом.

 

Этим городом дышат убийцы,

обречённые с ним не проститься

и святые на всех блок-крестах.

 

Этим городом можно напиться,

окрестив его третьей столицей,

сделать Римом на птичьих правах.

 

***

В раненом городе ходят трамваи

Мимо бумажных оконных крестов,

Мимо людей, закалённых до стали,

Тех, что остались и очень устали

От непогоды, конфет и кнутов.

 

Прошлое смято воронками страха,

Где-то в подвалах затравлены сны.

Рвётся сквозь тело господней рубахи

К небу в надежде последней атаки

Маленький принц нерождённой страны.

 

Вдоль кенотафов казённых инстанций

По тротуарам из оспенных ран

Ангел шагает, закованный в панцирь,

Впредь не способный уже улыбаться,

Верить и биться за новый майдан.

 

В городе осени ссорятся черти,

Деньги меняют на пыль домовых,

Каждый из них непременно ответит

В книгах и фильмах грядущих столетий.

Мы что? А мы остаёмся в живых.

 

Александра ХАЙРУЛИНА (Горловка)

 

***

аты-баты, шли солдаты

шли без песен, убивать.

аты-баты, аты-баты

тихо будем умирать.

краля плачет, краля воет,

краля бровью не ведёт,

краля песен соловьиных

с хрипотцою не поёт.

аты-баты, в бой солдаты –

Украине золотой

вы нужны. вперёд, ребяты!

вам споют за упокой.

 

 

***

читаю чужие строчки.

хороши вот до этой точки.

дальше ложь, стишки

ишь как строчит!..

хорошо.

хороши вот до этой строчки.

русский бунт бессмысленный и беспощадный.

аллюзии да парафразы.

а у нас в орде не до пафоса –

жгут глаголом замыленные фразы.

а у нас в орде степь да степь кругом –

простая поэтическая реальность.

эх, да разгулялся буйный молодец –

река разлилась широко,

кто сказал что сухопутная?

Я! Я вышел в поле!

пропади голова моя буйная!

ай, да мороз!

не морозь меня!

что?

я пьян?

пьян!

своей тоской

неизбывною,

неключимою.

да, я – пьян!

удавись гульбой моей сирою,

не завистною.

гуля, гуленька,

Гюльчатай…

открой личико,

загуляй.

ай, ты – горлица сизокрылая,

ай, ты девица, станешь милою!

всё звенят ключи да от горницы,

заходи, не бойся сиза горлица.

что ты смотришь на меня взглядом сивым?

на столе ключи,

постель стынет.

знаешь, где ключи

да где нож покладено,

выбор за тобою,

не неволю – дарую.

 

 

***

на этом круге реальность оставила только

картонные декорации,

революционные заготовки, историческое пугало,

пустые формы от нации.

 

гремят на площади пустые скорлупки –

слова да лозунги.

торгуют смертью, опт по закупке,

берите, оплачено. Господи!

 

завоет мама над доставленным счетом,

почтальон глаза отводит.

а небо падает не картоном – железобетоном

придавливает. Душит!

 

душит синее, звонкое, настоящее,

заполняет легкие.

в комнате пустой на телеэкране

идут серые полосы.

 

***

ты слышишь?

у этого города

что-то случилось с сердцем:

ритм его рваный-рваный.

как будто на седьмой этаж забегаешь

без лифта,

вроде бы и привык,

но пульс сбивается как новичок на ударных.

тра-та-та-та

отдаётся в висках,

и дышишь обрывками,

урывками, невпопад,

ничего – ещё пролёт и

выровняется, успокоится,

ничего – ещё пролёт и добежишь,

не возвращаться ж назад?

и город дышит со свистом

и поднимается,

поднимается на седьмое небо

под сбитый грохот своего сердца,

которое ухает под горлом взрывами,

глухо стучит миномётами в грудную клетку,

и рвётся, рвётся, рвётся автоматной очередью.

 

 

***

Город – знак,

поднят на стяг.

Город – меч,

место всех встреч.

Город – гром,

глушит трезвон.

Город – зов,

крепче оков.

Город – сон,

ветром пронзён.

Город – сад,

плач против врат.

Город – дом

встретит теплом.

Город жив,

пока любим.

 

 

***

летит-летит лепесток

через запад на восток,

вот коснулся он земли –

мертвой девочка лежит.

через север, через юг,

замыкая жизни круг,

траекторию пути

мальчик рассчитал вдали.

мальчик в армию пошел,

мальчик в жизни цель нашел,

он готов был умереть,

быстро девочке гореть.

 

—————————————

Андрей МАКСИМЕНКО

 

***

Вокруг пустыня, как и прежде,

Не выйти из дому без маски,

Там встречный ветер око режет,

Стирает контуры и краски.

 

По Миру дух наживы бродит,

От крови и от грязи пьяный,

Скача от радости, народы,

Спешат обратно к обезьяне.

 

И мы уже по горло сыты

Дерьмом и гнусным этим веком,

Когда ж таки придёт Спаситель,

Дай, Бог, остаться человеком!

 

Народ не сеет больше хлеба,

И даже знать не строит замок,

И лишь сияет в зимнем небе,

Как будто фортка в тёмной зале,

 

Звезда. И никуда не деться

В большой, почти пустой Вселенной,

Так помолись за всех младенцев,

Ещё живых и убиенных!

 

—————————————

Дмитрий МАКАРЧУК

 

В испепелённой полосе

Есть травы дикие в росе,

Когда среди пожарищ боя

Бог укрывает нас рукою –

 

И подле тысячи падут,

Но Божий устоит редут!

7.09.14

 

—————————————

Стелла МАСЛАКОВА (Енакиево)

 

ВСТАВАЙ!

 

Слышишь меня, мой друг?

Ветер гудит иль пламя?

Это в три цвета знамя

чертит над нами круг.

 

Слышишь, мой друг, вставай!

Горечью, болью, плачем,

верой! А как иначе

нам достучаться в рай,

 

где не бывать войне,

где  дом наш тих и светел,

где в нём смеются дети,

а не кричат во сне?

 

Есть у терпенья край.

Мать да обнимет сына.

Все мы в пути едином.

Слышишь, мой друг, вставай!

13.06.14

 

НЕ ОСТАВИ МЯ…

 

Не остави  мя злую,

Не остави  мя добрую,

Не остави  больную,

Не остави здоровую.

 

На пороге отчаянья,

когда силы оставили,

не оставь меня, Каина,

не прощённого Авелем…

 

Не возьми меня в радости,

когда жить ещё хочется.

Не возьми, когда в тягость мне

труд молитв одиночества.

 

Если ж к лезвию острому –

приговору суровому –

не готова я, Господи!

Не возьми неготовую…

                                                      сент 14

 

Александр КУРАПЦЕВ (Старобешево)

 

* * *

 

«ты не виновен, тело, как земля…»

                                Вячеслав Пасенюк

 

Посадил у дороги дерево – вырос крест,

вырос дом, а за домом – улица и район,

показал лубяному небищу средний перст,

а оттуда ни сна, ни духа, там – никого.

 

Распахал, распахнул, распарился и пристыл,

зашумел, заиграл под корою солёный сок,

что ни сей, из дурного семени, всё – кресты,

что ни пой, всё твоё дыхание – ветерок.

 

Вот стоишь огородным пугалом, и поля

под тобой скользят, сползая за горизонт,

и в тебе самом говорит, говорит земля,

и ты слышишь голос, но не разбираешь слов.

 

И всплывает в памяти что-то совсем не то:

головешки, сажа, измятая береста…

У земли два имени тихих – Исток, Итог,

ты растёшь в неё, руки в стороны распластав.

 

 

* * *

 

Мы меняемся, линяем

не во сне, так по весне –

век увечен, невменяем,

неприступен, глух и нем.

Наши шкуры стали толще,

скулы сделались острей,

мы, отчаявшись и корчась,

начинаем матереть,

начинаем материться,

и ТАКОЕ мастерить,

и теряем наши лица,

попадая в общий ритм.

 

7.04.2014, Славянск

 

ЧЕМОДАН

 

Чемодан, вокзал, Россия,

в чемодане города,

кто бухает от бессилья,

кто дерётся за спасибо,

выносить невыносимо

этот скрежет в проводах.

 

Чемодан, вокзал, Россия,

вся Россия – как вокзал,

мы в себе Тебя носили,

всю Тебя исколесили,

оборзевшие русины:

на войну, как на базар.

 

Чемодан, вокзал, Европа,

зарешёчено окно,

галлы, гунны, толпы, топот,

табор наш уходит в штопор,

не проспать бы эту пропасть,

кони съедены давно.

 

* * *

 

Чай, братан, не сладко там,

в наших пятихатках?

И батяня – комбатант,

и сестра – комбатка.

Все в пути и всё – путём,

в мире мало мира,

пуля дырочку найдёт,

а снаряд – квартиру.

В поле корчится трава,

чёрная, как дата,

ручки, ножки, голова –

собери солдата,

он станцует и споёт

под твою шарманку,

дай пятак и ставь в ружьё,

и пущай под танки.

Ничего, что неживой,

были б сыты пушки,

рыло Родине умой

розовою юшкой.

Пухом-порохом земля,

падай – землю радуй,

если падаль у руля,

всем придётся падать

не в дерьмо, так в небеса

оловянным горем

в европейских чудесах

увязать по горло.

 

 

СОЛДАТЫ ЕЛИ ТАНК

 

Солдаты ели танк, он был больным и старым,

и не хотел давить ни травку, ни народ,

скрипели на зубах с песком его суставы,

душа попала в рай, а гусеницы – в рот.

 

Солдатский аппетит не знает передышки:

сидят кружком, сосут броню четвёртый день,

прожектором – луна, Всевышний смотрит с вышки

в оптический прицел на эдакую хрень.

 

Тревога, батальон, на нас напали зимы!

Фашист грызёт букварь с виршами Кобзаря,

и путины Господни всё неисповедимы,

и матереет Мать Нерусская Земля.

 

 

——————————————

Вера АГАРКОВА (Старобешево)

 

* * *

 

голова голове говорит: смотри – смерть

голова голове говорит: не сметь смотреть

смерть не имеет смет, смерд

но в этом и сон, в этом и суть

города, спящего столько лет

 

головы в городе чешут небесный бред

головы спят, не закрывая глаз –

головы смотрят не отрываясь телеки:

это – не правда, это – помимо нас

это – не больно, это – совсем не страшно

в это не верится, этого как бы нет

стёкла дрожат

ставнями окон машут

стёкла ломает выбитый взрывом свет

но… это – не кровь, это кисель домашний

это – не слёзы, это червячный след

окна разбиты – в окна глядит смерть

окна разбиты – и стёкла врастают в головы

некому верить, есть кого убивать

стёкла врастают в зданий пустые коробы

в мокрые шеи, в память и в повесть города

в повесть

которую некому дописать

 

 

* * *

 

«цей дощ надовго…»

 

Дождь – неистовый, плотный, длинный

холод — лезет за воротник

дождь не стихнет, пока не сгинут

в поле тощие колоски

ветер свалит их, изувечит

ветер вывернет им нутро –

мясо жаркое, человечье

поле русское обожжет

 

Дождь – блаженный, болящий, стонущий

как юдоль моя – на юру

бесноватая, Богу молится

этот дождь – не пройдет к утру

этот год никогда не кончится

этот град обмолотит рожь:

лягут рядом в родное полюшко

брат мой колос и брат мой нож

 

 

* * *

 

Двор мой ветхий, дом разбитый

псинка старая моя

видишь, папа, наши квитки

стёрла мёрзлая стерня

чёрный ветер ночью грозной

выдул память из щелей

видишь, папочка, берёзки

наклонились до корней

стало холодно и жутко

в том краю, где пел наш птах

в поле выжженном и жухлом –

человечьи кровь и прах

двор мой милый, дом мой отчий

кто хранит ваш детский сон?

 

выйду босой, выйду ночью

на чужой хромой балкон:

вижу – сквозь туман лохматый –

край, измученный войной

вижу: в поле ангел – папин –

ищет стежечку домой

 

 

* * *

 

Будь осторожен, друг

город изрядно болен – в лицах людей испуг

горлом выходит осень, горлом выходит муть

будь осторожен – путь

может быть слишком долгим, и одиноким – дом

город тебя не ждет, люди тебя не ищут

люди надели маски, люди заводят пляс

не открывая глаз, не размыкая рук, не издавая звуков

люди вступают в танцы

 

будь осторожен, друг:

призраки где-то тут…

все, кто включился в пляску, все, кто надели маски

слишком больны и слепы

город заклеит окна, город откроет склепы, выпустит вороньё

нет ни тепла, ни света, нет ни глотка воды

друг, не ходи за реку, не доставай ружьё

 

тихо ступай по пеплу

тихо считай следы…

 

 

ТЕНЬ ПЕТЛИ

 

Когда-нибудь придется умирать

и в общем надо прекращать стесняться

морщин и живота и лопнувших подошв

и каждого стиха, что не похож

на стих

когда-нибудь придется провалиться

в петлю

и в тень петли

и в тень стены, хранящей тень петли

и тень страны накроет наш погост

на мирном кладбище в немирный год

распустятся цветы, как и сейчас цветут

когда-нибудь

придется всем уйти

 

так что же так тревожит ум беда: куда уйти и главное когда?

нам всё равно не жить, а выживать

нам всё равно полынь-траву жевать

и горевать, и горечью блевать

и помнить всё

и ни–че–го не знать

 

——————————————

Александр ТОВБЕРГ (Красноармейск)

 

***

Вот отрывок из речи, которой нет

Натекают мысли на дно души

И невнятен почерк, и глуп рецепт

И тюльпанов глохнут карандаши

 

Вот отрывок из речи, аппендицит –

Воспалённым оловом по листве

Аз есмь память – сиреневый гиацинт

Распустившийся вдруг поверх –

 

Вдруг поверх всех окон, поверх картин –

Так нахлынет – кажется – не жилец

Наша речь – только то, что мы все едим –

Отмирание клеток, запас солей

 

Скажешь тоже – не может быть, чтобы так

Было просто и ясно движенье вниз –

Над землёй склониться и тень достать

Превратившуюся в нарцисс

 

Говоришь – не может быть, не затем

Ты сирени утренней пил росу

Чтоб закрыть глаза среди рыхлых тел

Растеряв, стерев ножевую суть

 

Соглашусь, наверное, не таясь –

Я – заложник звука, живущий вне

И чем дальше голос – тем крепче связь

С тем нарывом речи, которой нет

 

 

11.11.11.11.11

 

Время распределяется в единицы –

В толпы выстреливает градом стрел.

Настоящее с прошлым соединится

В точках соприкосновения тел.

 

Соприкосновения ведут к разрывам

Мягких тканей и крепких лбов.

Незаметно, без льгот и без перерывов

Единицы времени рвутся в бой.

 

Не уворачивайся – попадание

Расписано для каждой из верных стрел.

Неопровержимы секретные данные

С мест разворачивающихся стрельб.

 

Так и поляжем на поле брани –

Утыканные стрелками от часов,

Минут и секунд. И не будет раненых,

Но будут – кости, вода, песок…

 

 

РАДУНИЦА

 

А трава на кладбище хороша!

Урожай на диво, ‒ что твой укроп.

Погоди, душа, не спеши решать –

Совершать ли шаг от меня во гроб.

 

Колосится зелье: пырей, кипрей, ‒

Так и тянет в землю – глазами ввысь.

Погоди, душа, не спеши стареть,

В чистом поле встреть существо Арысь.

 

Ох, Анчутка-чёрт, не зови в расчёт,

Там костям почёт, а душе – беда.

Посижу ещё, полежу ещё,

Тронет кожу щёк лебеда.

 

А везде – крес†ы, камень-Ала†ырь

По-над каждой дыркой в другую жизнь.

Алконост, взлети, урони цветы

На святы места пустоты и тризн.

 

Ах, трава плакучая, мурава.

Отдохнули, да и пошли домой.

И душа-кровинушка-крапива

Засияла солнцем над головой…

 

 

ДЕВОЧКА-СМЕРТЬ

 

ходила-бродила маленькая девочка –

плакала-плакала -плакала

— я потерялась

нашёл девочку добрый дяденька

взял её на ручки

— ты чья, девочка?

— спроси лучше, дяденька – как меня зовут –

говорит девочка

— как тебя зовут, девочка? –

спрашивает дяденька

— смертью меня зовут, добрый дяденька –

и я теперь твоя

 

 

***

Вакханалия, свистопляска…

-Думаешь — закончится?

-Думаю — нет.

Кем ты рождён — тем и обласкан.

выпьем чаю

и поскучаем.

Мама, спасибушки за случайный

необычайный

эксперимент!

 

Меланхолия

губит лучших,

друг, голубчик,

Максимильян,

хули маешься, хули, слушай,

как выживать среди трупов, путчей,

если не пить?

Вот я и пьян!

 

Разум, увы, ошибка природы.

при родах

мозга где был ты, Бог?

отходят воды,

приходят воды,

а ты как недоросль,

а ты, как водоросль,

от слёз и пота пупок размок.

 

Чего ты просишь,

тупой, как пробка,

вина ещё бы,

да в стену лбом!

выверни внутренности, попробуй!

мама, родная,

какая боль!

 

Это похмелье —

привыкнешь — будешь

карамелькою мелкою леденеть

в последствиях каждодневных

ночных побудок.

мозги — в стакане

лежат, как зубы,

и тает тело, как леденец…

 

——————————————

Андрей ШТАЛЬ (Краматорск)

 

ЭНЕРГИЯ. ПРО ТЕСТО

 

Масса поднималась и бурлила,

Больше становилась на дрожжах,

В ней жила неистовая сила,

Вес ее и мощь не удержать!

 

Убегая дальше за  пределы,

Масса не боялась крепостей

И округу подчинить  хотела

Силе одноклеточных дрожжей.

 

Вот она — энергия протеста,

Что заполонила города!

Жаль, что из утраченного  теста

Хлеб уже не выйдет никогда.

 

 

МЕСТА ДЛЯ ПОЦЕЛУЕВ

 

Кому споешь ты завтра «аллилуйю»?
Кого пошлешь куда подальше матом?

Мы выбрали места для поцелуев,
Чтоб посмотреть войну в 3D-формате.

Попкорна нет. Есть леденцы, соси — на,

И наблюдай историю о том, как

Воскрес Иуда, снял петлю с осины

И целоваться научил потомков!

 

ЗЕЛЕНЫЙ ЧЕЛОВЕЧЕК

 

Меняем флаги как портянки,

Страна трещит как теремок.

Я передал с попутным танком

Тебе последнее письмо.

 

Сквозь блок посты иду на вече.

До рубежа совсем чуть-чуть.

На светофоре человечек

Зеленый указал мне путь.

 

—————————————

Евгений МОКИН

 

ТЫ РУССКИЙ

Пока и боль на стороже
Желание уйти уже
Пускай себе сидят как в ж –
Ты русский

Пока развеяна печаль
А рядом замертво молчат
Дома без створок как моллюски –
Ты русский

Пока по городу ведом
В твой городом прикрытый дом
Где хлеб нарезанный стеклом –
Ты русский

В какой-то день в чужом году
Построю новый и войду
И уши заложу при пуске –
Я русский

 

ГЛАДКОВКА

Некоторые вещи стоят и ждут
В сервантах прячутся, потеют пылью
Нет, дорогие, они не придут
Но хорошо, что были
Тёрли стекло, остужали салат
И новогодними звякали
Косо окно подпирает сервант
Утро бездомное воет собаками

Так там и жили и газы текли
В трубах и папа в беседке копался в деталях
Сено седое от сладких малин
Ветер валяет

 

***

Донецк лежит как девушка во сне
За окнами буянят партизаны
А может быть, мы как-нибудь, но сами? –
Без вас в зелёно-высохшем говне?

Вы доставали долго, вы достали
Машинками, снарядиками – пук…
А мамы вам будильник не поставили
На сердца остановленного стук?

Донецк, как девушка – умна и осторожна
Три платья в рвань, четвёртое – возможно.

 

***

Мне скушно без тебя проснуться
Звенеть на кухне, тапками шуршать
Какое тонкое садистское искусство –
Ждать

Пусть лучше дождь и солнце ниоткуда
Ключи в замке
Какой-то там две куклы вуду
Зажал в руке

Война-войной, но телу не прикажешь
Звони
Два беглых ангела стоят на страже
Твои мои.

 

МИР

Скоро придут военные
И будет мир.
Будут прятаться пленные
В закутках квартир.

Будут солдаты около
Сон твой оберегать.
Будут смотреть в окна –
Шторочку отодвигать.

Чтобы ты на работу
Смело шёл,
Чтобы не смел кто-то
Покуситься на жён.

Скоро уйдут военные –
Живите сами.
Хрустите позвонками
шейными.
Звоните маме.

                        январь 2009 г.

 

***

В какой стране, ты уточни,
Родишь которого ребёнка.
И скажешь – на, тебе котомка.
Учи историю, молчи.

В какой стране, в каком году
В глаза опять попала чёлка
Ты дунь… а пусть. Не видеть чётко.
Сидеть на корточках в саду.

Желать от аиста котёнка.
И молодость стирать в пруду.

 

 

МОЙ ГОРОД

Какие-то чужие времена.
Мой город мимо – всё, как в телевизоре.
И нечем говорить, как будто вырезали
Крестом на сердце чьи-то имена.

Иди, всмотрись в чугунные фигуры.
Там ты и женщина и колокол глухой
Молчит, хоть пни его ногой.
Он просто символ, часть архитектуры.

Когда-то мы по городу брели,
В три ночи, или так – в четыре,
И нас никто никак не берегли,
И ангелы не плакали о мире.

Теперь весна и солнечные дни.
Мы бессердечны – смотрим, что случится,
В душе скребёт и моется и чистится.
Паршивый год.
Мы заново одни.

 

——————————————-

Ирина БАУЭР

 

ПРЕДЫСТОРИЯ ДОЖДЯ

 

Лето горчит пересохшими травами. Гуляет по оврагам и балкам мелкое зверье, прячется в чабреце и полыни, вырыв норы. День сегодня прозрачный, голубое небо сливается с выгоревшей стерней и только цикады поют беспрерывные песни. Осень пьяная не от вина, от моего ожидания; танцует на большой дороге, как последняя сумасшедшая на этой земле

Последняя ли? Нет, нас много: мы как корни, как мелкая заблудившая трава прорастаем сквозь страх. И я стремлюсь в неудержимом желании заглянуть за горизонт. Там мне будет лучше? Не знаю, но подозреваю, что проговорен на вечное сторожение этого куска земли со спутанными травами, жилистыми глиняными окатами оврагов и деревом, что торчит посреди прогорклого, пахнущего кострами пространства.

Ребята снуют, суетятся. Поддоны из-под покрышек  ставят плотно друг к другу и одного за другим штабелем укладывают на них убитых из моего батальона. А я в стороне. Я вне костра, вне крематория, удобренного соляркой, где горящие трупы напоминают мне куски сардин в овальной банке, наблюдаю за происходящим.

Падают чистые звезды, теряясь в высоких травах, степь,  оглушенная тишиной, залегла в оврагах.

Поминальные костры, к  вам мы вернулись в 21 веке из скифских кибиток. Когда в камнях пристужена кровь, моя кровь до последней капли, на месте последнего боя будет вечно тлеть пламя, хотим мы этого или нет.

Сижу на валуне и удивляюсь простоте устроительства мира. Вот степь лежит у распятья дорог, поджидает набежавший дождь, и тот, наполнив канаву водой, так и не загасив последнюю головешку, уйдет подальше от пьяной осени.

С каплей ливня на щеку упадет зерновка ковыля. В этом семени весь я, словом все то, что осталось от меня, восемнадцатилетнего призывника, попавшего в донецкую дикую степь, в бой, в смерть.

Она смахнет ладонью дождь, оботрет руку о передник и продолжит квасить капусту. Она  надеется на чудо и принять то, что мы уже  никогда не увидимся для нее более чем невозможная мысль, которая ест ее изнутри, врастая большим крабом в сердце. Но не все потеряно. Зерновки  разметал степной ветер и, значит, я буду приходить к ней вместе с дождем, оседая на плечи, волосы, сгустком войны.

 

 

————————————-

Владислав РУСАНОВ

 

ВАЛЬС ОБРЕЧЕННЫХ

 

Нас не язвите словами облыжными,

Жарко ли, холодно? По обстоятельствам…

Кто-то повышенные обязательства

Взял и несёт, а мы всё-таки выживем.

 

Мальчики с улиц и девочки книжные…

Осень кружится в кварталах расстрелянных.

Знают лишь ангелы срок, нам отмеренный,

Только молчат, а мы всё-таки выживем.

 

Не голосите, холёно-престижные,

Будто мы сами во всём виноватые.

На небе облако белою ватою

Мчит в никуда, а мы всё-таки выживем.

 

Не разобраться, что лучше, что ближе нам?

«Шашки подвысь, и в намёт, благородие!»

Нам смерть на Родине, вам же — без Родины.

Вот как-то так… А мы всё-таки выживем!

2014

 

СМУТА

 

Как горящая искра в куль иссохшего трута,

Пламенеет разрухой горящая смута.

Воздух стылый поет в колокольном трезвоне

И дрожит государь на высоком балконе.

А холопы роятся, как жирные мухи.

Куда взглядом не кинь — армяки да треухи,

В реве грозном, зверином изорваны губы:

«Ой, не люб нам боярин! Не любо! Не любо!!!»

Вот выходит боярин — брады лик белее,

А толпа все напористей, шибче и злее.

Жгучей язвою площадь в том городе стольном:

«Натерпелися! Будя! Доколе? Доколе?!!»

Жарче пороха-зелья, крепче стали булатной

Это клич озверелый, истошный, набатный.

Ввысь протянуты руки, оскалены зубы:

«Ой, не любо, братва! Не любо! Не любо!!!»

За резным палисадом стрельцы схоронились

И, пищали сжимая, дрожат от бессилья.

Как взовьется толпа кровоточащим морем,

Будут слезы и радость, веселье и горе!

Перекошены лица в зловещем угаре

И, как птица, с балкона шагает боярин.

В клочья мелкие вмиг соболиная шуба:

«Любы суд да расправа! Ой, любо! Ой, любо!!!»

Разлетелись холопы, насосавшись, как слепни,

Крови алой, горячей, хозяйской, целебной.

Стал народ сам собою смиренного нрава,

Успокоил их суд, ублажила расправа.

Незаметно и тихо вся площадь пустеет,

Подгоняют стрельцы зазевавшихся в шею.

Сгусток крови и мяса лежит вместо трупа.

Это ль любо вам, люди? Видно это и любо…

 

 

——————————————

Иван РЕВЯКОВ

 

В Городе полночь неожиданно молча начинает будить,

прорезаясь сквозь звезды едва слышимым визгом.

Напряженность струны: где-то поблизости – свист, –

я листаю блокнот, ища хотя бы пару чистых страниц,

чтоб зафиксировать момент тишины и, возможно, распада…

 

В Городе – полночь… – Но разве во времени дело? – А в чём же:

в искрящихся молча снарядах, в шипящем надрывном потоке,

свистящем о смерти исключительно мирного люда?

Или в чём-то ещё? – Неизвестно, что будет потом…

Но вернёмся ли мы с тобою обратно в довоенное время

с цветами, полями, походами, сбором грибов и рыбалкой?..

Не знаю… Знает ли кто-то ещё, – мне неизвестно…

 

А пока я ищу пару чистых страниц,

чтоб купировать ностальгический приступ…

Где-то могильщики всем вырыли ямы…

 

Свист и шипенье, – всё рядом. Мир

завершается бредом

и классическим возгласом:

«Дайте мне яду»…

 

———————————————-

Мария ПАНЧЕХИНА

 

КОНЕЦ ВОЙНЫ ЧЕТЫРНАДЦАТОГО ГОДА

 

Когда отцветают «Гвоздики», «Тюльпаны»,

падают самолёты, бушуют донецкие «Смерчи», –

о, только не уезжай. Будь городским сумасшедшим.

В конце войны я окончательно стану вещью,

вещью

в

тебе.

Теперь не будем дёргаться. Время стеречь дом,

время беречь тело от модных униформ.

Не рыпаться, если услышим щелчок.

Страх всегда прячется за зрачок.

И на дне твоих тёмных – темнеющих! – глаз

прочитаю, что смерти нет и что кто-то всех спас

от войны, от любви,

от того, что не перестаёт.

Мы, городские сумасшедшие,

знаем всё наперёд.

 

————————————-

Ксения ПЕРШИНА

 

***

Кому сказать, беспочвенный синдром

донецкий, шахтный, для меня – провальный,

закат, а я, как дева с топором,

ищу себе мирок материальный,

закат, а я, как девушка с веслом,

и рассекаю все налево справа,

сплавляя вещи по теченью лавы

 

Закат не тлеет, пищевая жесть,

ее отлив сверкает над домами.

Как первый брошенный в меня тобою камень,

на свете все способно надоесть.

Кто создан без единого гвоздя,

тому, наверно, тяжело собраться,

свои подарочные открываю святцы,

в них только дождь и только шум дождя

 

Прольется с неба дармовой закон,

все поменяет, все переиначит,

всех округлит, куда-то новый мальчик

покатит землю, брызги, красота!

смеются дети, расплылась черта,

и за черту летит пятнистый мячик

 

И я хотела, если не Сион,

то Арарат почувствовать под пяткой.

К вершине поднимает вас канатка,

разрежен воздух, наполняет звон

ушные раковины. Все здесь пригодится,

и небо цвета белого огня,

и веточка, потерянная птицей

 

***

а ты говоришь «проехали… прогорело»,

закатное солнце не греет, но облучает,

и лето беззвучно в твоих же руках осело,

все раны открыв, царапины, приучая

не вкладывать пальцев в сырую беспечность факта,

следить, как стекаются звезды к небесной мели.

 

прикрыв белоснежным рот, окровавив латекс

твой страх-акушер опять формирует тело,

и ты – сирота – готов на любые трюки,

безродный, глядишь на зеркало виновато,

все то, что струилось, брезжило, шло, летело

крестами шнуруют привычные чьи-то руки.

 

разряд электричества в лампе сплошных накалов,

заветных спиралей, их стоптанные подошвы,

верхи золотые, горячие интервалы,

холодные бирки кишат невесомой вошью

ты тихо сверяешь часы с абсолютным прошлым,

и тихо горят циферблаты пустых вокзалов

 

не косноязычный, а просто чуть-чуть заика,

как эта земля с пунктиром ее пробоин,

ее рудников, расслабленных сообщений,

на новое поле единственный в поле воин

посеет глоток воды и обрывок крика,

соленую мякоть для свежих публичных мнений

 

таким мы запомнили вечер, а утро – утро

просыпалось светлым песком за стеклом у окон,

ходило косой по своим перезревшим травам,

звенело дробленым металлом природной цепи,

и выше мелькало над нашими головами,

как солнечный диск, ослепительным белым флагом

 

***

Мы звонко рассыпались стружками по фрезе,

в четыре погибели согнутый завиток,

сверяешь «прогноз» и «блюз» по словарной «з»,

с конца начиная любой сетевой поток,

вчерашние песни стабильный осенний сток

поет на одной слезе

 

Теперь, приспуская посмертную наготу,

глядишь, что сочится незрелый земли пупок,

весенние яблони в белом своем стыду

корявыми ветками трутся о бережок,

что дерево гнется, узлами стянув нужду

в воде или свете

 

непрочная как свеча,

дурацкой высоткой среди рассыпных пустынь,

стоит моя жизнь в расчете на палача,

что вязью цветной замарает ее латынь,

на мертвого негра, прорвавшего карантин,

с собой прихватив врача

 

Бумажные змеи прицельно летят в озон

и глупое облако свой расправляет хвост,

в одну из закрытых тем, заповедных зон

ты входишь, не очень уж сложен, не так уж прост

покрывший тебя патрон

 

а здешние травы так колются и шуршат

и воздух, как ближнее тело, стал ощутим,

и время, как детское темечко под рукой,

а значит (не бойся) теперь мы немножко «вне»

об этом поговорим

 

 

——————————————————————————

 

Анна РЕВЯКИНА

 

*   *   *

Приходит старомодный человек:

«Сезон смертей открыт, дышите глубже».

Его язык – особый диалект,

его рука – стерильное оружие.

Он пахнет детством – влажно и светло,

лавандой и таблетками от кашля.

Он смотрит через сильное стекло

и вписывает почерком неряшливым

диагнозы – по-взрослому честны,

смертельно остры, мне не излечиться.

Я – словно малая модель моей страны,

я – словно воспалённая столица

с её отёчностью, на глиняных ногах.

Сустав к суставу, как состав к составу.

Разъято всё, мы в разных поездах,

примерно, как когда-то в Югославии.

Оставьте нас, мой доктор слишком слаб,

неизлечимость – горизонт игольчат.

Разобранный брусчатый тротуар –

предвестник, похоронный колокольчик.

По ком звонит? По тем, кто будет жить,

по тем, кто мёртв, по тем, кто накануне

не разглядел уродливую сыпь –

предтечу украинского безумия.

 

<22.02.14>

 

 

ВОЙНА

 

За кирпичной стеной, кажется, снег пошёл.

Ты, когда упрямишься – румянишься, хорошеешь.

Я тебя целую чуть ниже незагорелой шеи,

влажный поцелуй – укол в позвоночный столб.

Мне твоя рубашка к лицу, к бедру, рукав широк.

Я тебе не лгу, так, изредка, привираю даты.

Я по всем статьям и параграфам виновата –

обвиняемый в бедствиях молодой восток.

Стреляный воробушек, а как мало жил,

оставляй следы, тёмные проторенности,

меховыми гроздьями видятся нам условности.

Мы в тисках зашоренности гостим.

Парочку веков, для других два дня.

У тебя рука тоньше птичьей лапки,

изучаю твои странности – вежливости, повадки.

Снег пошёл и градусник до нуля,

задержался ртутью, с места не подтолкнуть.

В заоконное королевство протрём глазницу,

всё, что здесь возможно с нами ещё случится.

Первая мировая, Нормандия и Бейрут.

 

<23.02.14>

 

 

*   *   *

Видимо что-то в воздухе, веет смертью,

ты, не меняя позы, следишь за дверью,

словно стеклянный пёс, что утратил голос,

милый, война всерьёз, набирает скорость.

Наша хрустальная люстра накрыта тряпкой,

в доме от запаха смерти темно и зябко,

воздух сгустился в лёгких и стал бетонным,

ты не боишься, но страх, что во мне, огромен.

Он проникает в клетки, как древний вирус,

милый, война всерьёз, набирает силу.

Слышишь, по улице майский гуляет ветер,

ветер перенасыщен нелепой смертью,

глупой уродливой смертью за сотню гривен.

Милый, ответь мне, ты мудр и дальновиден.

В воздухе смертность смертных и горечь горьких,

в мединстите напротив гранитный Горький –

смотрит с укором юный прекрасный мальчик.

Милый, ответь мне, что будет с нами дальше?

Кто нам отмоет души после такого мяса,

жаль, что мы были созданы не из пластмассы,

жаль, что мы были вылеплены из плоти.

Личный изъян в смертельном круговороте –

страх перед жизнью, насильственной и напрасной.

Жизнью, в которой воздух противен связкам

голосовым. Воздух, в котором ядом

дым от покрышек разносится на баррикадах.

 

 

*   *   *

У нас снова реквием, революция и резня,

ставь слова в произвольном и дуй на мочки,

наша точка на карте – теперь горячая точка.

Рапортуют СМИ в заметках на злобу дня.

Мы с тобою замечены были внутри толпы.

Ты размахивал флагом чужой державы,

а вокруг нас всё двигалось и визжало,

словно на концерте под действием кислоты.

На танцполе, что разорван был пополам,

не понять, с кем осталась лучшая половина.

Это всё страна моя – чернотелая Украина,

где считают воинов по простреленным головам.

Это всё стандарт, что слывёт двойным,

проявляют стойкость нынче лишь манекены.

Я гляжу, как Крым становится суверенным,

всё гляжу, как в дыму сиротеет Крым.

 

<2.04.14>

 

 

*   *   *

Опять ждём худшего, в окне фанерный лист,

как символ безнадёжного исхода,

играет на ветру. И водянист

угрюмый горизонт, у пешехода

никто не просит вечного огня.

Огонь остыл, а в отсыревших спичках

безумная погрешность бытия,

благоволящего слепцам и истеричкам.

Мир тесен, невозможен и кичлив,

как надпись на стеклянном небоскрёбе,

фальшивым светом полыхает мир

в отравленном войною кислороде.

А мы стоим, обнявшись у воды, –

сошедшие с ума или с открытки.

В зияющем звучании войны

не слышно девочки, играющей на скрипке.

Не слышно, как поёт младенцу мать,

не слышно, как в войну играют дети.

Хороший мой, нас будут убивать.

Нас будут убивать и те, и эти.

 

26 мая 2014 года

 

 

 

*   *   *

Стёкла разбиты – пара десятков стёклышек.

Мир, как музейная ценность в руке уборщицы,

нам уже впору всем поголовно чокнуться,

если я чокнусь первой, то стану горлицей.

 

Птичкой без обязательств пути и времени,

мир распахнётся в окнах, что зарешёчены,

Будут ли мне от музея ключи доверены

и уцелевшие чудом часы песочные?

 

Линия фронта тянется внутри города,

мы на бульваре Пушкина жмёмся к зданиям,

всё, что мне было так бесконечно дорого,

вдруг превратилось в стеклянное дребезжание.

 

Стёкла сложились в мозаику на подоконнике,

словно прошёл над городом с виноградину

град, – и уже горожан не спасают дворники

автомобилей, что были у них украдены.

 

Стёкла разбиты, в окнах свистит безвременье,

у сквозняка нет жалости к обездоленным.

Можно я тоже стану музейной ценностью,

можно я тоже стану холстом разорванным?

 

Всё, что мне нужно, это немного мирного

неба в окне разбитом. Мой птичий промысел –

это уже не выдумки ювелирные,

это гораздо больше, чем скажешь голосом.

 

Это во сто крат больше, чем чувства воина,

это сравнимо разве что с болью матери.

Я так боюсь, что невозвращенье пройдено,

я так боюсь, что мир мы уже утратили.

 

<14.06.14>

 

 

*   *   *

Я вне политики, но это моя война,

она постучалась утром, мы пили кофе.

И кто-то сердитый, пряча бойцовский профиль

под чёрною маской, сказал: «Ты теперь вдова!»

А я ему отвечала, чтоб уходил,

что муж мой ему не ровня, но с автоматом

спорится ровно так же, как с бюрократом

в мирное время, где тихо поёт винил

и тянется над фарфором седой дымок,

ложки стучат о донья пустых тарелок,

и нет никакого дела до перестрелок,

в которых один – смертельный всегда итог.

Юный июнь испуганно трёт глаза,

со страхом глядит на мир из-под русой чёлки,

где кофе разлит, а фарфоровые осколки

похожи на зубы, – и путь перекрыт назад.

Что с нами будет, привыкшими жить в тепле,

делать уроки с сыном и ездить к морю?

Знаешь, я в детстве пела в церковном хоре,

сейчас же мой голос подобен гнилой культе.

Знаешь, ведь мне так мало по существу

надо от жизни, буковки да тетрадка,

утром проснуться и выпить мой кофе сладкий

в мире, где Бог навсегда запретил войну.

 

<27.06.14>

 

 

*   *   *

Мы все хотим отчаянно домой,

Уснуть, не сняв цветное покрывало

с кровати. Мы хотим ничтожно мало,

чтоб в городе, отмеченном войной,

забрезжила надежда, и живым

не приходилось ползать с ножевым

ранением в ссутуленной спине

и припадать к разрушенной стене.

 

Мы все хотим отчаянно конца.

У всякой мясорубки есть кухарка,

которая на крюк повесит фартук

отправив в суп последнего птенца.

И бог войны, насытившись, уснёт,

слюну пуская через властный рот,

а кислород, устав сгорать в аду

в домашнем пламени согреет нам еду.

 

Мы все хотим отчаянно дожить,

услышать, как в квадрат окна стучится

крылом здоровым городская птица.

И нечем, нечем богу будет крыть.

На покрывале вышиты цветы…

Достаточно нам станет простоты, –

поставить чайник и нарезать сыр

в пугливой тишине своих квартир.

 

<30.07.14>

 

 

Город После

 

Приходить к нему, как к источнику света, тепла и счастья,

говорить с ним или молчать о насущном хлебе.

Знаешь, сколько скорби в его горячем: «Не возвращайся!»

Мы с ним встретились спустя лето, и было небо

самым синим морем, а горы в зернистой дымке

отливали сталью, проржавленной и щербатой.

И глаза слезились, будто бы в них соринки.

И был ветер, а не какой-то там вентилятор.

И был день, непохожий на те, что раньше

отравляли мозг чередой незнакомых улиц.

Я не знаю, что будет дальше, мой милый мальчик,

но бесспорно мы будем счастливы, раз вернулись.

И никто уже не отнимет у нас наш город,

утопающий в сумерках, словно сентябрь в пряже,

когда ты ощущаешь каждой дырявой порой,

как железный воздух внутри пейзажа

превращается в нежность родных объятий.

Мой любимый запах – листва и осень,

когда время (самый строгий повествователь)

ошибается в числах. И Город После

так похож на тот, что был до разлуки.

Мы вернулись, и воздух полон ещё амброзией.

И ты снова обожаемо близорукий.

И я снова тебе читаю всю ночь Иосифа.

 

<15.09.14>

 

 

СКАЗКА

 

Здесь давно не торгуют клубникой и прочими витаминами,

у героя высохли губы и волосы в ржавчине.

Безымянный поэт не нуждается в собственном имени,

а народный герой жаждет быть озадаченным.

 

Ему выдали десять патронов, пару сапог и свидетельство.

И сказали: «Все десять должны получить адресаты!»

А в свидетельстве написали: «Герой отечества!»

Так что если погибнет, то отечество и виновато.

 

Он идёт по улицам напролом к драконьему логову,

заряжает ружьё, сверяется с навигатором

и уже представляет, как будет давать автографы

легкомысленным девам у двери военкомата.

 

Он заходит в пещеру, в пещере под тусклой лампочкой

сидит мальчик и сочиняет стишки да басенки.

Рядом мать его расшивает цветами наволочку

и сестрёнка – героя бывшая одноклассница.

 

«Где дракон? – закричит герой – это что за шутки?

У меня здесь миссия, я герой отечества!»

Он не пил с утра, он в дороге четвёртые сутки,

он пришёл спасать от дракона трусливое человечество.

 

Здесь давно не торгуют клубникой и прочими ягодами,

у героя не выйдет геройствовать с собственным племенем.

Безымянный поэт не нуждается в оправдании,

а народный герой давно исчерпал доверие.

 

И заборы вразвалку, и даль голубая сызнова

над вершинами терриконов мазками масляными

говорит с героем по-отечески укоризненно,

а поэт безымянный рыдает над этой сказкою…

<7.10.14>

 

—————————————

Екатерина СОКРУТА

 

ПАМЯТКА

 

                                     Ибо слабость велика, а сила ничтожна. 

 

В забитом досками, оккупированном войсками,

Побелевшими пальцами, зашкаливающими висками,

Осыпающейся реальностью, новой терминологией,

Ощущая себя всесильными и убогими,

Вечно живыми,  катастрофически хрупкими,

Тонкими лакмусами, вечными недоумками,

Уродами в семьях, народами в перспективе,

В этом отснятом босховом негативе,

В небе, гудящем артиллерийским залпом,

В будущем, наступающем так внезапно,

Что космос не выдерживает и рвется,

Вышибает текстуры, гневается, смеется,

Лезет на стену, рушит, швыряет об пол,

Время, что так охотно уходит в штопор,

Мысли, что нам не выбраться,

Лики паник,

Вечный коктейль, как лед, океан, титаник,

В этом немыслимом чертовом кукловодстве –

 

Обними меня, слышишь?

Когда еще доведется.

 

… И сразу такая тишь и такая радость,

И Господь на секунду лишь всем дарует малость –

Краешек солнца и островок газона.

И заповедь исчезающим, но влюбленным

Пишет: «

1.Любовь сильнее любого ада.

2.А смерти нет.

3.Бояться ее не надо

».

<14.05.2014>

 

***

Настало такое лето, которого и не ждали.

Настало такое лето, что лучше б его не надо.

Время его записано на скрижалях:

Лето горящих туров в чертоги ада.

 

Слабо дрожит земля, расколовшись красным.

Сильно дрожат и мажутся гарью руки.

Но тишина дается всего опасней:

Уходят звуки.

 

Минус: машины, моторы, клаксоны, пробки,

Люди, которые плачут, орут, смеются,

Мячи не прыгают, ударяясь в чужие стекла.

Они не бьются.

 

Ветер обходит владенья, театр без зрителей.

Небо пригнулось под тяжестью тихой ноши.

Мы сидим на холме, мы слушаем истребители.

Нас все больше.

<3.06.2014>

 

 

НИКТО

 

Этот город настолько пуст,

Что все время уходит в рост.

Каждый пишущий нынче Пруст,

Каждый грезящий – сразу Босх.

Убеждающий – Златоуст,

Молча жертвующий – Христос.

Мы друг друга почти не видим.

Это незачем. Все и так

Знают, кто здесь у нас Овидий,

Кто Вергилий, а кто дурак.

Мы идем на любые роли.

Кем ты станешь, какой горой?

Человек – испытатель боли,

С автоматиком за спиной.

Говорят, что не стало смерти.

Сразу вечность, за тем леском.

Это правда, но вы не верьте.

Просто в горле свинцовый ком

Не проходит, как ни старайся.

Как эпоха последних дней.

Хочешь праздника? Оставайся.

Хочешь радости? Не жалей.

Пустота где-то прячет ножик,

Носит бархатное пальто.

Говорить с ней никто не может.

И молчать – никто.

 

<24.06.2014>

 

ПОЕЗДКА В АД

инструкции и советы

 

«Дальше будет несколько станций, которых на схеме нет: Омут-Луг, Даблвопль, Пташек-в-Супп. Оставайся на месте. Не спи. Вскоре лампочки начнут постепенно гаснуть, а пассажиры — испускать свет. Ты тоже будешь светиться в темном вагоне.

Конечная станция — Бредмракхаус».

Келли Линк.

 

Правда, впервые в жизни нечего рассказать.

Вроде живешь сквозь огонь, ну, богатый опыт.

Ведь до этого всех приключений – аэропорт, вокзал,

Ну, нехитрый вояж в захудалой какой Европе.

Как у всех, как у всех – но какой находили шарм

Мы во всех этих детских фотках, где «я и море».

Это в Праге, скажи? А похоже на Нотр-Дам.

А мой друг из Айовы, там круто сейчас, в Айове.

И так далее, правда, какой-то нехитрый быт.

Денег нет на билет, автостопом рванем до взморья.

А теперь кто не спрятался – будет к утру убит.

Тем, кто был очень смел, автоматы кладут в изголовье.

Так кончается все – разбивается в утренний звон,

Разлетевшись на брызги, как стекла оконные в кухне.

Так сирена ГО разрезает полуденный зной.

Так от гари и дыма чернеют балетки и туфли.

 

***

Настают времена, когда некуда будет укрыться,

Металлический вкус этих дней ты увозишь с собой.

Он поедет с тобой по вагонам, отелям, столицам.

Он сроднился с тобой, он решил задержаться с тобой.

Тут советов не жди. Просто выжить. Большая удача.

Что тебе рассказать? Говори, объясню, что смогу.

В камуфляж не рядись, а то мигом схлопочешь на сдачу.

Автоматы услышал – беги, но не спи на бегу.

Окна лучше заклей. Стекла вылетят, жахает сильно.

Лампы на ночь туши, артиллерия бьет с четырех.

По подъездам не лазь – там повсюду растяжки и мины.

Хлеб суши в сухари, в сухарях он довольно неплох.

Если можешь, спи днем. Ночи, будут веселые ночи.

Страх придет и уйдет: первый взрыв, и налет, и обстрел

Будет страшно до жути, потом – постепенно – не очень.

Зато много поймешь, даже больше, чем сам бы  хотел.

На людей полагайся с оглядкой – бывают сюжеты.

Там с катушек летят даже те, кто казался броней.

Деньги выведи в кэш. В благодарность дари сигареты.

Разговаривай мало. Следи за здоровьем. Не ной.

 

***

А через некоторый объем времени…

Верь мне, я с виду псих, а вообще я пророк и сила.

Мы будем болтаться – сплошь дыры на джинсах,

диалоги, ехидные шуточки.

Где-нибудь на окраине чужого жилого массива,

Чтобы пруд и вино, тень от ивы, детишки, уточки.

(Будем просто болтать или куст обирать смородинный).

А на нас вдруг из тени, оборванный, некрасивый

Странный выйдет чувак, глянет в землю:

Привет.

Я –  родина.

Я пришел вам сказать, что меня уже отпустило.

 

<23.07.2014>

 

 

 

 

 

 

 

Кораблевник, 1992-2019 Creative Commons License
Для связи: ak@korablevnik.org.ru