Posts Tagged ‘Валентина Тарасенко’

ХОРОВОДЫ НА СЕРЫХ КОСТЯХ: Сергей Шаталов о технологии творческого бытия (4.XII.2014)

ХОРОВОДЫ

НА СЕРЫХ КОСТЯХ

 

Сергей Шаталов

о технологии творческого бытия

 

4 декабря 2014 года

 

Открытие сезона

 

 

Пролог

 

А.К. Здравствуйте, друзья. Рад сообщить, что наша жизнь, кажется, продолжается. Сегодня у нас открытие, если я правильно подсчитал, 23-го театрального сезона Вольного филологического общества.  «Филологического» не в академическом смысле, а в буквальном: это свободное общение тех, кто любит слово. И «театрального» — не в смысле лицедейства, а в смысле совместного интеллектуально-эмоционального действа.

Мы впервые собираемся в этом помещении, где до недавнего времени располагалась донецкая организация Национального союза писателей Украины. Мы хотим опробовать это место, проверить, как нам здесь будет думаться. Судя по тому, что многие, как оказалось, не знают дорогу сюда, оно порядком запустевшее. Надеюсь, своим присутствием мы его хоть немного оживим.

А еще раньше, в советское время, здесь проводились заседания областного литературного объединения. Несмотря на официальное руководство и неофициальное наблюдение, там бывали и по-настоящему значимые для донецкой литературы авторы: Наталья Хаткина, Петр Свенцицкий, Владимир Авцен, Светлана Куралех, Петр Адамовский…

Бывали случаи литературного хулиганства. Помню, на одном заседании было предложено всем почитать по одному стихотворению, и когда очередь дошла до молодого человека, сидевшего вон в том углу, он стал читать запрещенного тогда и мало кому известного Гумилева:

 

Созидающий башню сорвется,

Будет страшен стремительный лет,

И на дне мирового колодца

Он безумье свое проклянет…

 

Но наиболее скандальным было выступление Сергея Зубарева.  Он вышел на сцену и стал читать стихи Кривулина, указывая пальцем на руководителей лито: «Вы – крысы с красными глазами!..»

Я недолго думал, когда выбирал, кого пригласить на первое наше собрание в таком историческом месте и в такое историческое время. Я пригласил человека, который просто взорвал донецкую литературу – прекратил ее довольное, дремотное состояние. Он не показывал фиги в кармане и не устраивал скандалы. Он просто стал существовать так, как будто Донецк – никакая не провинция, а некий не только исторический и культурный, но какой-то еще проявленный космический центр.

Он образовал театр, в котором экспериментировал с пространством, временем, с первичными представлениями об искусстве. Он стал издавать стильный современный журнал «Многоточие», который сразу же попал в шорт-лист премии «Малый букер», выдерживая конкуренцию с лучшими журналами того времени. Сейчас он издает альманах «Четыре сантиметра Луны», который тоже открыт всему миру и впускает весь мир в себя.

Мне подумалось, что нам должно быть небезынтересно узнать, как ему, человеку с Луны, видится наша донецкая словесность.

 

 

Акт I.

Шаталов нон-стоп

 

С.Ш. Дело не в этом… Почему-то меня представляют авангардистом. Странный термин. По большому счету, и Пушкин авангардист – для своего времени… Мне кажется, дело в другом. Все эти вечные законы искусства не держат проверку временем. Если мы сейчас попробуем оценить Ренессанс с сегодняшних позиций, то окажется, что это, по сути, китч. Все эти «вечные» законы имеют одну общую особенность: они не выдерживают вечного напряжения.

Я бы, конечно, хотел всех вспомнить, пройтись по памяти… А потом подумал: а зачем?..

Вроде бы ясно, почему создавались в советское время литературные объединения. С одной стороны, нужно, чтобы молодежь где-то собиралась. С другой стороны, так было удобно контролировать: чем они дышат, чем живут. Молодые ребята, конец 70-х, совсем недавно был 68-й, когда прозвучала знаменитая фраза: «Будьте реалистами – требуйте невозможного!» Малыш всегда требует невозможного. Чего-то большего.

Помимо всей этой идеологии в работе литобъединения был еще один момент: птичка. «Мы провели для молодежи то-то, то-то и то-то. Смотрите, сколько мы проводим всего!» Но как? Совершенно бессердечно! Совершенно неинтеллектуально! Совершенно незагораемо! Люди пришли, люди ушли – и больше никогда не вернулись. А если вернулись, то не во имя того, что здесь происходило, а во имя тех людей, которые здесь собирались. И это, наверное, было главное. «Петя придет? Хаткина будет? Ну, тогда и я приду». Приходили не потому, что здесь что-то будет, а потому, что эти мероприятия имели продолжение: люди потом разбегались по квартирам, на так называемые «квартирники»… Мне кажется, механизм гибели всех систем заключается, наверное, в этой «птичке». Всех абсолютно систем.

Вот знаменитая легенда про Каина и Авеля. Из-за чего Каин убил Авеля? Каин – старший брат, он занимается земледелием, выращивает злаки. И в один прекрасный день, когда нужно принести дар Богу, он его и приносит. Ну, так положено. Собрал какую-то часть своего урожая и принес в дар. А Авель занимался скотоводством, он выращивал овец. В общем-то, грязная работа – возиться в нечистотах, стричь, резать… Но он знает, что есть такой день, когда нужно принести дар Богу, и он выращивает эту овечку, он ее выбирает, лелеет. И вот, два дара: дар Каина и дар Авеля. Каин – поставил «птичку». И не взял Бог его дар. А овцу – взял. И дело не в том, что это овца, а не злак, — это же духовное небо, здесь важна не вещь, а отношение.  Как отнесся Каин к своему дару и как Авель.

И вот все системы, которые существовали и существуют, доводятся до этой «птички». Положено провести партийное собрание. Положено в воскресенье ходить в церковь. Православная же страна Россия, стало быть: в воскресенье – положено – ходить – в церковь. А Иван Федорович подумал: «А вот не схожу». Богатый человек, все у него есть. Елку привозят из лесу ему на Рождество. Не ходит он в лес наряжать елку – зачем? Ему ее привозят домой. «Не схожу в церковь». Не сходил. Проснулся он в понедельник, подумал: «А что мне за это будет?» А ничего нет! Наказания-то нет. «Ха! Так я и в следующее воскресенье не пойду». А там еще какой-нибудь Иван Никифорович: «Иван Федорович не ходит, а чего я пойду?» И в этом «я не пойду» кроется крах системы.

Я помню, как у нас в школе принимали в пионеры, в комсомол. Лучших отбирали. Это было что-то такое волнительное: комиссию проходили, на вопросы отвечали. А потом оказалось, что все эти высокие моменты вообще не работают – ни в сердце, ни в душе их не было. Все эти символы – «комсомол», «коммунизм» — существовали только для твоего личного движения по лестнице иерархической, для твоего роста административного.

В 8-м классе я даже стал антисоветчиком.  Нет, я не слушал «Голос Америки». Мой отчим слушал – там у него что-то тарахтело, звенело, а я не слушал. Но как-то учительница отпустила нас по домам слушать открытие двадцать какого-то съезда. Я пришел домой, добросовестно включил телевизор и стал слушать речь Леонида Ильича Брежнева. И когда она спросила на следующий день: «Ну как?» — в надежде, что мы ж впечатлены, я говорю: «Да он говорить не умеет». Она: «Как ты можешь, Сережа! Он контужен был, под Новороссийском, он там в таких сражениях жутких участвовал, а ты такое говоришь!»  Вы, говорит нам, вообще ничего не поняли. Там такие идеи, такой космос!.. В общем, мы еще не доросли до этого. Вот и весь антисоветизм. Весь! Когда неестественные вещи встречаются с живой структурой (а молодость – это всегда что-то живое), оно всегда вызывает неприятие.

И вот все эти организации в большинстве своем такие же. Хорошее дело – союз писателей?  Конечно, хорошее. Взаимопомощь. Взаиморазвитие. Саморазвитие (в этом коллективе). Но ничего этого не происходит, когда оно ставится на службу государству, и не на его энергетической сущности, а на какой-то «птичке»… А у нас знаете, сколько всяких организаций? Огромное количество. А страна пропадает, страна гибнет. И никто не может понять до сих пор (там-то понимают – в Китае, в Германии…): нужно вырабатывать гуманитарную стратегию государства. Вот что удержит всех и всё в едином состоянии творящем. Творящем – потому как мы по образу и подобию Творца созданы.

На наших квартирниках мы и пытались вернуть состояние творчества (в нашем понимании, конечно). Потому что именно образ твоей жизни, молитвенность твоей жизни создает это состояние.

Сейчас я попытаюсь на опыте своего спектакля и с помощью вашей фантазии ввести вас в такое состояние. Погрузить в театр. Не в тот, психологический, «по Станиславскому», который вы видите и знаете, а в творческую живую структуру (как я ее понимаю).

Вот двенадцать олимпийских богов – кто из них главный? Скажете, Зевс? Нет, не Зевс.  Они все главные, это как организм человеческий. Что важнее – сердце или печень, или кровь, которая между ними пульсирует? Любое явление, которое мы отнимаем у себя, прекращает нас – ставит на нас крест. Прекращает нас как живое существо.

Как-то Евгений Всеволодович Головин мне сказал, когда мы были с ним на спектакле «Гамлет»: «Я вижу, Сережа, вам нравится этот Гамлет. А кто он на самом деле, этот артист, играющий Гамлета? Может, он собой ничего не представляет. Может, он полный ноль, а он вам нравится…»  Я с ним спорил, говорил об энергетическом потоке, который идет от актера. Одно дело ужимки и имитация чего-то, и совершенно другое дело, когда человек в этом состоянии живет и от него исходит энергетика, как от святого.

Святой – он же работает в своей келье. И не только вызывая энергетический удар на себя, но и тем, что передает нам эти импульсы, токи космической энергии (назовем это так), и они становятся для нас как кислород, исходящий от деревьев. Нам необходима эта энергия – ее можно назвать божественной, космической, какой угодно, — благодаря ей мы существуем. В этом заключается подвиг святого.

Итак, спектакль. Назывался он «Хроника падающей капли». В центре этого представления – Кастанеда: «Дорога в Икстлан». Мы развесили по всем вузам города объявления: в такой-то день, в такое-то время на филологическом факультете в актовом зале будет просмотр актеров для такой-то работы. Если кто читал Кастанеду, тот помнит, что там два действующих лица и оба мужского пола. Но пришли все, и, как всегда, девушек пришло больше. Человек 200. И все они были замечательные люди – все буквально. Потому что они все хотели внести в мир что-то светлое, большое, донести что-то сокровенное, которое невозможно просто так передать. С некоторыми можно было работать. Но они уже пришли – кто? Они кем-то уже пришли. Они уже пришли в состоянии: я – Дон Хуан, а я – Гамлет… Не важно, где я Гамлет, — везде. Комедию мне предлагают – все равно я Гамлет в этой комедии. Есть такие люди, которые вырабатывают в себе некую маску и в этой маске путешествуют. Как КВНщики. И когда просмотр закончился, я сказал своей группе (с которой мы уже сделали несколько спектаклей в университете): «Наверное, нам никто из них не нужен». Естественно, возник вопрос: «Так что, мы спектакль не делаем?» — «Делаем».

И я им объясняю: «Ребята, вот меня – никто не кусает. Вообще никто – ни комары, ни пчелы, ни собаки».  Однажды я провел эксперимент.  Моей жене, когда умер дедушка, досталось пчелиное хозяйство. Она начиталась специальной литературы, вошла в эту тему и попросила ей помочь. Ну, держать соты. И вот я стою, с голым торсом, босой. Видя такую картину, моя теща подошла и сказала: «Сережа, я тебя прошу, оденься». Потому что пчелы от запаха тела могут вырваться из улья, и этот рой будет носиться по деревне, и бог его знает, как его поймать потом. На всякий случай она закрыла дверь, потому что ульем мог стать и дом. Такой большой улей, где будут много пчел жить. Им же все равно, большой улей или малый, они его обживут – главное, чтобы сверху не капало… Ну, эксперимент есть эксперимент – держу эти соты. Моя жена облачилась во всю защиту: перчатки, сетка… Две пчелы умудрились ее ужалить. Даже как-то нечестно – укус пчелы ведь обладает медицинскими свойствами… А меня – ни одна не ужалила. И комары тоже не трогают. И собаки, с которыми у меня сложные отношения. Один мой товарищ так сказал: «Сергей, знаешь, дело вот в чем: вибрации твоего организма таковы, что тебя все принимают за своего».

И вот я говорю своим ребятам: «Найдите мне такого – своего». Нашли. Яшу. Он занимался восточными какими-то вещами, учительствовал. Рассказывали, что он мог перемещаться из комнаты в комнату с помощью левитации. Но сам я этого не видел…

 

А.К. (вставая). Вообще-то я людям обещал, что будет рассказ о донецкой литературе… (Смех).

 

С.Ш. Я об этом и рассказываю. Имена и фамилии ни о чем не говорят. А я хочу технологию рассказать. Технологию погружения. Вот я расскажу, и вы поймете, о чем.

Второй человек был научный сотрудник ботанического сада. Энергетика его была такова, что когда он занимался выращиванием саженцев, он вторгался в их сущность и перекодировал. Об этом он сначала не знал, но потом обратили внимание, что результаты его работы всегда не соответствовали тому, чего от него ждали. Сейчас он работает где-то в Москве, в каком-то ботаническом саду.

И вот – два таких человека. Вышли на сцену. Это уже интересно. Они просто ходили. Я их просил говорить такие простые вещи, как «Здравствуйте», «До свидания», «Я тебя люблю», «Я тебя не люблю» — и уже было интересно.

А второй момент случился так. Я был в Москве, у своего товарища. Они с женой прожили уже 13 лет, а детей не было. А в такой ситуации что тебе посоветуют, то и делаешь. И вот ей предложили поучаствовать в неком хороводе – под Москвой, где-то в Серпухово, в деревне.  Единственное, о чем ее попросили: чтобы она, если ей захочется плакать, плакала, а если захочется смеяться – то смеялась бы. Чтобы не сдерживала себя.

Собрались. Зажгли огонь. Хоровод пошел, как по солнцу, с песнями, с прибаутками. Потом пошли по избам – разыгрывается такая театрализованная внезапность: из каждого дома берут по человеку либо вообще всю семью, в зависимости от того, как они реагируют. И финал: в догорающий костер бросают сушеный зверобой – и возникает красный дым, удивительный запах, и все что-то вспоминают, какие-то веселые нелепости, и представляется нечто такое, что только здесь может случиться. Все хохочут, веселятся в этом дыму. Потом бросают бересту – черный дым, потрясающий запах… Потом бросается белая хвоя – белый дым, а запах – космический!..

И вот, когда мы все это прожили, остались вопросы. Как работает эта система? Как девушка, которая 13 лет не могла стать мамой, становится ею, почему? Я потом случайно прочитал, в каком-то травнике, что зверобой способствует деторождению. Но там не написано, что дым. А как у нее это сработало?

А вот смотрите: когда мы пьем морковный сок, то усваивается той полезности, которая в нем находится, где-то 30-20%. Но если вы добавляете туда жир, то усваивается почти 100%. Аналогичная ситуация и с этими дымами. Казалось бы, возьми и сделай себе ингаляцию, надышись – усваивается 20-15%. Но когда ты в эмоциональном состоянии, в сопереживании всего происходящего, оно срабатывает, как этот жир.

Конечно, в своем спектакле мы не делали костер, потому что это все происходило в ДК Ленина, на сцене.  Конечно, и дым был не такой – дым был театральный. Но запах был реальный – цветы мы взяли в профилактории. Еще у нас была пластическая группа из театра оперы и балета (я тогда с ними дружил). И все это – пластика, энергетика, ароматы, цвет – приводилось в движение. А еще там, в ДК, была удивительная система подвалов, и мы там сделали комнату страха. Там, кроме цвета, запаха, звука, которые шли вместе с идущими, был еще внезапный топор… И когда зрители выходили, мы раздавали им кулечки с их седыми волосами. Конечно, это были не их волосы, но кто-то все же подходил к зеркалу и смотрел: где?  Бывалые театралы, которые видели много чего московского, и не только московского, спрашивали потом: «Сергей, а что это вообще было?»

Вот я хотел бы, чтобы литература и литературные клубы не просто называли какие-то имена и не просто создавали какие-то тексты, а пытались погрузить в такое художественное состояние.  Литература – как здравница.  Ты пришел не к психологу на прием и свое плохое настроение поменял на хорошее, а ты – излечился. Так было всегда, на протяжении всей истории человечества.

Вот, собственно говоря, для чего я все это рассказывал. Я хотел объяснить, что мы с Сергеем Зубаревым пытались материализовать, уходя из этого объединения, выходя на улицу, идя на квартиры…

 

Акт II.

Имена, письмена и то,

что больше жизни и смерти

 

А.К. Выступая в своем излюбленном жанре «Шаталов нон-стоп», выступающий сказал, что имена и фамилии ничего не значат. Но поскольку литература маркирована именами, то хотелось бы их знать, хотя бы некоторые, основные.  Скажем, кого из донецких авторов можно порекомендовать своему московскому другу, чтобы он убедился, что донецкая литература существует? Кто сейчас представляет донецкую литературу?

 

С.Ш. Конечно, Володя Рафеенко.  Олег Завязкин. Дело даже не в том, что они стали победителями «Русской премии (в разных номинациях: Олег – поэзия, Володя – крупная проза). Мне сложно об этих людях говорить, потому что было время в нашей с ними жизни, когда мы практически каждый день находились в интенсивном… жизнеобмене…

Конечно, Алексей Парщиков. Посмотрите на названия его стихов: «Жужелка», «Угольная элегия», «Славяногорск», «Красный Лиман»… Это его поэтическое освоение этих территорий. Мне довелось несколько раз с ним видеться: первый раз – когда провожали в последний путь Сережу Зубарева, и дважды – в Москве. Это наш донецкий Маларме.

Сережа Зубарев… Удивительный человек. Я с ним познакомился на излете его бытия. Он не выдержал, не смог себя уберечь. Сгорел.

Любое произведение – это всегда доказательство пространству о нашем родстве со звездами. Это – прежде всего. Существо, погруженное в житейский идиотизм, бытийно несостоятельно. Человек может состояться только через культуру, в каком-то крайнем порыве, в полете. Ты себя выбираешь как жертву. Впрочем, это я говорю задним числом – никто себя как жертву не выбирает. Кому сказать, что вот ты будешь жертвой на протяжении всей жизни? Да нет, я не согласен! Но это случилось. Это внутренний камертон аукнулся со звездным камертоном. Это он из тебя сотворил жертву, и как теперь выдержать это, бесстрашно пропуская через себя высокую энергию… Это практически невозможная жизнь.

Как определяется святой? Уже после смерти, по цвету костей. Желтые кости – не получился из тебя святой. Все вроде ты делал правильно, все ты делал честно – но не получилось. А вот серые кости – значит, божий огонь прожег тебя всего, прострелил через тебя, вызвал этот благодатный огонь, и его благодать передалась всем людям и принесла пользу. Точно так же и поэт.

Вот я прихожу к Сереже Зубареву… А перед этим, словно это какая-то тайна, он мне сказал шепотом, на ухо: «Приходи, я буду один…» Наверное, потому, что один он не бывал – всегда кто-то приходил.

И вот я прихожу. Стучусь. Никто не открывает. Но он же меня пригласил? Стучусь. Слышу – кто-то там живет, за дверью, но дверь не открывает. Может, он кайфует оттого, что кто-то стучится, когда никто не должен стучаться? А может, он еще не осознал, что это я пришел?..

Вдруг открывает. С бокалом вина.

 

Невыразимая печаль

Открыла два огромных глаза,

Цветочная проснулась ваза

И выплеснула свой хрусталь.

 

Вся комната напоена

Истомой – сладкое лекарство!

Такое маленькое царство

Так много поглотило сна.

 

Немного красного вина,

Немного солнечного мая –

И, тоненький бисквит ломая,

Тончайших пальцев белизна.

 

И говорит: «Че ты там стоишь-то?» Я ему: «Ты же читаешь!» Он: «Ну, заходи». Захожу. Пустая комната. Он убрал все, даже стол. Разложил на полу книги – любимые свои стихи, и к каждому стихотворению поставил рюмочку, стаканчик, чашечку, вазочку. Подходит, читает стихотворение – «Хорошо!» — и пьет с этим автором, и вот так по кругу… А вот его стихотворение:

 

Среди обезглавленных манекенов,

белых стен и холодных зеркал

ты – единственная,

у кого теплые руки,

взволнованные губы,

влажные глаза

и совсем нет вечернего платья…

 

Сергей Зубарев – это был театр, в его уличном варианте, соединенный с природой, с природными вибрациями, некая медитация на тему всего, что я вижу и с чем не хочу расстаться, но я с этим расстаюсь…

А вот Наташа Хаткина. Удивительное явление в нашем миру донецком. Она не была так задействована в московском тусовочном мире, как Парщиков, но она была для нас носителем того всего, что происходило там. Она была как протуберанец – отрываясь от солнца, врывалась в нашу жизнь. Я очень люблю монолог из ее стихотворной пьесы, которую она потеряла…

 

Последний знаменосец войск

любви — нет счета посрамленным

поруганным ее знаменам.

Вот — желтый, как церковный воск —

до ручки довели, больной! —

стою на бывшем поле бранном.

В полотнище испачканном и драном

играет ветер надо мной.

 

Кто скажет мне — какого цвета шелк?

Я позабыл — какое имя нити

обвисшие скрепляли. Извините,

я все забыл. Мне только б не умолк

в груди моей чудесных чувств сверчок,

пускай молчит в ответ душа чужая.

Я дождик. Что до сбора урожая,

то я устал — и боле ни при чем.

 

Кто был наш враг? Кто вызвал нас на бой?

С кем я стоял спина к спине у мачты?

По вздохам — девочка,

по синтаксису — мальчик,

кто сам я? Одичалая любовь

не помнит. Ладно, не жалей.

Я под рубашкой спрячу знамя —

так безопасней: можно слиться с вами.

И так, наверное, теплей.

 

Я пел любовь. И по сей день пою.

Но где музыка полковая в трубах?

Один остался я среди безлюбых,

не победил и не погиб в бою.

Не сеятель я больше и не жнец,

и не строитель оборонных башен.

Один остался я, и вид мой страшен.

Последний знаменосец — не боец.

 

Эти люди были очень близки между собой. Не просто «здравствуй – до свидания», «как дела – что прочитал». Мы бывали в домах друг у друга, мы какое-то время в этих домах жили. Мы ездили куда-нибудь вместе. Даже не договариваясь – случайно оказывались в одном поезде, в одном вагоне… Это был круг семьи

 

А.К. Что же их объединяет? И вообще всех донецких авторов?  Есть ли какие-нибудь общие особенности донецкой литературы?

 

С.Ш.  Степь. Человек в степи. В общем-то, он беззащитен. Нет гор, нет леса. Когда степной человек сталкивается с какой-то опасностью, у него нет никакой защиты, кроме собственной персоны. И тогда включаются внутренние энергетические потоки, которые позволяли (были такие случаи) при встрече с врагами обращать их в бегство. Вроде ничего не предпринимали, и вооружены одинаковы, но почему-то происходила деморализация врага.

Второе – подземелья, в которых добывается уголь. Человек идет на работу, и неизвестно, вернется он или нет. Смерть не где-то там, за горизонтом, а она рядом. Смерть как сестра, вот она. И эта ежедневная медитация на тему смерти приводит к тому, что отношение к ней меняется.

Мне говорили: так у вас же мало шахтеров. Это не важно, сколько их. Каждый из них – носитель этой ментальности. Он – как озон, возникающий при разрыве молнии, при встрече со смертью и жизнью. Он заражает нас всех – мы все заражены этим, мы все в этом состоянии находимся. И поэтому через каждого из нас идет эта трансляция неизбежности и «бежности», смерти и жизни, потому что все мы, живущие на этой территории, постоянно находимся на этой границе – в этом рассоле энергетическом.

Откройте того же Парщикова: «В подземелье златом, где позируют снам мертвецы, предвещая погибель, боясь разминуться при встрече…» — и вы ощутите этот аромат… Аромат того, что больше, чем жизнь и смерть. Вы спросите: а что может быть больше жизни и смерти? Давайте каждый себе сам ответит на этот вопрос.

 

А. Чушков. Я б другое спросил: чувствует ли автор свою ответственность за происходящее?

 

С.Ш. Ребята, все, что с нами происходит, это результат нашего образования. Это уровень нашей культуры. Бессердечной культуры. Бессердечного образования. И бессердечных людей, которые нами управляют. Вот всё, что я могу сказать.

 

О. Миннуллин. Прочитайте что-нибудь свое.

 

С.Ш. Для меня очень важен момент гибели реальности. Взрыв, который случился вследствие каких-то моих поступков или в результате какого-то соединения, или я просто попал в какую-то точку, где соединилось солнце, я, еще кто-то, еще что-то… И для меня степень повреждения реальности очень важна. Чем ее меньше, тем интереснее. Лично для меня. И потом, когда я начинаю инвентаризацию гибели, то получается как бы сложно – много разных технологий приходится применить, чтобы выразить состояние взрыва…

 

Просто так,

словно я тебя встретил случайно,

словно дождь нас смывал с мостовой

просто так,

мимоходом.

Словно с якоря снялся корабль,

на котором тебя я умчал бы,

конечно…

 

Это будет, наверное, в среду,

в полчетвёртого у магазина,

где продают дирижабли и средства от пустоты.

Ты шепнёшь мне:

– Да? А куда?

Я спрошу тогда:

– Что же нужно тебе?

Ради бога, скажи мне, что нужно?

– Ах, не знаю, – ответишь ты мне, –

может быть, то, что ты обронил

просто так,

мимоходом…

 

Задыхаясь от страха,

что встречу тебя

в этой летней ночи,

в утомительно теплой воде,

где непристойная луна стоит за окном, словно

труп,

словно страшная правда

о нас,

словно берег,

чье имя забыто.

 

Когда кофе мелю,

когда надеваю плащ,

постоянно шепчу,

постоянно держу в голове это твоё:

– А куда?..

 

А почём я знаю куда?!

 

Есть ли место такое, где бы я был близок тебе,

как дерево дереву,

где бы я перелился в тебя без остатка

и стал бы, как вода – водой?

 

Просто так.

Словно случайно.

Словно в дождь.

(Аплодисменты.)

 

 

Акт III.

Огонек в степи

 

А.К. А теперь, если вы получили какие-то впечатления, если у вас возникли какие-то мысли и соображения по поводу услышанного, пожалуйста, не скрывайте их.

 

Александр Чушков. Очень понравилось. Вроде ничего конкретного (смех), но мысли высказаны очень положительные. И про партсобрания, и про «галочку». Чем отличался «Кораблевник»? Это было что-то живое, там творилась какая-то мистерия. И был «Союз писателей», который непонятно чем занимался. А теперь, когда мы пришли сюда, нам надо не утратить живое и обрести что-то конструктивное. Творческие личности склонны к творческому бардаку. А у бюрократии есть механизмы, которые могут производить конструктив, но нет живого, которое бы побуждало к созиданию. Вот если бы соединить живое и механическое, творческое и бюрократическое, то, возможно, из всей той руды, которую вы, Сан Саныч, собирали все эти годы, мы выплавим новую донецкую идентичность.

 

Иван Ревяков. А ты не боишься получить вдохновенного бюрократа? (Смех.)

 

А.Ч. Надо пройти между Сциллой и Харибдой. Одиссей смог пройти, значит и мы должны.

 

Светлана Белоконь. Мне кажется, это замечательная идея – объединить формат и неформат. Тогда союз писателей будет действительно Союзом Писателей.

 

Иван Ревяков. Я опоздал, но, много лет зная Сергея Анатольевича, не сомневаюсь, что его спектакль был, как всегда, великолепен.

 

Ирина Бауэр. К Сергею я отношусь трепетно. С большим уважением и, я бы сказала, с творческой любовью. Я считаю, что это знаковая фигура.

 

Валентина Тарасенко. Лучшего возобновления «Кораблевника» я не могла представить. Это была целая феерия, театр…

 

Ксения Першина. Я очень рада, что возобновились наши встречи. Когда я сообщала об этом всем, включая наших «эмигрантов», люди настолько тепло реагировали, словно их это согрело – словно для них зажегся огонек…

Лекция замечательна, несмотря на то, что она регламентирована ничем, ни сюжетом, ни тематикой…

 

С.Ш. Это умышленно!

 

А.К. Было бы странно, если бы было иначе.

 

К.П.  Какие мысли возникли… Во-первых, я тоже отреагировала на блог о гуманитарной стратегии государства. Задумалась над этим (но не впервые, конечно). Донецкая литература всегда была встроена в литературный процесс, отражала все его черты, свойственные тому или иному времени (в 50-е, 60-е и т.д.).  Но, кроме того, она также отражала вековое, еще со времен, наверное, Державина и Пушкина, умонастроение русской интеллигенции: «Всё не так, ребята…» Так или иначе, это выражается подспудно, и не только в гражданской лирике, определяя особенность нашей культуры.  И нужно осознать, что самыми лучшими творческими порывами мы разрушали и постоянно этим занимались. Это похоже на инстинкт самоистребления. И обвинить человека нельзя в этом – он действует искренне, особенно если это творческий человек. Но сейчас, мне кажется, уникальный исторический момент, когда мы можем своим творчеством, именно сейчас, найти те пути, где мы будем строить, созидать. Мне кажется, это вызов времени.

Сейчас я немного отвлекусь, но это в продолжение высказанной мысли. Когда я слушаю людей из Донбасса (не когда они в быту общаются, а когда им нужно какой-то связный текст высказать), то почти всегда проявляется, на всех уровнях, какое-то особое донецкое косноязычие. Меня это всегда расстраивало, жутко. Ну почему так? Ну что это? Но постепенно возникло понимание, что, возможно, это лакуны, это незастроенность нашего языкового пространства, которое притягивает новое слово. Там, где застроено, нового не построишь. Такое ощущение, что наша языковая культура требует слова, и как-то это оправдалось исторически сейчас. Я вижу, что мы сейчас в авангарде перемен, и думаю, что это относится и к литературному процессу. Может, поэтому донецкий журнал называется «Дикое поле». Дикое поле – это вечная колыбель. А теперь мы стали колыбелью во всех смыслах – и революции, и всего остального. И я верю, что мы можем сказать это слово.

Мы сейчас говорили о донецких поэтах, которые потом встроились в общую систему – стали московскими поэтами, как Парщиков, например.  Мы можем знать, что он здесь жил, учился, мы можем определить, что он из Донецка, по тому, что мы встречаем в его стихах уголь, жужелку… но это московский поэт. Это я к чему веду: мне кажется, перед донецкой литературой не стоит задача родить каких-то особенно одаренных поэтов, которые бы встроились в основной поток литературного течения. Мне кажется, что мы могли бы существовать, например, как сибирский панк, который не встроен в общий поток. Это отдельное явление – как параллельная реальность. Я думаю, что у нас есть все предпосылки, чтобы стать такой параллельной реальностью.

 

Олег Миннуллин. Я хочу подхватить две мысли Ксении.

Первая – это по поводу огонька, который зажегся. Действительно, многие хотели приехать, но по разным причинам не смогли. Это действительно маяк, который ведет, и хорошо, что мы его зажгли в очередной раз. Это вселяет веру в творческие силы.

Вторая – что мы собрались в Союзе писателей. Честно говоря, мои физические ощущения не очень хорошие… (смех). Но, с другой стороны, я смотрю на обстановку: хоть стулья и стоят рядами, но книжки сложены в кучу (смех), и на стене висит тремпель… (смех, шум). Слом формата присутствует.

Прошлый сезон мы заканчивали скандальным выступлением киевской поэтессы. Новый сезон начался иначе. Сегодня совсем другая атмосфера – домашняя, благожелательная… но какая-то ретроспективная, мемуарная… Мы вспоминаем, поколение постарше подводит итоги. Может, это уже начало сбора плодов…  Не знаю, у меня от этого места мороз по коже… (смех). Ощущение бронзовения…

Еще я хочу назвать имена, которые должны звучать на встрече, посвященной донецкой литературе: это Вячеслав Верховский, наш живой классик, и Дмитрий Трибушный, у которого есть замечательные стихи – на злобу дня, но не однодневные.

И в завершение я хочу прочитать стихотворение Петра Свенцицкого:

 

Куди не підеш – все зима,

Куди не вийдеш – вітер, вітер.

Майбутнього, мабуть, нема,

І за минулим – не жаліти.

Якщо і жив – то жив дарма,

Якщо не жив – не треба жити.

Куди не вийдеш – все зима,

Куди не підеш – вітер, вітер…

 

(Аплодисменты).

 

Алексей Куралех. Я опоздал, причем сильно опоздал, но мне захотелось, хотя бы ненадолго, заглянуть на огонек… Я зашел и не пожалел.

Не так давно в интернете, среди прочих материалов, я встретил описание нашего края одной из наших писательниц, от которого у меня до сих пор как-то неуютно на душе. А сегодня я послушал, как о нашей земле говорил Сережа. Он ничего такого особого не сказал – сказал про степь, про шахты, про шахтеров, которые спускаются под землю, но я почувствовал за этим любовь, добро и какое-то светлое отношение к людям, которые нас окружают. Я внутренне этому порадовался, и мне бы хотелось, чтобы и на наших посиделках, и в творчестве было ощущение тепла, любви и добра, несмотря на окружающую обстановку. Без этого, мне кажется, ни творчество, ни жизнь не могут дальше существовать.

 

Алена (психолог). Мне было очень интересно услышать про ваш театр, представляющий возвращение к своему первоначальному значению – прохождению людей к катарсису через свои эмоции. Изначально театр ведь и существовал как способ решать свои проблемы. И было бы хорошо вернуться именно к такому пониманию театра.

 

Василий Толстоус. Я впервые у вас. Перед тем, как идти сюда, я позвонил И.М. Черниченко, спросил, стоит ли идти. Она ответила: конечно, стоит; увидишь большого человека с большим IQ, и он тебя не разочарует.

Недавно я был на литературном представлении Андрея Грязова, получил тоже сильное впечатление. Но там была подготовленная композиция, а здесь я видел чистую импровизацию – это большого стоит.

Я принадлежу к несколько другому кругу, но наш круг соприкасается с вашим – четырьмя человеками: это Авцен, Верховский, Морозова и Буратынская. Переписываюсь с Лаврентьевой.

Спасибо, было здорово.

 

А.К. Спасибо, что вы пришли и назвали эти имена…

 

Здесь нужна ремарка, которая бы поясняла, что рассказ о магическом театре происходит в таком же или подобном театре.  Может, не все знают, что называемые имена и понятия имеют свойство невидимо материализоваться. Упомянутые два круга, разделенные во времени, но совпавшие в пространстве, незримо проявили двоящуюся бытийную экспозицию:

- там, где сорок лет назад сидел Владимир Авцен, сейчас сидит его сын – Алексей Куралех;

- рядом с ним, на месте Петра Свенцицкого, расположился Олег Миннуллин, который по необъяснимой, но теперь, кажется, уже понятной причине, ощутимой до мороза на спине, вдруг пожелал озвучить стихи того, чье место он занял;

- у сцены, где когда-то паясничал единожды попавший в тот круг Сергей Зубарев, сейчас актерствует его приятель и продолжатель Сергей Шаталов;

- а на месте руководительницы лито Елены Фоминичны Лаврентьевой – тот, кто когда-то сидел вон в том углу…

Нет сомнения, что и другие пришедшие тоже с кем-то совпали, и не только пространственно, но и сущностно, подпитавшись чьей-то энергией, озарившись чьей-то мыслью.

Два круга замкнулись на некоторое время в двойной хоровод, и время, уклонившись, потекло по кругу…

 

А.К.  «Времена не выбирают – в них живут и умирают». Нам досталось – такое. Не самое худшее. Как мы им распорядимся – зависит от нас самих. Надо просто делать свои дела.

 

Кораблевник, 1992-2019 Creative Commons License
Для связи: ak@korablevnik.org.ru