Posts Tagged ‘Светлана Белоконь’

Алексей КУРАЛЕХ: пьеса «Концерт №23 для фортепиано с оркестром» (19.IX.2018)

КОРАБЛЁВНИК: ДРАМА В СТЕНАХ ФАКУЛЬТЕТАВ среду, 19 сентября, на филологическом факультете ДонНУ состоялся очередной Кораблёвник — встреча вольного филологического общества под руководством профессора Александра Александровича Кораблёва.Своим творчеством поделился донецкий драматург Алексей Куралех. Автор уже преуспел на поприще писателя, победив в конкурсе новой драматургии «РЕМАРКА». Сегодня он представил слушателям свою одноактную пьесу под названием «Концерт №23 для фортепиано с оркестром», над которой работал восемь месяцев.

Автор поведал о насыщенной жизни главных героев. Среди них – Иосиф (да, тот самый Сталин, культовая личность Советского Союза), Мария, Кеке и Надежда.

Пьеса получилась своеобразной и взбудоражила слушателей. Кому-то она показалась гениальной, а кто-то её не понял – молодое поколение отметило, что хотело бы услышать нечто более «современное, актуальное и сложное». Тем не менее, многие ценители литературы пришли в восторг! Александр Александрович подчеркнул, что сценическая реализация «Концерта №23 для фортепиано с оркестром» окончательно бы раскрыла произведение и добавила ему глубины.

Алина Сидорова

Фото: Екатерина Московченко

См.:  https://vk.com/fcl_phil

ВТОРАЯ НАВИГАЦИЯ (13.XII.2016)

НАВИГАЦИЯ

в океане современной словесности

 

Продолжаем прояснить наши читательские горизонты.

 

ВТОРАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

13 декабря 2016 года

 

Как это было:

  • каждый участник представлял творчество одного современного поэта в течение 5-6 минут, не называя фамилии;
  • последовательность выступающих определял случай;
  • тайными голосами были избраны авторы, которые произвели наибольшее впечатление.

I. Юрий Казарин (А. Кораблев) – 38

II. Семен Кирсанов (С. Шаталов) – 28

III-IV. Олег Чухонцев (О. Миннуллин) – 11

III-IV. Анна Герасимова (К. Першина) – 11

V-VI. Екатерина Сокрута (Ю. Мавродий) – 9

V-VI. Мария Шахтимир (В. Теркулов) – 9

VII. Елена Фанайлова (М. Панчехина) – 8

VIII. Ольга Гуральник (С. Белоконь)

 

Прозвучавшие тексты:

 

Юрий КАЗАРИН (1955, Екатеринбург):

 

***
Попробуй птичье говорение
устами мертвыми вполне —
вода расставит ударение,
как восемь камешков на дне
ручья, мышления, течения,
небес, колеблющихся в ряд,
когда молчанье и мученье,
обнявшись в сердце, в горле спят…

Так только птицы говорят.

 

***
Деревья шли, деревья шли,
не вынимаясь из земли,
и сквозь себя на мир смотрели,
и обнимались, и летели
вперед, а виделось — назад,
сквозь свой последний листопад.
И только дождь стоял, как сад…

И только дождь стоял, как сад.

 

***
Плачешь во сне. Во сне,
прямо во мне, на дне
бездны моей. До дна —
ни одного окна.
Я хорошо живу:
небо ношу в груди,
мягко обут в траву,
тесно одет в дожди.
Скоро примерю снег —
вьюги скользит петля.
Все еще человек.
Или уже земля…

 

***

Бог иногда ночует в яблоке. Червячком.

Этого не увидишь серым сухим зрачком.

Только зелёным, сладким, синим и золотым,

чтобы в живую мякоть взял его горький дым —

и поносил по ветру, в дырах и в облаках,

где, обнимая яблоко, ангелы скажут: “Ах!”

Где ты ещё летаешь мальчиком в полусне,

слыша, как чьё-то сердце дятлом стучит в сосне.

 

***

Где очень больно, там светло,

а здесь темно и небывало.

Я спал и думал: всё прошло,

а оказалось — всё пропало.

 

Удушье снов, удушье слёз —

до немоты и полной муки

произносить большой мороз

и в нем клубящиеся звуки.

 

У этой музыки твои

зрачки сиреневые… Боже,

и ледяные соловьи

без оперения и кожи…

 

***

Допили водочку — и ладно,
посмотришь в небо, как в окно:
а где же бог?.. Здесь так прохладно —
Его так много, что темно.
Все, что безвидно, стало взглядом,
и время высохло во рту.
И новый дом под листопадом
переоделся в пустоту.
И на крыльце белеет кружка,
и небо смотрит, как в окно.
Сосновая гуляет стружка —
шумит янтарное руно.

 

***

 

Но наш язык — изнанка тишины

ворсистая, где нити сплетены

и стянуты в узлы — и, золотая,

она молчит, сама себя глотая.

Ей кажется, что воздух не звучит,

но воздух — слух, дыхание и стыд

за сказанное без тоски и смысла —

так замкнутая кровь в тебе провисла.

Так петли гласных и согласных нить

безгласны, бесконечны, несогласны.

И можно только богом говорить

или уста разъятые зашить —

и паузы твои, как песнь, прекрасны.

 

***

 

Большой бессоннице в угоду

ты выйдешь в сад обнять погоду,

и звёзды пьют тебя, как воду,

и голос твой, и мысль, и слух, —

вдувая горькую свободу

в неуловимый вольной дух.

 

============================

Семен КИРСАНОВ (1906 – 1972):

 

ХУДОЖНИК

 

Художник — этакий чудак,
но явно с дарованьем,
снимает нежилой чердак
в домишке деревянном.

 

Стропила ветхи и черны
в отрепьях паутины,
а поздней ночью у стены
шуршат его картины.

 

Картины странного письма
шуршат, не затихая:
— Ты кто такая? — Я сама
не знаю, кто такая…

 

Меня и даром не продашь,
как «Поле на рассвете».
Я не портрет, я не пейзаж,
но я живу на свете.

 

Другая застонала: — Нет,
ты все же чем-то «Поле»,
а я абстрактна, я портрет
неутолимой боли…

 

А третья: — Это все одно,
портреты или виды.
Вот я — пятно, но я пятно
на сердце, от обиды.

 

Четвертая: — Пусть обо мне
твердят, что безыдейна.
Но я пейзаж души во сне,
во сне без сновиденья.

 

И пятая: — Кто любит сны,
меня же тянет к спектру,
и я — любовь голубизны
к оранжевому цвету.

 

Шестая: — Вряд ли мы поймем,
что из-под кисти выйдет,
зато меня в себе самом
всю ночь художник видит.

 

Я в нем живу, я в нем свечусь,
мне то легко, то трудно
от красками плывущих чувств,
хотя я холст без грунта.

 

Его задумчивых минут
ничем я не нарушу, —
пусть он сидит, глазами внутрь
в свою цветную душу.

 

ИЮНЬСКАЯ БАЛЛАДА

День ещё не самый длинный,
длинный день в году.
Как кувшин
из белой глины,
свет стоит в саду.

А в кувшин
из белой глины
вставлена сирень
в день ещё не самый длинный,
длинный
летний
день.

На реке поют
сирены,
и весь день в саду
держит лиру
куст сирени,
как Орфей в аду.

Ад заслушался,
он замер,
ад присел на пень,
спит
с открытыми глазами
Эвридики тень.

День кончается
не скоро,
вьётся рой в саду
с комариной
Терпсихорой,
как балет на льду.

А в кувшин
из белой глины
сыплется сирень
в день ещё не самый длинный,
длинный
летний
день.

 

СТРОКИ В СКОБКАХ
Жил-был — я.
(Стоит ли об этом?)
Шторм бил в мол.
(Молод был и мил…)
В порт плыл флот.
(С выигрышным билетом
жил-был я.)
Помнится, что жил.

Зной, дождь, гром.
(Мокрые бульвары…)
Ночь. Свет глаз.
(Локон у плеча…)
Шли всю ночь.
(Листья обрывали…)
«Мы», «ты», «я»
нежно лепеча.

Знал соль слез
(Пустоту постели…)
Ночь без сна
(Сердце без тепла) —
гас, как газ,
город опустелый.
(Взгляд без глаз,
окна без стекла).

Где ж тот снег?
(Как скользили лыжи!)
Где ж тот пляж?
(С золотым песком!)
Где тот лес?
(С шепотом — «поближе».)
Где тот дождь?
(«Вместе, босиком!»)

Встань. Сбрось сон.
(Не смотри, не надо…)
Сон не жизнь.
(Снилось и забыл).
Сон как мох
в древних колоннадах.
(Жил-был я…)
Вспомнилось, что жил.
===========================

Олег ЧУХОНЦЕВ (1938, Москва):

 

***

и дверь впотьмах привычную толкнул,
а там и свет чужой, и странный гул —
куда я? где? — и с дикою догадкой
застолье оглядел невдалеке,
попятился — и щелкнуло в замке.
И вот стою. И ручка под лопаткой.

А рядом шум, и гости за столом.
И подошел отец, сказал: — Пойдем.
Сюда, куда пришел, не опоздаешь.
Здесь все свои.- И место указал.
— Но ты же умер! — я ему сказал.
А он: — Не говори, чего не знаешь.

Он сел, и я окинул стол с вином,
где круглый лук сочился в заливном
и маслянился мозговой горошек,
и мысль пронзила: это скорбный сход,
когда я увидал блины и мед
и холодец из поросячьих ножек.

Они сидели как одна семья,
в одних летах отцы и сыновья,
и я узнал их, внове узнавая,
и вздрогнул, и стакан застыл в руке:
я мать свою увидел в уголке,
она мне улыбнулась как живая.

В углу, с железной миской, как всегда,
она сидела, странно молода,
и улыбалась про себя, но пятна
в подглазьях проступали все ясней,
как будто жить грозило ей — а ей
так не хотелось уходить обратно.

И я сказал: — Не ты со мной сейчас,
не вы со мной, но помысел о вас.
Но я приду — и ты, отец, вернешься
под этот свет, и ты вернешься, мать!
— Не говори, чего не можешь знать,-
услышал я,- узнаешь — содрогнешься.

И встали все, подняв на посошок.
И я хотел подняться, но не мог.
Хотел, хотел — но двери распахнулись,
как в лифте, распахнулись и сошлись,
и то ли вниз куда-то, то ли ввысь,
быстрей, быстрей — и слезы навернулись.

И всех как смыло. Всех до одного.
Глаза поднял — а рядом никого,
ни матери с отцом, ни поминанья,
лишь я один, да жизнь моя при мне,
да острый холодок на самом дне —
сознанье смерти или смерть сознанья.

И прожитому я подвел черту,
жизнь разделив на эту и на ту,
и полужизни опыт подытожил:
та жизнь была беспечна и легка,
легка, беспечна, молода, горька,
а этой жизни я еще не прожил.

 

1975

 

***

А зима весьма, говорят, весьма…

Побежали мышки с полей в дома,

притаились кошки на их пути,

схоронились блошки у них в шерсти:

стужно, страшно!..

А в подполье спрятался старый кот,

Он с мышами крут, он воротит рот,

Не хочу , мол, морду марать в крови,

Ты мне лучше, мыль, блоху излови

Иззудила тварь, но не будь я кот,

Я на зуб ее, хай в кишках живет!

Чтоб ей тошно!

А у дома пес на цепи лежит,

он лежит, и шерсть у него дрожит,

потому что враг его — старый кот,

кто в дому, но сам по себе живет,

но не будь я пес, говорит он, хвост

задеру коту, хай орет прохвост,

чай, не барин.

А хозяин двух бутылей промеж

Третью начал, а рядом созрел мятеж

Пес решил из мести кота известь,

Кот решил блоху вместе с мышью съесть,

А о чем решили блоха и мышь

Борода хозяина знает лишь,

Да не скажет.

И мужик мозгует о том о сем,

В бороде почесывая ногтем.

То ли вошь, родная сестра блохи,

То ли мысль – свояченица чепухи,

Зудят бороду и не йдут с ума,

А зима, думал он, весьма

И сугубо.

2015

 

====================================

Анна ГЕРАСИМОВА (УМКА) (1961, Москва):

 

***

Я вижу сверкающий лед
И острых отрогов оскалы
Вот наш небольшой самолет
Упал и разбился о скалы
А я ничего не боюсь
Мне нечего больше бояться
И если сейчас разобьюсь,
Все ангелы будут смеяться

***

Губительно литература
Корежит женский индивид.
Когда я не пишу — я дура.
Когда пишу — я инвалид.

Болит шальная поясница,
Пируют мыши в голове…
Усну ль — опять футбол приснится,
Хоккей и завтрак на траве.

 

***

У женщины-писателя бывает
Короткая, но длинная пора:
Весь день болтаешься, как ручка от трамвая,
И лучезарны вечера.

Сидишь, глядишь, как милый ест картошку,
Молчишь, лицо ладонью подперев,
И думаешь: а ну его в лукошко!
Вот канарейку выпущу в окошко —
Пускай летает, желтая, как лев.

 

***

Бега балерин и лошадок
Срисуй нам, художник Дега!
Как приступ отчаянья сладок,
Как жизнь через силу сладка!
Мой дядя до женщин был падок,
Именье пустил с молотка.
Ты лучше меня на порядок —
Купи мне бананов с лотка.

 

* * *

Не хочу быть столбовою дворянкой,
Не горжусь я славой мирскою,
Не хочу быть ни Умкой, ни Янкой,
А хочу быть травою морскою.

Оттого я тоскую и скучаю,
Что хочу быть корочкой хлебной,
Или чашкой горячего чаю,
Или маленькой таблеткой целебной.

И не знать ничего ни о свободе,
Ни о буковочках, ни о фрилаве,
Ни о разнице меж соулом и боди,
Ни о Боге, ни о сне, ни о яви,

Чтобы было меня настолько мало,
Чтобы мысли даже не возникало.

ПРО ЛЮБОВЬ, ПОЖАЛУЙСТА 

У Пьеро с Буратиной прекрасные отношения:
Друг для друга готовы терпеть лишения,
Вместе плакать и вместе пить.
А еще вот если бы не Мальвина,
Жить бы стало бы легче наполовину,
Просто стало бы легче жить.

А Мальвина крутит хвостом, чертовка:
Послала бы обоих, да ей неловко —
Все же целая жизнь прошла,
Хоть не нажили ни ключа дверного,
Ни двора завалящего проходного,
Ни осинового кола.

Буратино ей нравится как мужчина,
А Пьеро — не очень, и в чем причина,
Не понять даже ей самой.
Был еще Арлекин, шутовская морда,
Долго злился, скулил — и свалил из города,
А Мальвину не взял с собой.

Да и ладно, не очень-то и хотелось.
Прижилась ведь как-то же, притерпелась,
Ну, уехал, и черт с тобой.
Как ни выйдешь с пуделем Артемоном
Посидеть на лавочке под балконом —
Поздоровается любой.

Только эти черти уже задрали.
Как-то раз с Колпаком от Пьеро удрали,
Чисто в шутку, выпив бидон вина —
Так Пьеро затеял целую свару
И кричал полицейскому комиссару,
Что сбежала его жена.

А тому нипочем, деревянной сволочи,
Разве лишь иногда ухмыльнется молча,
Волю дав осиновой пятерне —
И обратно носом уткнется в кружку.
Я себе нашел, говорит, подружку,
И она, говорит, в вине.

А Пьеро, представьте, это не нравится.
Он-то знает, кто у нас тут красавица,
Не согласен — значит, козел.
И когда опьяненье сильнее лени,
Неизменно падает на колени
И пытается целовать подол.

Так и водят они хоровод привычный —
Деревянная кукла и две тряпичных,
Позабыли страшного с бородой.
Мы о них зачем-то все больше знаем,
И несется кругами с веселым лаем
Черный пудель, почти седой.

 

***

Говорит Буратино в лесу деревьям:
Не гоните меня, я гонец из Пизы
Я же свой, я только кажусь евреем,
Я совсем деревянный сверху и снизу.

Запустите в меня свой бессонный шепот
Пропустите в свой бессловесный опыт

Я совсем безвредный, даже полезный,
А мой нос похож не на дятла стук ли?
Пропустите меня, ведь я не железный!
И деревья молча сказали кукле:

(кивают)

 

***

Когда выключается тело
Включается голова
Душа достигла предела
За коим уже мертва

Но не выходи из дому
И не совершай полет
Не думай впадая в кому
Что кома тебя спасет

Последний листок осенний
Лежит на земле пластом
Не будет тебе спасенья
Ни в этом мире, ни в том.

 

***

Здравствуй, русский воздух! Ты тяжел.
Ты меня ребеночком нашел.

Я тобой пропитана насквозь.
Убегу куда-то на авось,

Наобум, на шару, налегке, —
Ты лежишь, как туча, вдалеке

И меня, с пустой моей сумой,
Тащишь на веревочке домой.

 

=====================================

Екатерина СОКРУТА (1982, Донецк – Москва):

 

ЗАБОЛЕЛ

 

Так ломает, как будто снова Он месит глину
и лепит меня по-новому, без углов.
Сегодня смотрела зеркало — как картину
и видела Сад Его в глубине зрачков.
И я там была веселой,довольной звонкой
и незачем вовсе микстурами портить бред.
По мне, иногда полезна такая ломка.
Она очищает получше житейких бед.

 

РАЗЛУЧНОЕ

 

К сентябрю я сделаюсь анонимом. В октябре — исчезну за горизонтом. Пропадай, интернет со своим анлимом. ICQ, телефоны — издержки понта. Надоело, ей-Богу. Какие шансы, что еще удастся, и что — удастся? В мелодраме главное — не романсы. В мелодраме главное — улыбаться, много плакать, почаще кричать «доколе?» — беспрестанно болтать — ни о чем, но с жаром. Человек- испытатель фантомной боли. Расставайтесь почаще с привычным жанром. Не могу не признать свое вдохновение, не могу отличить его от беды. Но надеюсь выйти из окружения окружающей насмерть меня среды. Города, где пустует почтовый ящик. Затеряться — на то есть свои резоны. Разделю всех прежних на настоящих. Отвести глаза от моей персоны — лучший способ сделать большой подарок.. До свидания. Право же, честь имею. Растворяясь в тенях переулков старых — Восхищаюсь. Радуюсь. Не жалею..

 

СЕРДИТЫЕ МОЛОДЫЕ ЛЮДИ

 

Люди нового поколения. Золотая волна.
Непонятно, что чудится в нахальных очах.
С одинаковой частотой «Да пошел ты на»…
И «я считаю, что постмодернизм зачах».

Из них можно выжать все, если сжать им сроки.
Они любят судить о поэтах и подлецах.
Хорошо воспитаны как на высоких,
Так и на искусно завышенных образцах.

Много читают. С ними устанешь спорить.
Цитируют Библию, Достоевского, Джи Эф Кей.
Еще больше пьют. К утру выпивают море.
И становятся только злее и веселей.

Верят во всякую чушь вроде вечных истин.
Не согласишься — голову оторвут.
Ищут любовь, трагедию, смысл жизни.
Говорят, что не ищут — и, как обычно, врут.

 

СНЕГ И ГРОХОТ

 

А первый снег упал второго ноября. Присыпал страхи. Притрусил сомненья. Он шел всю ночь, и, честно говоря, уже к утру сошел за избавленье. Шел снег — попыткой чистого листа, скрипел фонарь, вились на землю нити, снег пел в ночи симфонией куста, скамейки, шага, перечня событий. Он врачевал ожоги черных луж, он бинтовал тропинки и аптеки, с оконных глаз стирал угар и тушь, и остужал у памятников веки.

Костры чадили. Месяц был жесток. Осколками оскалились витрины, бордюра длинный черный кровосток, вел перечень утрат до середины, спала в руинах новая страна, истории которой я не знаю – и только снег шел, невзирая на, и таял над военными кострами. А жизнь на переломе – просто боль истории, мир вывихнул колено и рухнул всем столпом на нас с тобой — мы оказались в будущем мгновенно. Смесь вирусов, предчувствие войны припишут нам в две тысячи девятом — нечаянным свидетелям страны, насмешникам, наемникам, солдатам. Мы — стихоплеты лучшей из эпох, мы — очевидцы нового закона, из наших слов, окурков, дней, сапог и сложится печать Армагеддона.

Век-беспризорник бродит по камням растрепанным, неузнанным, босым.
Век пишет по семи святым церквям, что все его апостолы – лжецы.

Седеет год — простуженный, уставший.
Грохочет ночь.
Сбоит теплообмен.
Снег.
Масло.
Холст.
Весь Питер Брейгель-старший —
С поправкой на эпоху перемен.

 

ГАРМОНИЧНО-ВЕСЕННЕЕ

 

Сердце бьется в таком джаз-ен-блюз, безотказном ритме,
Ему подпевают все улицы и дома,
и вторит Синатра: «Hello, my dear! Its me!»
И кажется, я уже не сойду с ума —
не этой зимой. Она кончилась — мы остались,
Печально, что врозь — но живы, а так важней.
И так хорошо: тянулись, но не сорвались.
Стучались, но ждали — и вышли из миражей.
Ты знаешь, my dear, по утрам я хожу сквозь город —
Здесь столько любви — хоть ладонями набирай…
И столько весны, что держу нараспашку ворот.
И столько восторга, что, кажется, через край.
Ведь все это рядом: все плещется, реет, вьется —
И облака,и птицы на площадях…
Можно мне петь о том, что само споется?
Можно мне больше не прятать тебя в глазах?
В высоких бокалах? Изысканных шарфах, рифмах?
Пожить нараспашку — хороший, простой дресс-код.
Мы все — персонажи в грядущих весенних мифах.
И каждый наш жест — это новый сюжетный ход.

 

 

***

Настало такое лето, которого и не ждали.
Настало такое лето, что лучше б его не надо.
Время его записано на скрижалях:
Лето горящих туров в чертоги ада.

Слабо дрожит земля, расколовшись красным.
Сильно дрожат и мажутся гарью руки.
Но тишина дается всего опасней:
Уходят звуки.

Минус: машины, моторы, клаксоны, пробки,
Люди, которые плачут, орут, смеются,
Мячи не прыгают, ударяясь в чужие стекла.
Они не бьются.

Ветер обходит владенья, театр без зрителей.
Небо пригнулось под тяжестью тихой ноши.
Мы сидим на холме, мы слушаем истребители.
Нас все больше.

 

НОВОГОДНЕЕ

 

С Новым годом, моя Родина.
С новым годом.
С новой ротой и новым взводом.
Белым бинтом и ярким йодом,
Новым громом и новым «градом».
Каждой школой, двором, детсадом,
Новым Раем и новым Адом.
С новым годом, моя бессмертная,
Несгибаемая, бесстрашная.
Разделенные километрами,
Все твои остаются нашими.
Нас не взять – ни живьем, ни пленными.
Тьма сгущается –  воет, злится ли,
Но Господь стоит с убиенными.
Не с убийцами.
Этот тезис простой, бесхитростный,
Стоит «нации как идеи».
Нас бы сжечь – за инакомыслие.
Только где им.

 

(Прислано 13.12.2016)

 

Не ходил бы ты к людям за тем, чего у них нет:

Одобрением, спокойствием и советом.

Для того, что ты должен знать, у тебя есть свет.

Так иди и договаривайся со светом.

Говори ему: Господи! Сил нет, хочу понять.

Я ведь тоже часть устройства, деталь девайса.

Для чего я здесь, Господи, зачем ты сюда меня?

Признавайся.

Постоять в тишине, посмотреть в этот Божий день,

В этот белый декабрь, слезящимися глазами.

Помолчать и пойти, на сугробы отбросив тень,

В совершенной какой-то радости Несказанной.

 

=============================

Мария ШАХТИМИР (1995, Донецк):

 

МАМЕ

 

волочу за собой свои грабли? возможно.
наивная, маленькая тупица.
эта боль или проклятие, или дар Божий,
от которого ночами не спится.

у меня два ноль пять-у него часом раньше.
сквозь недели и месяцы боли
чайка путает города и летит дальше,
чтоб хлебнуть родной морской соли.

бежала бы полотном, станциями вокзала,
в тьму спотыкаясь о каждую яму.
я видела больше мира в его глазах,
чем за окном, мама.

я видела столько любви,
как у моряка может быть только к морю.
я отдам все, что есть, забери
чтоб быть рядом и в счастье и в горе.

 

ТОМУ, КОТОРЫЙ ЕСТЬ

 

будь оттенком на палитре,
в лесу холодном лисом хитрым
музыкой в финальных титрах

будь

в хороводах Артемиды,
разбивающим граниты,
тем, кто выжил в пылу битвы

будь

газом из хвоста кометы,
небесным заревом рассвета,
свободным, сильным, южным ветром

будь

ловцом во ржи, Ленским нежным,
зеленым огоньком надежды,
как блеск луны в ночи кромешной

будь

будь движением орбиты,
в последнем слове из молитвы,
каким бы ни был ты разбитым

будь

жизни терпким вкусом винным,
дыши, твори и будь любимым,
обретай в падении стимул,
будь сильным, друг мой.

друг,

будь

сильным

 

 

МЫ ДЫШИМ

 волною нежной по побережью

смывая погрешность словом небрежным
ты остывшим останешься внешне,
но глубже —
прежним

душами, рвущимися друг к дружке бешено,
родными движениями снимая одежду,
обнаженную кожу замерзшую, снежную,
ласкавшим
бережно

еще вчерашнее бывшее, продажное, лишнее,
сегодня нужнее, важнее и ближе
а прошедшая боль в сердцах наших остывших
покажется очередной
чушью
свыше.

сегодня
мы
дышим.

 

 

К

 

Сидней, Торонто и Питер,
Аляска, Детройт, Форт-Смит,
он оставил бы ей свой свитер,
если б знал, где её найти.

пустотой пропитал одиночество,
теплой кровью артерий и вен,
серых писаний пророчества,
комната сиреневых стен .

продирает сквозь пальто холод.
кино, кафе, парки, театры-
он снова истопчет свой город
под песни Фрэнка Синатры.

будних дней календарный шорох,
неизменность оконных картин,
важно знать, что ты нужен и дорог,
когда остаешься один

и жить ради тех, кем любимый,
материк колесить поездами.
абонент потерял свой мобильный
в песке моря, на дне под ногами.

и насколько позволит беспечность-
Неаполь, Камчатка, Мадрид-
он хотел разделить с нею вечность,
если б знал, где её найти.

 

==============================

Елена ФАНАЙЛОВА (1962, Москва):

 

***

Что мне ждать от тебя, что мне делать с тобой,
Непроглядная ночь на щеке восковой,
О, больная любовь, твой воздушный конвой,
Чьи солдаты поют невпопад, вразнобой.

Ни закрыть, ни унять, ни платком утереть.
Ни одной горевать, ни с тобой умереть.

Жизнь проходит как сон, как дурное кино.
Как рассказы попутчика в дальнем купе.
Подступает, отхлынет, светло и темно,
И шумит, как деревья, в своей высоте.

Где кончается смерть, на ее берегах,
Где любовные песни, как гибельный вой,
Ты лежишь навсегда у меня на руках,
Утыкаясь в колени мои головой.

 

***
О, Святой Николай, покровитель ворья,
Где-то на море гаснут Твои сыновья,
Где Тобой не забыта и я.

Будто теплится свечка, зимняя звезда,
Будто кто-то поет навсегда,
Расстается, молчит, как вода.

Будто тонкая свечка в церковке зимой,
По-над трудной могилой, равнодушной тюрьмой,
Где сгорает и дрогнет возлюбленный мой.

По-над тонкой порошей, да над первым ледком,
В синеве, высоте — что горит угольком
Над мирами любви, над людским очагом?

Отпусти, я пойду, я тебя не держу,
На пустом перекрестке тебя подожду.
Там невидимый крест на груди положу.

На пустом перекрестке рубиновый цвет.
Гибель-долю свою заклинает фальцет.

Я рукою махну, понимая с трудом,
Что светиться останется там, подо льдом.

 

***

Моя нитка, моя квятынка, моя слатка,
Глубока вода, по ней ходит лодка,
В лодке парень, над парнем парус.
Он улыбчивый, как Гагарин.
Над ним космос, девятый ярус.

Скоро лето, святые стирают платья,
Госпитальные простынки и тряпки.
На твоём плече лицом лежит солнце.
В груди бьётся сердце.

Расскажи мне какую-нибудь гадость,
Выиграй у меня в гляделки,
Посиди со мною, возьми за локоть.
Я запомню тебя почти счастливым.

Радость моя далеко за морем.
Разные города вижу в иллюминатор.
Будешь собираться, не забудь бритву
И очки, которые ты на столе оставил.

Будешь засыпать, не забудь помолиться,
Сядешь в поезд — поцелуй в глаза проводницу,
Возьми железнодорожного чаю,
Выпей с попутчиками водки.

Выходила к тебе простоволосой,
Голой и босой, ко свету спиной.
Давай покурим твои папиросы
Ещё по одной.

 

***

Я райская птица
Я старая птица
Я старая райская птица
Я красная девица

Но не всё, что снится
Является прекрасным,
Человечек-тупица

Я райская адская
В смысле донецкая гадская
Выдающаяся рассказчица
Чисто сестра Стругацкая

Чернокрылая пария
Живородящая гурия
Все эти твари — я

 

Они приходят домой,
Они ложатся вдвоем.
Им наплевать на других
И на себя заодно.
Им вообще все равно.
Они ложатся на дно.

Они садятся вокруг,
Они ложатся на снег,
Как будто Север и Юг,
Друг ко другу головой,
Как по воде меловой,
Как на войне мировой.

Они ложатся, молчат,
Они целуют в глаза,
Они не помнят причин,
Не оставляют следов.
Ничто не держит их здесь:
Ни долг, ни доблесть, ни честь.

Для них пусты города,
Обращены к небесам.
Для их полуночных крыл
Объятья воздух отдал.

У них, вообще, нету сил.
Никакой такой правоты.
Ничего, кроме воды,
Что унесет их черты.

 

***

Уже вчера наступал ноябрь.
Уже вчера изменился свет.
Проснешься: призрак стоит у окна,
В жилетном кармане лежит ланцет.

За окном улица, которой нет.
У смерти уже такой легкий вкус,
Гигиенический лаконизм
И бедная лексика наизусть.

У смерти уже такой легкий слог.
Ее улыбка модели «Вог».
Ее движения старых ревю,
Сухие крылья балетных ног.

 

===============================

Леля ГУРАЛЬНИК:

 

СКАЗКА НА НОЧЬ

 

не открывай глаза, иначе тебя заметят,
ночь станет прозрачной, и ты потеряешь тень.
есть такое мгновенье: когда затихает ветер,
и время выходит испариной. на руке
синей пастой неловко прочерчена вязь заклятий,
но ты знаешь точно: они тебя не спасут.
твой пронзительный крик оборвется на всхлипе «хватит».
есть мгновенья: когда под кожей холодный зуд.

ты сама всё прекрасно знаешь, и каждый вечер
родителей просишь в детской включить ночник.
но отец смеется — приобнял тебя за плечи -,
мать вздыхает с улыбкой: мол, ты начиталась книг.
пахнет липой и медом пузатый чуть теплый чайник,
на оконном стекле проявляется снежный узор,
то ли с каким-то расчетом, а то ли случайно
превративший в серебряный сад ваш запущенный двор.

и часы все никак не умолкнут: уже поздно, пора…
Мать уложит в постель, подоткнет как всегда одеяло.
Свет погашен, свет умер. лишь рыжий фонарь со двора
чем-то может помочь, но по правде, его слишком мало.
Есть такие мгновенья: весь дом уже крепко спит,
да и если б не спал… Ведь взрослым уже не заметить
те безмолвные тени, от которых лишь свет защитит,
под кроватью, в шкафу… кого так боятся дети.

крепко зажмурившись (так ты им не видна),
ждешь, когда же пройдет самый тихий час.
Чтобы ни было днем, ночью ты здесь одна,
никто не поверит в сбивчивый твой рассказ.

Повзрослев, первым делом купишь маленький ночничок,
начав забывать, почему он необходим.
А однажды впервые скажешь: «Маленький светлячок,
спи-усыпай, вырастай поскорее сын»,
и выключишь свет. И мальчик поймет, что он в темноте один.

 

Ох если б он был один.

 

ОСТОРОЖНЕЙ, МИЛОРД

 

Осторожно, клинок отравлен
Острожно, милорд, ступени!
Поплотнее закройте ставни
Меч повесьте над изголовьем
Осторожно, проснуться гости!
Как же громко скрипят ступени…
Не забудьте, что ровно в восемь
обернусь я огромной кошкой

Осторожно крадутся тени,
прикрываясь подолом ночи
Сквозняки, коридор, ступени —
вот проклятие графских спален.
Осторожно, один лишь вечер
Вам отпущен. Так будьте кротче.
Поднимайте ж вино за встречу!

…я забыла. Был яд в бокале.

 

ХРУСТЯТ СУСТАВАМИ ДЕРЕВЬЯ

 

Хрустят суставами деревья
я под дождем насквозь промокла
Я так хочу, чтобы навстречу
янтарно загорались окна.
Чтоб свет фонарный грел мне руки
огромный пес бы ждал в прихожей
тепло весеннего рассвета
рекой струилось бы под кожей
Чтоб где-то ждали моих писем
и улыбались, вспоминая
приветливо открылись двери
большого красного трамвая
Но только дождь меня встречает
Артритные деревьев руки
скрипя протянутся навстречу
пророча новые разлуки

 

О ЧЕМ МОЛЧАТ ВАТНИКИ. Дмитрий Трибушный: стихи и мысли (5.III.2015)

О ЧЕМ МОЛЧАТ ВАТНИКИ

 

Дмитрий Трибушный:

стихи и мысли

 

5 марта 2015 года

 

С некоторых пор жителей Донбасса стали называть ватниками. Прежнее прозвище тоже было выразительное – быдло, т.е. скот, но с ним выходила историческая неувязка: слово-то польское (bydło) – когда-то ясновельможные так называли самих украинцев. А вот ватник (vatnik) – это конкретно русское быдло, со всеми отсюда вытекающими особенностями: любит свой хлев, своего хозяина, не любит чужих, празднует день победы, пьет водку и разговаривает матом.  Интересно, о чем говорят ватники, когда собираются вместе?  Или они, неспособные связать двух фраз, просто молчат?

 

Акт I. Стихи

 

А.К. Добрый вечер! Наши литературные встречи все чаще становятся поводом для осознания и осмысления, что с нами происходит. Конечно, хотелось бы, чтобы повод и сам в себе заключал осознание и осмысление.  Сегодня как раз такой случай.

Дмитрий Трибушный – поэт, филолог, церковнослужитель. Три рода деятельности совместились в его жизни: искусство, наука и религия. Не всегда такое совмещение бывает органично и гармонично, нередко эти сферы конфликтуют между собой, пытаются доминировать, и тогда получается не совсем искусство, не совсем наука и не совсем проповедь. В сущности, это внутренняя задача каждого человека, не только творческого – согласовать свои чувства, мысли и волю. Посмотрим, как это получается у нашего автора.

 

Д.Т. Я буду читать стихи 2014-2015 годов, в том порядке, в каком они появлялись.  Кому интересна природа творчества, может увидеть, что из чего проистекает и как между собой связано. Но начать хотелось бы со своего старого стихотворения, которое я вспоминал во время Майдана:

 

Темно и томно. Как положено.

В отчизне ночь.

А мы по облакам нескошенным

Уходим прочь.

 

В столицах затяжные праздники

Сплошной стеной.

А мы… О нас уже все сказано

Родной страной.

 

Она детей своих не балует

И не хранит.

Чужих отчизна запоздалая

Усыновит.

 

Это как эпиграф, а дальше – то, что возникло во время Майдана и после него…

……………………………………………………………………………..

 

Акт II. Вопросы

 

- Скажите, как вы воспринимаете пришедшую к вам известность (публикации в «Крещатике», «Дружбе народов»…)? (О. Миннуллин)

 

— Трезво. Во-первых, известностью это можно назвать только иронически.  Точнее было бы сказать: «заметили», «обратили внимание». Причем, я тоже достаточно трезво понимаю, что внимание к моим стихам связано с войной. Но лично для меня это связано с ответственностью. Когда я учился в университете, я вроде бы считал, что отношусь к стихам серьезно. Когда учился в семинарии, я понял, что в университете я относился к ним несерьезно. Потом, после того, как появилась первая книга, я подумал, что и в семинарии я относился к стихам несерьезно. Вот так, по восходящей.  После публикации в «Крещатике» и «Дружбе народов» я почувствовал себя двоечником, который получил хорошую оценку, но знания его под большим вопросом, и ему нужно больше работать над собой.

 

- В последние две недели относительного затишья вы что-нибудь писали? (С. Белоконь).

- Когда вам лучше пишется, под бомбами или без них? (А.К.). (Смех.)

 

— Так получается, что я пишу тогда, когда это неудобно делать. Я обратил внимание, что много стихов писал во время походов в больницу. Меня это заинтересовало. И вдруг я понял: это оттого, что врач смотрит на тебя как на мясо. Ты для него болезнь, ты для него как бы исчерпываешься болезнью. И тогда все внутри тебя сопротивляется тому, что ты сводим к своей болезни. Ты не мясо, ты что-то большее. И то, что в тебе сопротивляется, заставляет тебя писать стихи. Мне кажется, так же и война заставляет тебя сопротивляться – доказывать, что ты не мясо.

Война идет на самых разных уровнях, и началась она, конечно же, не с Майдана – она началась на уровне культуры. Война началась потому, что Донецк считают городом быдла, а Киев считают городом элиты. Война идет за право на самостояние. Донецк – не менее культурный город, чем Киев. Но вопрос даже не в этом, а в том, что не бывает «культурных» городов и «некультурных» — дух действует, где хочет и как хочет…

 

- Мне кажется, здесь несколько не так. Это не противостояние элиты и быдла, это  дедовщина.  Нам говорят: мы – деды, главные, титульная нация, а вы – молодняк, вы только пришли на эту землю, поэтому вы должны жить по нашим правилам. Это армейская дедовщина, возведенная в государственный принцип. Элита не может себя так вести (С. Шаталов).

 

— Я не могу с этим согласиться, потому что дедовщина – явление ясное и грубое, а здесь – претензия на высшее место в культуре. В культуре дедовщины не может быть по определению. Но в культуре может быть фашизм, который выражается в произнесении слова «быдло». Это то, с чем необходимо бороться внутри себя самого. Потому что ощущение собственного превосходства делает тебя беднее, мешает твоему творчеству – оно тебя уменьшает. Дедовщина – ясна, груба, понятна и временна, а здесь все-таки речь идет о каких-то базовых категориях.

И потом, конечно же, нельзя сказать, что Киев является центром культуры. Киев тоже глубоко провинциален, и не менее провинциален, чем Донецк. Это проявляется очень просто: можно посмотреть, какие интернет-магазины в Киеве и какой там спрос. К сожалению, практически ничего из интеллектуальной литературы, которая выходит в России, там не пользуется особым спросом. Опять же, где эти имена, которые могут прославить Киев? Где там замечательные философы, где замечательные композиторы?..  Сильвестров, «Дух и Литера» – да, но этого мало. Поражает несоответствие претензии и реальности.

- Сильвестров живет вообще-то в Германии… (С. Ш.).

 

— Кстати, у меня очень большой вопрос к нему. Мне трудно понять, как гениальный музыкант и замечательный мыслитель может быть так далек от глубинного постижения окружающей реальности. Я имею в виду его рассказ о лицах Майдана.  Думаю, он вряд ли бы высказал такое восхищение, увидев, к чему эти лица привели.

 

- Как вы с этим справляетесь? (К. Першина).

 

— Вы спрашиваете, слушать ли после этого Валентина Васильевича? Плохо справляюсь. Вначале злюсь, потом говорю себе: ну ладно, музыка-то у него хорошая…

Последние две недели у меня чешутся руки написать письмо Ольге Александровне Седаковой. Задать один вопрос: «Есть ли у человека в Донецке, который стоит на другой позиции, право вообще мыслить или мы должны безмолвно подчиниться европейскому большинству?»

В конце концов, любой человек из учебника истории знает, что в России были славянофилы и были западники, но спор между ними не шел на уровне «ватники» или «быдло». А у нас все просто: славянофил – «ватник», европеец – «элита». Я себе плохо представляю, что так можно было говорить с Аксаковым или с Достоевским. Достоевский – классический «ватник». Киреевский – «ватник». Хомяков – «ватник»… А Чаадаев – «элита». Мы от этого противостояния никуда не уйдем. Но у меня вопрос к деятелям культуры: мы должны переписать учебники и признать, что то были последние люди, которые имели право мыслить так, как мы мыслим сейчас, или все-таки мы тоже имеем право, называясь «ватниками», быть услышанными?

В «Живом журнале» буквально вчера встретил такое выражение: «Раз уже большинство в Украине решило идти в Евросоюз, то почему не подчиниться этому?»  У меня вопрос: «Где это большинство и когда оно решило?»

Конечно, мне больно, когда люди, которых я считаю умными, дорогими для меня собеседниками, принимают такую позицию, и вдвойне больно, когда нет возможности диалога. Потому что диалог возможен тогда, когда нет ярлыка и тебя попытаются выслушать. Со своей стороны, я стараюсь преодолевать политическую составляющую и смотреть на то, что они делают.

Но вопросы остаются: почему Арво Пярт, замечательный композитор и, опять же, тонкий мыслитель, посвящает что-то Ходорковскому? Я могу понять очень простую позицию: зло – это президент России, зло – президент Украины. Такая позиция мне понятна. Но когда говорят: Немцов – герой, и Ходорковский – герой, а в Донецке – ватное быдло, здесь я чего-то начинаю не понимать. Потому что у меня возникает вопрос: если мы говорим, что люди воруют, то надо прекрасно понимать, кто такой Немцов и кто такой Ходорковский. Но когда Арво Пярт говорит плохо о ком-то, кто притесняет Ходорковского, и посвящает ему свое произведение, здесь я перестаю понимать. Зато я хорошо понимаю, что Ходорковский и Немцов – это люди, разрушающие мир, который я люблю. Это те люди, которые, в общем-то, стоят в начале бомбардировки Донбасса.

Все, что у нас произошло, это, по сути, то же, что произошло в Сербии. А войну в Сербии назвали экзистенциальной дуэлью. Эта дуэль начинается раньше, чем летят бомбы. Она начинается на уровне мировоззрения. И вот, когда идет эта экзистенциальная дуэль, очень тяжело, когда люди, для тебя дорогие – гениальные музыканты, гениальные поэты, гениальные художники – принимают другую сторону. Но отбросить их тоже невозможно, поскольку это часть твоей души – ты без нее не проживешь.

 

- Может, не нужен никакой диалог? С Геббельсом же никто не вел дискуссии (А. Чушков).

 

С Геббельсом – да, но Седакова, Арво Пярт и Селиверстов – они ж не геббельсы. Вот в чем беда. Это думающие люди. И когда они говорят, ты видишь реально, что это думающие люди. Но у меня вопрос: можем ли мы с ними говорить? То есть: готовы ли они признать, что мы тоже думаем?

Понятно, что есть люди, с которыми говорить невозможно. С чего начинается недоверие к Порошенко? С простой вещи. Человек говорит: в Донецке на референдум приходит малое число людей, их гонят под автоматами. Это – ложь. И мы понимаем, что с такими людьми говорить очень сложно. Это совершенно другой тип людей.  Но когда говорит Седакова, которая умеет думать, которая, одарена не только как поэт, но и как мыслитель, это совсем другой разговор. Мы видим, что она мыслящий тростник. С ней нельзя говорить оружием войны, с ней надо говорить другим оружием.

Вот эта экзистенциальная дуэль – она у нас сейчас какая-то, к сожалению, в одну сторону. У нас пока нет своего голоса. К сожалению, здесь и наша вина. Донецк не научился себя преподносить. Это и хорошо, и плохо. Мы что-то говорим, но нас не слышат – мы где-то там, в глубине стоим…

Когда проходили митинги, Киев сумел выставить людей, которые красиво говорят. А у нас хотелось подбежать, снять человека со сцены и сказать ему: «Пирожки носи, что угодно делай, но только не говори…» (Смех.) Потому что потом его будут представлять как лицо Донецка. Но это не Донецк.

Конечно, эта дуэль все равно должна происходить.  Мосты к диалогу должны быть проложены. Может быть, первоочередная задача – начать говорить с теми же Валентином Васильевичем, с Ольгой Александровной, показать Донецк изнутри. Это должны сделать те люди, которые, скажем так, причастны к культуре. У них, может, не такие громкие голоса, как у вышеназванных, но они могут сказать простую правду: здесь нет оккупации, это вышел народ, это спонтанная реакция народа на то, что произошло в Киеве.

Хотя понятно, что любой думающий человек умеет посмотреть на ситуацию критически. Я, наверное, не знаю ни одного такого думающего человека, который бы принимал все, что происходит у нас, здесь и сейчас, без каких-то своих критических наблюдений и замечаний. Но надо хотя бы донести мысль о том, что здесь нет процесса освобождения. Нас не от кого освобождать, нас можно освободить только от самих себя.  Получается, как у Кинчева: «Нас нельзя изменить, нас можно только уничтожить». Мы сейчас полностью под эту формулу попадаем.

 

- Скажите, экзистенциальная дуэль – если не в политической плоскости – это дуэль между чем и чем? (О. Миннуллин).

 

— Ситуация сложная, поскольку, к счастью или к несчастью, в самой ДНР нет единой идеологии. Наверное, единой идеологии и не надо, поскольку идеология – это все-таки есть форма принуждения, там есть маневр для неправды.

Мы видим, что на одной стороне бьются: монархисты, коммунисты, православные, язычники. Что объединяет этих людей? Почему это можно назвать одной из экзистенциальных позиций? Позиция такая: это непринятие нового мирового порядка и стремление к сохранению традиционных ценностей (но традиция, естественно, в высоком смысле – это, может быть, геноновский смысл, в том плане, когда традиция возводится во что-то священное).

Другая сторона представляет фактически позицию нового мирового порядка. Это когда люди считают, что тот мир, который сложился в Европе, мир, который отрицает традиционность, мир, который является уже, не знаю, как его назвать, постмодернистским или постпостмодернистским, — вот этот мир есть норма для человеческого существования.

Фактически это спор между традицией и новым мировым порядком, и Донецк является сейчас одним из центров противостояния новому порядку.

 

- Скорее всего, в Украине все-таки еще модернизм, а не постмодернизм (А. Городеский).

 

— У нас непонятно что. Как и в Европе. Скажете, что Европа постмодерная? Тоже трудно сказать. Все эти определения достаточно условны. Сложность еще и в том, что люди, которые говорят о постмодерне, мыслят догматичнее, чем я, служитель церкви. Когда мне говорят, что Европа – это правильный путь, я говорю: «Я как человек, который занимается догматикой, могу понять, что такое догмат. Но я не понимаю, почему европейский путь – это догмат. Вы должны меня убедить. Или это аксиома? Почему европейский путь, по определению, это то, что необходимо?»

Вот приезжала к нам  Евгения Бильченко, которая, наверное, хорошо относится к постмодерну, но ее мышление крайне догматично. В этом, с моей точки зрения, причина, почему она не услышала аудиторию. Получается парадокс: люди, которые отстаивают какие-то постмодернистские формы мышления, крайнюю свободу мысли, точек зрения, при этом мыслят жестче, чем ортодоксы. Они в этом плане страшнее.

Почему Сербии не позволили быть Сербией? С одной стороны, казалось бы, если вы цените свободу, то дайте государству развиваться и идти своим путем. Но применяется какая-то жесткая новая догматика, которую уже и постмодерном не назовешь, которая просто подменяет старую парадигму, христианскую, на новую – на парадигму нового мирового порядка.

То, что происходит сейчас в Европе, это страшно: это тоталитарный мир в самых его ярких проявлениях. У меня вообще ощущение (не знаю, сколько это будет длиться), что самой свободной территорией на планете Земля является Донецк.  Вот когда начнется структурирование, когда начнутся попытки создать идеологию – тогда и определится, за что погибают люди.

 

- Вы сказали, что нашу позицию определяет традиционность. Но для оппонентов эта традиционность сомнительная, косная и т.д. В связи с этим у меня вопрос: актуально ли сейчас такое понятие, как «русская идея»? То, как понималась она раньше (Достоевским, например), представлялось как общемировой диалог, как понимание всех народов. Сейчас, поскольку мы уже не первый период находимся в позиции защиты, эта идея, по-видимому, приобретает какие-то новые смыслы. Непонятно, сохраняет ли она старые? (К. Першина).

 

— Сейчас, как вы сами прекрасно видите, само словосочетание «русский мир» поставлено в такое положение, что его нужно стесняться. Вас поднимут на смех, если вы начнете говорить о «русском мире». Это будет воспринято как признак бескультурья. Вообще говоря, «русской идее» не оставляют права на существование.  Практика показывает, что диалог, наверное, невозможен. Сейчас, действительно, идея вселенской отзывчивости и вселенского диалога сменилась идеей защититься от грядущего нового порядка, который наступает семимильными шагами и грозит весь мир превратить в Америку.

При всем этом понятно, что разумный человек не будет культивировать ненависть к европейской культуре и не будет говорить, что европейская культура умерла. Все-таки там есть замечательные явления, за которыми следует следить. Но вот общий посыл, общее направление, общее движение – конечно, под большим знаком вопроса.

Опять же, если человек не мыслит догматически (в плохом смысле слова, поскольку догмат только в Церкви имеет какое-то положительное наполнение), то он должен трезво относиться к происходящему. Идея прогресса, недопустимая для культуры, идея прогресса европейского мира требует, как минимум, обсуждения. Этого не произошло в Украине. Парадокс в том, что сторонники диалога и европейских ценностей просто не позволили высказаться другой стороне.

Здесь есть, опять же, и наша вина. К сожалению, у нас нет своих спикеров. У нашего народа, к сожалению, они не появились. Когда слушаешь Порошенко или Яценюка, понимаешь, что они хотя бы могут что-то сказать. А у наших – каша в голове. Вот когда кто-то выйдет и скажет от лица Донецка: «Мы не быдло» — на нормальном языке, тогда люди поймут, что мы не быдло.

 

- Как вы думаете, что мешает нам стать спикерами? (К. Першина).

- А вас туда не пустят! (А.)

- Интеллигенты стесняются (А. Чушков).

 

— Интеллигенты стесняются. У нас еще не отработаны механизмы культуры. Вина Донецка еще и в том, что его финансовая махина, к сожалению, не была направлена на культуру.

Про «Партию регионов» с самого начала говорили одну простую и очень правильную вещь: у нее нет идеологии, поэтому у нее нет будущего. Нельзя строить партию без идеологии. Деньги без идеологии – не спасают. Обратите внимание на Европу: там есть и деньги, и идеология. У них четкая идеология, которой они следуют. И в этом плане они логичны, рациональны и разумны. Поэтому они и побеждают.

Наша беда в том, что у интеллигенции нет денег, а те, у кого есть деньги, не желают их вкладывать в интеллигенцию. А в интеллигенцию надо вкладывать огромные деньги – для того, чтобы существовало разумное соотношение сил. Но мы видим, что и Россия это не делает…

Когда я преподавал в университете, я обращал внимание на стенды, информирующие о грантах: Польша, Франция, Англия… Мне было интересно: Россия где? Почему вы не обращаете внимания на этот город? Он вроде бы ваш? Вот студенты, это же мозги…

 

- В российских вузах то же самое… (А. Чушков).

 

— То же самое. Беда в том, что Россия борется за Россию в России. Если бы Россия была русской… Не с национальной точки зрения.  «Русский мир» — не национальное понятие.  «Русский мир» — это евреи, грузины, татары, поляки и все остальные, это просто взгляд на мир. Сказать, что евреи – это не «русский мир»? – какая-то нелепость. Мы могли бы назвать его «еврейский мир» или какой угодно – главное, идеология, которая за этим стоит. Хотя «идеология» — неудачное слово…

 

- Гуманитарная стратегия! (С. Шаталов).

 

— Можно назвать гуманитарной стратегией. Конечно, конечно. Причем в Украине эта гуманитарная стратегия тоже была. Национальный пророк говорит: «Чужому навчайтесь та свого не цурайтесь». Это говорит вам пророк, почему вы его не слушаете? У вас есть свой путь, почему бы им не идти? Но идея уникальности украинской культуры – она ведь не развивается. Думающий человек прекрасно понимает, что все уникальное просто погибнет в мультикультурном мире.

Россия не занимается Донецком и не занималась. Если бы были какие-то гуманитарные проекты, основательные и серьезные, думаю, они бы принесли какие-то плоды. Все-таки это и дружество, и борьба за молодую душу.

И это чудо, что на защиту своего города встала молодежь. Я не считаю, что причина – недостаток адреналина. Это чудо, что эти люди смогли пробиться через безвременье, беспространственность, которые были характерны для Донецка, потому что, действительно, гуманитарной стратегии не было ни-как-кой.

 

- Но медиапространство больше обращено не к мыслящим, не к интеллигенции, а к массам… (О. Миннуллин).

- Медиапространство всегда обращено к массам (А. Ревякина).

 

— Донецк сейчас оказался в таком положении, когда он все может делать с нуля. Существует много различных форм, которые могут по-разному представить город. Мы знаем, что донецкое телевидение когда-то начинало программы, которые были фактически в формате Александра Гордона: показ и обсуждение какого-то умного фильма. Почему бы не посмотреть и не обсудить, не знаю, Ларса фон Триера.  И люди увидят, что в Донецке смотрят Триера.

Для меня оскорбительно, когда Евгения Бильченко спрашивает у нас, читали ли мы Пастернака, читали ли мы Камю. Я Камю читал в школе. Но мне не придет в голову спросить в литературном кружке: «Вы читали Камю»? Это все равно, что я приду на физфак и скажу: «Знаете, был такой – Ньютон…» Это оскорбительно. Ощущение, что к нам приехал белый человек и привез бусы. А здесь живет дикарье. Оказывается, есть какой-то Пастернак. Надо же!

И при этом нет ощущения, что у этого человека действительно какой-то прорыв или он принес какое-то знание, которое я не могу получить из интернета.  Как человек, который где-то немножечко занимается исследованиями, я специально посмотрел работы Бильченко. Извините меня, это уровень школьника. В общем-то, хорошего школьника, но это не уровень человека, который идет с культурно-просветительской миссией в город Донецк.

Почему я прицепился к Бильченко – потому что это яркий пример того, как не состоялся диалог, который мог состояться.

 

- Насколько вы допускаете, что киевская интеллигенция просто не в состоянии прорваться сквозь медиапространство? (С. Белоконь).

 

— Думаю, что манипуляция сознанием, несомненно присутствует. Я помню впечатление знакомой, которая побывала в Киеве в год первого Майдана и потом рассказывала: в метро, на улицах, по радио – отовсюду ощущение, что тебя программируют, программируют, программируют… И меня тоже с самого начала оттолкнуло в Майдане, помимо всего прочего, ощущение, что ко мне пытаются залезть куда-то в извилины, пытаются меня настроить. И когда ты это ощущаешь, то возникает стойкая форма сопротивления.

Существует такая вещь, как аскетика, и такая вещь, как гордыня. Если человек строит свою жизнь, руководствуясь гордыней, ему очень тяжело контролировать себя и быть трезвым человеком. Фактически, всё, чем занимается Церковь, это путь трезвомыслия. Так вот, трезвомыслие невозможно там, где появляется ощущение элиты. А раз уже в Киеве у интеллигенции появилось ощущение элиты, то трезвомыслие оттуда ушло. Ощущение интеллигенции – это «быть знаменитым некрасиво». Во всех вариантах: быть элитарным некрасиво и т.д.

Я привожу своим прихожанам простой пример. Владимир Соломонович Библер (которого, думаю, никто не назовет неинтеллигентным человеком), говорил, что если ты не поздоровался с коллегой по кафедре – это еще ничего, но если ты не поздоровался с уборщицей, то ты хам.

Это самоощущение элиты родилось не сейчас… или дедовщина, пусть так…

 

— Дима, насколько мне известно, ты не был в армии? Дедовщина – это вовсе не то, что ты думаешь. Это не пойди туда-сюда, нет! Это целая грибница жизни. Ты в этом живешь. И противостоять этому нельзя. Я же тоже дедом был. Сначала у тебя отбирают, а потом ты, хотя тебе это не нужно. Меня просто не поняли, когда я сказал, что не буду этого делать. Со мной за столом ни один дед не сидел. Меня побить хотели, неоднократно, за эти нарушения… (С. Шаталов).

 

— Что такое Донецк и Киев? Если Киев хочет нас чему-то научить – с удовольствием! Но у меня вопрос: чему? Сказать, что киевские поэты поэтнее, чем донецкие, или киевские философы философичнее, чем донецкие, или там есть новый Мартин Хайдеггер или Пауль Целан…Мы готовы учиться, мы готовы к  диалогу, но основанному на взаимном уважении, а не на высокомерии.

 

— Все-таки ты не так понимаешь!  Я сейчас объясню, что такое дедовщина. Вот пример. Я иду в увольнительную. Иду в библиотеку, в городскую, потому что в нашей армейской библиотеке не было Вознесенского. Я не знал, что меня увидели. Патруль заметил.  Хохот не происходит – все-таки меня уважали, я играл в футбол за сборную части. Но когда снова подходит моя очередь, сержант мне говорит: «Сергей, а зачем тебе увольнительная?» — «В смысле? Положено же». – «Но ты ж все равно в библиотеку ходишь». (Смех.)

Вот что это такое. Это их раздражало, до невозможности. Вот в чем дело. Дедовщина – это когда ты не делаешь так, как все. Вот у тебя в одном из стихотворений прозвучала фраза: «Еще один обстрел». Ребята, я вам хочу сказать: иду я с дедушкой одним, и он говорит: «Еще один обстрел – я не переживу». Это целая поэма! Я его прекрасно понимаю. Меня как ток прожег. Дедовщина – это то же самое. (С.Ш.)

 

— В этом плане я согласен. Непозволение быть самим собой…

 

— Конечно! Прежде всего! Вот что такое дедовщина. А не то, что у тебя отнимают – это уже следствия… (С.Ш.)

 

- Я легко могу себе представить такое возражение: Украина не дает Донбассу свободы самоопределения, но ведь и Россия не дает Украине того же… (О. Миннуллин).

 

— Понимаю. Очень сложный момент. Приведу пример. Когда звонил мой товарищ с Майдана, мы орали с ним друг на друга до того, что у меня потом горло не работало. И вот, в очередной раз мы орали (к счастью, жены дома не было – это давало мне некоторую свободу в выражении и интонации), и я ему говорю: «Мы с тобой два человека, представляющие разные стороны. Давай попытаемся с тобой договориться. Вот как бы мы с тобой строим один дом. Если мы строим один дом, то, несомненно, он строится на компромиссе. Иначе быть не может. Давай делать компромисс». – «Давай» — «Я тебе предложу, ты выслушаешь меня и скажешь, так или не так. Без проблем?» — «Без проблем». – «Хорошо. Только не кричи, выслушай, а потом мы дальше будем кричать друг на друга».

Я ему говорю: «Мы отказываемся от Таможенного союза». – «Замечательно!» — он радуется. – «А вы отказываетесь от вступления в Евросоюз». – Пауза. – Я говорю: «Мы строим абсолютно симметричные отношения с Европой и с Россией. Мы не вступаем ни в какие союзы». – «Нет». – Я говорю: «Стоп. Как нет?» — «Нет, вы должны…» Он слово «смириться» не произносил, но суть была такая: «Вы должны смириться (я это слышу от него десять лет) и пойти туда». – Я говорю: «Это как? Моя дочь будет учить в школе, что Бандера – герой, а русские – захватчики, понятие «Великая Отечественная война» уйдет из учебников… Зачем я рожал дочь – чтобы она все это получила? Я не хочу, чтобы она жила в таком мире, который строится на лжи. Почему вы должны определять нашу жизнь? Ведь мы не определяем вашу жизнь. В конце концов, не мы вышли на Майдан»…

К сожалению, будучи сторонником единой Украины, но не такой, которая сейчас, я не вижу способа, как эту единую Украину сохранить….

Я понимаю, что позиция России в данный момент держится на позиции Путина. Если бы к власти пришел человек, подобный Немцову, то уже России бы не было. Был бы однополярный мир. Может быть, сопротивлялся бы «исламский мир», Китай. Но при всем этом интересно, что ведь и Путина нельзя назвать представителем «русского мира». Поэтому война идет всех против всех. К сожалению.

Но для Украины лучший вариант – внеблоковый статус. Не знаю, вцепились в этот язык – а это второе-третье дело. Отношение к фашизму, отношение к Европе, отношение к НАТО – вот основные вопросы. Язык – уже после них…

 

— Странная позиция насчет языка. Все время, сколько лет эта незалежность существует, я слышу, что язык – это пятый вопрос. Неужели не дошло, что все началось из-за языка? Весь этот протест, весь этот бунт в первую очередь начался из-за языка (И. Шарбер).

 

— Не соглашусь. Сейчас вам скажут: русский язык будет второй государственный – и всё?

 

— Сейчас – нет. У меня первый протест, лично у меня, у еврея по национальности, проявился на уровне языка. И я считаю, что это очень важно. Если бы проблема двуязычия была решена в самом начале, не было бы этого всего (И.Ш.).

 

— Опять же, не совсем согласен. Смотрите. Если бы дали русский язык взамен на вступление в НАТО? Ведь сейчас почему используют идею языка: потому что это сейчас удобная идея – свести всё восстание в Донецке к русскому языку. И сказать: «Ребята, вы восстали из-за языка? Ну, так и быть, берите». Всё?

Стоп. А дальше что?

Русский язык – да. Он будет в Донецке. Но основная проблема – геополитический выбор Украины. И вопрос о том, как два человека живут в семье. Задача в семье – чтобы было уютно двоим. Но понятно, что эти два человека никогда не будут жить в уютной семье без компромисса. И тогда возникает вопрос: где этот компромисс? Но тут уже такие деньги вложены, что вряд ли кто-то уступит…

 

- Как вы думаете, что будет идеей Украины теперь? (Е. Акулич).

 

— Идея Украины, я думаю, будет крепнуть. Мы, в общем-то, способствуем возрождению украинской идеи.  Но основной вопрос: что такое украинская идея? в чем она себя выражает? Если на этот вопрос ответят во Львове, то согласятся ли с этим в Ужгороде? в центре?

Украинская идея сейчас, к сожалению, в самой плохой форме, поскольку выражается в том, против кого дружим. Никакая идея не приносит пользы, если она против кого-то. Сейчас сплотили только тем, что рассказали об отжатых территориях. Дальше, наверное, ее будут формировать, унифицировать – сейчас для этого есть все условия. Основной частью этой идеи, скорее всего, будет противостояние России и ориентация на европейский путь, полный отказ от предыдущей истории. По большому счету, это приведет к потере украинской идентичности как таковой, поскольку идентичность не может строиться путем включения в Евросоюз. Евросоюз – это то, что борется с идентичностью культуры, а не способствует ее расцвету.

Самый простой пример: у «Rammstein» есть клип «Мы все живем в Америке» — когда кока-кола и все остальное и в Африке, и везде. Фактически – это будущее мира. И то, что происходит в Евросоюзе, показывает, что это не расцвет культур, не диалог культур, не цветение инаковости и разности, — это, к сожалению, унификация (в плохом смысле слова).

Вообще, Путин очень помог украинской идее.  И я как украинец говорю: ему нужно поставить памятник как собирателю украинских земель и создателю украинской идеологии.

 

- А что будет с такими городами, как Днепропетровск, Харьков, Мариуполь, которые сейчас усиленно украинизируются?.. (С. Белоконь).

 

— Это будет Львов, каким он был в Советском Союзе. Там будут ходить с украинскими лозунгами, в вышиванках, но в кармане будет фига. Они будут думать: «Видал я вашу украинскую культуру и все остальное. Но если русские танки сюда придут, тогда я вам всю правду скажу». Вот такая модель сейчас формируется. Это уровень культуры внешней, а есть уровень культуры внутренней. Внутренняя культура будет традиционная, а внешняя будет подчиняться формам, создаваемым под тоталитарным давлением.

 

- Как я понял, заповедь возлюбить врагов своих вы не соблюдаете? (А.К.).

 

— Н-нет… (вздохнув). Тут вообще сложно понять, что такое враг и что такое возлюбить. Когда я еду через украинские блокпосты, естественно, мне жалко каждого солдата. Естественно, я не хочу, чтобы украинец убивал украинца. Я считаю, что это глубочайшее падение украинского народа, глубочайшая трагедия украинского народа. Но я боюсь за заповедью о любви к своим врагам прикрыть сентиментальный духовный пофигизм. Смотреть, как разрушаются дома, как гибнут простые люди, — смотреть на все это с высоты духа и говорить, что я люблю врага своего? Я честно понимаю, что я не Серафим Саровский, у которого было одинаково ровное отношение и к тем, кто был с одной стороны, и к другим. У меня такого отношения, к сожалению, нет. При этом я понимаю, что невозможно спрятаться за высокие христианские слова, когда идет такая война…

В общем, я не могу сказать, что я соблюдаю заповедь о любви. Любить врагов – это означает, что к каждому из тех, кто стреляет по Донецку, я должен относиться, как к своей дочери, как к своей жене.

Что такое любовь? Любовь – это не просто принять чью-то точку зрения. Любовь предполагает участие, какую-то теплоту, вживание в человека. Я не могу сказать, что когда погиб мой знакомый, который просто ремонтировал электричество, и у него осталось двое маленьких детей, — я не могу сказать, что, когда прилетел украинский снаряд, я посмотрел с любовью на тех, кто его прислал.

Любовь – это другой уровень. А иначе это просто пустословие, попытка уйти от заявления своей позиции. Любить можно жену, детей, поэзию… Но когда ты любишь, тогда ты в это душой входишь. Поэтому если я скажу, что возлюбил тех, кто стреляет по мне, по моей семье, по моим близким, это будет ложь.

 

 

Акт III. Мнения

 

Сергей Шаталов. Вот тут говорили, что все началось из-за языка… Смотря как понимать язык. Есть туристический уровень языка, есть бытовой уровень, но есть язык уровня сердца… Мы должны понимать, что язык – это живое существо. В живительной, животворящей структуре язык творит, создает. Я не розмовляю исключительно потому, чтобы его не портить. А как говорят в Раде – это ж катастрофа. Такое ощущение, что депутатов заставляют: розмовляй, розмовляй, хоть как-нибудь розмовляй! Они корявят язык, портят, убивают!.. Да, тема языка не главная, но она – центральная.

 

Д.Т. Мне сказали, что Львов – это центр культуры, а Донецк – как бы наоборот. Я ответил, что если бы Львов был центром культуры, мы бы решили вопрос с этой войной за 10 минут. Они бы сказали: вводите русский язык, кто хочет говорить на русском. А кто хочет говорить на украинском – пусть говорит на украинском. С культурными людьми все решается просто. Культурный человек позволяет говорить на французском, на английском и т.д. Если в широком смысле – язык как дом бытия – то, конечно же, это языковая война…

 

Алексей Куралех. Для меня было очень важно – послушать людей, которые мыслят в том же направлении. Я слушал их внимательно и какие-то вещи для себя прояснял.

Что касается стихов, в них много и публицистики, и боли, и сиюминутного, и вечного, они такие живые, идущие от текущего момента. Наверное, должно пройти время, чтобы что-то отсеялось, что-то осталось. Мне кажется, что само их появление чрезвычайно важно и символично.

 

Екатерина Акулич. Я понимаю, что если человеку есть что сказать, то очень трудно не писать. Стихи емкие, вмещают все…

 

Валерий Першин. Сложно это как-то оценивать. Здесь, как всегда у Димы, такой отстраненный, даже умиротворенный взгляд, несмотря на весь ужас происходящего. Это хорошо. Какие-то строчки особенно сильно цепляют: «Сын человечий может жить в воронке…»

 

Ксения Першина. Сложное отношение у меня к вашим стихам. Попробую объяснить, в чем эта сложность. Во-первых, в том, что в вас чувствуется человек, причастный к Церкви как закрытой системе. А поэт должен быть, как роза ветров, открыт всему и вне себя ничем себя не ограничивать. Но вы так откликнулись на происходящее, и не публицистически, а по-настоящему, что, выходит, вы открытый человек в своем слове.

Во-вторых, у меня появилось понимание, что поэзия требует ограничения, а у вас границы церковного человека и границы поэта стали совпадать.  Ограничение проходит внутри, в сердце.

Далее, по текстам. У вас много цитат. Как правило, это признак постмодернизма. Но, мне кажется, в ваших стихах к ним другое отношение – доверительное, и поэтому ощущения постмодерничности не возникает.

Что мне еще нравится и близко: то, что вы стали ставить в стихах точку. Какой стих меня поразил: «На окраине сходят в ад. Драмтеатр играет в сад. На Текстильщике “смерч”…».  Мне не режет слух ни «Текстильщик», ни «град» — это такая нужная констатация, которую поэт должен сейчас осуществлять. Вот именно: не сентенцию, а констатацию происходящего.

И последнее: я знаю, я вижу, что ваши стихи помогают людям. Они находят отклик. Они дают тепло. У нас такое закрытое общество, где мы варимся в своем эстетическом соку и уже не думаем, кто будет нас читать и как читают те же, грубо говоря, эстеты. Здесь же двери распахнуты, стены упали – и пришли стихи, которые нужны всем.

 

Александр Городеский. Те эмоции и смыслы, которые мы услышали, я думаю, приходят всем нам в наше время, поэтому это для меня является неким мерилом. И то, что стихов небольшое количество, может намекать на их качество. Ну, а насчет любви к врагам… Врага можно убить с любовью (Смех.).

 

Олег Миннуллин. Ваше выступление производит сильное впечатление. И, конечно, главный фактор здесь – то, что стихи связаны с нашей действительностью, с нашей жизнью. А стихи хоть и являются чем-то абсолютным, надмирным, они из жизни вырастают, из того, чем наполнено наше бытие. Как правило, это самые лучшие стихи.

Скажу о спорных моментах. Есть хорошие стихи о войне – «военная лирика». Но сам по себе жанр военных стихов предполагает некоторый предел. Даже самые лучшие стихи – Твардовского, Симонова – все равно это жанровый канон, в котором они повторяются.

О лексике. «Твиттер», «Ютуб», «Контакт» — меня эти слова уводят от творческого состояния в медиапространство, и стихи приобретают звучание публицистическое, направленное на копирование и распространение в интернете. Не для живых, телесных людей, а для субъектов медиапространства.

Иногда пафос этический не переплавляется, не всегда боль становится художественным образом, событием… Может быть, должно пройти время, чтобы все это «лишь потом во мне очнулось». Может быть, потом это прозвучит мощнее, преобразительнее.

Блок говорил: «Слушайте музыку революции». А у вас слышится «музыка войны». И вот это соединение – эстетического взгляда и живого, болезненного надрыва – у вас сильно сходится.

 

Алина Твердюк. Вернусь к Жене Бильченко. Я была на той встрече. Ничего плохого о ней не хочу сказать. Хороший голос, стихи замечательные – меня за горло брали. И сейчас нравятся. Тогда я написала ей в «Фейсбуке»: «Хорошо вашим единомышленникам – у них есть вы». Еще я написала, что у Киева есть Моисей, и есть Аарон, а у Донецка, может, и есть кому повести, но языка нет. Она меня подобидела еще раз, написала: «Кто вам мешает? Выигрывает тот, кто лучше оснащен. Извините, ничем не могу помочь».

И вот я в этой грусти пребывала. Почему-то мне, как филологу, хотелось, чтобы именно на поэтическом фронте с нашей стороны был человек, который мог бы говорить. В области политики, в области дипломатии тоже нужны ораторы, и там они, наверное, важнее и нужнее, но мне хотелось бы, чтобы были достойные поэты. И вот мне Господь посылает в утешение стихи Катерины Сокруты, Ксении Першиной… Саши Хайрулиной… Теперь я знаю, что голоса есть. Другой момент, что у наших поэтов меньше медийных возможностей. Женя получше поставила это дело: она говорит громко, она ездит, как она сама говорит, в стан врага – в Донецк, в Россию… У нас другая ситуация: никто гастролировать никуда не собирается, этого не будет, и я даже этого не хочу, наверное. Меня даже отчасти радует, что мы такие, законсервированные… Разумеется, не в поэтическом плане будет решаться исход этой войны, но и в этом плане тоже.

По поводу слов «Контакт», «Твиттер», «Фейсбук» и прочих. Мы-то общаемся сейчас в основном в социальных сетях. Не знаю, у кого как, но я за это лето, наверное, сто раз благодарила небеса за то, что у меня есть интернет и есть возможность общаться с людьми.  Сейчас это и поле брани, и поле мира, и поле понимания…

Вы хорошо говорите. Вот Ксения сказала: почему не мы? А то мы все такие умные, а пользы от нас ноль. Собрались, внутри себя поговорили и разошлись. Все равно, пусть даже и так. Во всем есть промысел Божий. Когда надо будет – будет и микрофон, и сцена, и в нужное время будет сказано нужное слово нужным человеком. Все происходит так, как и должно происходить.

Спасибо вам за строку: «Гори, Донецк неопалимый!» Спасибо за вашу позицию. Спасибо, что вы (как это ни грубо прозвучит) в нашем лагере. Извините, что я так говорю, но это тоже важно. Тяжело переживаешь, когда хорошие, дорогие, любимые, мыслящие тростники убывают куда-то в западном направлении…

 

Ксения Першина. Это вообще один из главных стрессов…

 

Д.Т. Моя хорошая знакомая выразила соболезнование по поводу смерти Немцова и написала, что это надежда России. Я в соцсетях не присутствую, поэтому не могу отреагировать, но хочется сказать: ну объясни мне, дураку, я честно хочу понять, почему Немцов – надежда России? Я не фанат Путина, но сказать, что Немцов – надежда России… Вы меня простите, но на Немцове кровь каждого ребенка донецкого и каждого донецкого ополченца…

 

Светлана Белоконь. Спасибо за красоту и простоту стихов. Они ложились на душу, но ужасало, что нам уже не режут слух слова «град», «смерч», «убежище». Ужасало то, что это уже не ужасает.

Моя личная боль – Киев, который оказался в заблуждении. Многие интеллектуалы лишились интеллекта. Это страшно – видеть, что может сделать телевизор с, казалось бы, думающим человеком.

 

Д.Т. Я не понимаю, почему киевский интеллектуал не может зайти на какой-то донецкий сайт и ознакомиться с другой точкой зрения. Если человек захочет скачать какую-то работу Ролана Барта, которой нет в библиотеке, он ее находит, но почему-то зайти на сайт, который представляет другую точку зрения, хотя бы просто ради интереса, они не хотят. В Донецке по поводу этой вненаходимости сложился анекдот. Шахтер звонит во Львов и спрашивает: «А где мои носки?» Ему отвечают: «Дорогой, а причем здесь мы?» А он говорит: «Вы же лучше нас знаете, что у нас происходит».

 

Ксения Першина. Недавно я читала интервью Софии Губайдулиной. Она живет в Германии, в каком-то маленьком поселке, возле леса, никуда не выходит, немецкий язык не особо понимает. В интервью она говорит о музыке, о себе и, в частности, комментирует нашу ситуацию. Она очень точно все говорит. Это настолько трезвая точность, которой я даже у политологов не встречала. Она говорит: «Почему Украина предоставила свою площадь для войны?» Я не встречала такой формулировки.

Это я к тому, что, с одной стороны, да, массмедиа большую роль играет, но, с другой стороны, играет и роль внутреннего камертона трезвость человека.

 

Анна Ревякина. Я опоздала и совсем не слышала стихов, но я пришла подготовленная – вчера я познакомилась с вашими текстами. Они в тренде. Это я как экономист говорю. Они очень ожидаемы. Есть какие-то ноты узнавания – то, что и я переживаю. Даже не то, что я чувствую, а то, что я формулирую. У вас есть текст про снег, выпавший вместо манны небесной, – он корреспондируется с моим текстом: «В этом городе ждали манну, а пошел просто первый снег». Это, видимо, какое-то массовое бессознательное.

Когда вы отвечали на вопросы, ничто меня не цепляло, до того момента, как А.А. задал вопрос о любви к врагам. И тут я поняла, что во мне света больше, чем у вас. Это было мимолетное ощущение. Это было зрение момента. Когда говорят плохо о Донецке, у меня не возникает никаких мстительных процессов внутренних. Мне не хочется отвечать пощечиной на пощечину.  Во мне не говорит идеология второй щеки – мне просто хочется подойти и объяснить. Во мне нет чувства ненависти. Возможно, это потому, что я мало соприкасалась с реальностью, которая нас преследовала: я не видела слишком близко пустые глазницы, дома без крыш, жизнь наперекосяк, вывернутые тела людей…

Спасибо, я тоже рада, что в Донецке есть авторы.

 

Игорь Шарбер. Я впервые услышал ваши стихи. И не пожалел об этом. Стихи мне понравились, написаны хорошим, приятным для меня русским языком. Употребление современных словечек очень к месту.

Теперь что касается врагов. Вы меня хоть застрелите – я не могу любить врага. Я врага ненавижу. Тут же так: или он меня, или я его. Откуда любовь? Любовь и уважение могут быть к сопернику, но к врагу – извините, нет.

Теперь о Киеве. По-моему, это город непуганых Моисеев. Куда они ведут этот остаток Украины – они сами не могут разобраться. И быть с ними едиными – для меня это на сегодняшний момент неприемлемо.

 

Владислав Русанов. Когда я узнал, что будет выступать духовное лицо, я немножечко насторожился. Но когда я услышал стихи, то понял: это стихи действительно гражданина и патриота. Возможно, мы вместе еще поработаем над парадигмой культурного поля Донбасса.

 

Александр Чушков. Ксения сказала, что ей слово «Текстильщик» не режет слух, а мне почему-то резануло… А так, в целом, стихи довольно ровные, мало зацепили меня.

Вот тут жалобы прозвучали, что голос Донецка не слышен. Да у нас же есть все инструменты, чтобы поэтический голос Донецка был услышан всем русским миром…

 

Сергей Шаталов. Ты совершенно неправ. Абсолютно неправ.  По очень простой причине: чтобы тебя услышали, нужна огромная, колоссальная работа. Энергетическая, мощная. А просто выйти и что-то сказать – в этой какофонии вообще никто никого не услышит.

 

А. Чушков. Я ж то же самое хотел сказать. Дело-то в нас. У нас есть все инструменты в руках, надо просто работать.

 

С. Шаталов. Просто работать не получится… Представь: наступает Новый год. Выступает Алла Борисовна, Леонтьев… И у людей складывается впечатление, что это наше всё! Больше, кроме них, никого нет. Потом выясняется, что такие замечательные артисты, как Алла Борисовна, доплачивают главному редактору: а вдруг кто-то появится более замечательный? Надо не просто его прогнать, а сказать: «Понимаешь, дружище, ты не в формате». Что это такое – никто не знает. Необъяснимая вещь. Но таких, которые не в формате, — огро-омное количество.

Или ты приходишь к какому-то партийному деятелю и начинаешь говорить, какой ты хочешь снять фильм о Донбассе. Он тебе: «Класс! Блеск! Идея замечательная!» И на этом все заканчивается. Потом выясняется, что, оказывается, ты не с тем говорил. А с кем надо «с тем»?! А потом тебе говорят, что выборы грядут. «Вот мы победим – все будет класс!» И они побеждают – и опять ничего. Потому что нет главного – высшего над всем этим: духовного понимания этого края.

 

А. Ревякина. Товарищи, разделяйте политическое и поэтическое! Это лозунг сегодняшних дней.

 

Жена поэта. Я хочу поблагодарить всех, кто говорил о стихах не с политической, а с поэтической точки зрения. Потому что когда находишься внутри творческого процесса, то способность объективно оценивать теряется…

 

А.К. Спасибо всем, кто пришел. Сегодня состоялся очень важный разговор – в том числе и для тех, кто не смог прийти. Прозвучали не просто стихи.  Это не переложение в стихотворную форму того, чем наполнено наше жизненное и информационное пространство, это очень важный для всех нас духовный опыт.

Конечно, непривычно, когда поэт приходит в рясе. Священнослужитель, как и врач, должен находиться над схваткой и помогать всем, кто нуждается в помощи, независимо от их взглядов. А вот к чему призван поэт? Вдохновлять на бой? – но не будет ли это снижением и унижением его миссии?  Смотреть на битву с некоторой духовной высоты? – но не обернется ли это возвышение над окопной правдой какой-то большой неправдой?

Вопросов много, но не нужно поддаваться на ложный выбор, к которому нас побуждают. Когда нас спрашивают, кого мы больше любим, маму или папу, на такие вопросы лучше не отвечать. Но когда возникает вопрос, где добро или где зло, надо не мудрствовать и не отмалчиваться, а искать конкретные ответы.  И в таких вопросах очень важен духовный опыт тех людей, которые тонко чувствуют и глубоко понимают суть происходящего.

Стихи, которые мы слышали, не только содержат ответы на многие насущные вопросы, но и представляют их художественные обоснования: наши донецкие реалии пронизаны библейскими смыслами и культурными аллюзиями. Такой ракурс рассмотрения кажется естественным, предопределенным самой ситуацией, в какой мы оказались. Но тут поэта подстерегает опасность. Чем интереснее найденный ракурс, чем продуктивнее освоенный прием, тем больше рисков, что творчество прекратится. Оно может превратиться в наполнение готовых форм готовым содержанием. Это уже будет не чудотворство, а процесс производства.

Сейчас к нам, живущим и пишущим в Донецке, особое внимание. Это большая ответственность и большое искушение. Как не обмануть ожиданий, но при этом и не потакать им?  Не хотелось бы, чтобы мы воспринимались как тренд.

 

Д.Т. Спасибо, я услышал точные слова. Мне приятно было среди единомышленников, и, наверное, трудно найти, с чем бы я не согласился.

Скажу пару слов насчет «Твиттера» и всего остального. Это не для спора, а для понимания. Дело в том, что меня поразило, насколько эта война вовлечена в социальные сети. Война идет активно в самой сети. Поэтому такие реалии появляются в стихах.

Абсолютно согласен с тем, что у вас света больше, чем у меня. У меня света никакого внутри нету – у меня внутри идет борьба и война…

Я понимаю, что остановить это дело можно при одном условии – только пониманием. Пока не будет понимания, будет идти война. Понимания я не вижу. А любовь без понимания не существует. Поэтому, будучи служителем церкви, я должен жить в мире, реальном, трезвенном, т.е. в том, который есть. И я прекрасно понимаю, что в этом мире кому-то удалось подняться, как Серафиму Саровскому. Я не Серафим Саровский, подняться над этим я не могу, поэтому я в этом соучаствую, и не только потому, что кто-то погиб из близких мне людей, и не потому, что я сам был под обстрелом, а просто потому, что я все лето видел ополчение и понимал: вот идут люди, которые умирают за мои убеждения. И мне было стыдно смотреть в глаза ополченцам, которых я видел каждый день во дворе, в магазине или где-то еще.

При этом я сторонник единой Украины. Но не такой, как сейчас. Украины, которая никогда не скажет слова против России. Украины, которая вспомнит слово «Великая Отечественная война». Украины, которая просто очнется от этого зомбирования, от этого психоза. Украина, которая сможет покаяться.

Что такое покаяние? Изменение ума. Вот когда Украина сможет покаяться, измениться и осознать, что мы натворили, почему мы ради чужих идей уничтожили все свое, и почему американец – друг украинцу, а русский – враг…Почему ради подчинения американцам украинец стреляет в украинца? Как такое может быть?! Это сон, дурной сон или дурная фантастика.

Очень точно А.А. сказал, что это действительно опасно, если мы начнем торговать своими чувствами. Я тоже понимаю, что художественное может стать на поток – такими кошечками фарфоровыми, которые можно купить в магазине. Сейчас мы похожи немножко на обезьянок, на которых смотрят, как их убивают, и умиляются, что они при этом стихи пишут.

Я всех благодарю за то, что меня выслушали, за вашу доброту, за то, что ваше присутствие спасает город. Мне кажется, это очень важно, когда люди занимаются своим делом: преподают в университете, ремонтируют краны, убирают город от мусора… То, что люди здесь живут, защищает город – так же, как защищает его ополчение….

К сожалению, в этот раз меньше говорили о стихах, но такой разговор вызвали, думаю, сами стихи…

 

 

Дмитрий ТРИБУШНЫЙ:

Стихи 2014-2015 гг.

 

***

Дождик должен приземлиться,

Где, не знает сам.

Валаамовой ослице

Снится Валаам.

 

В тесном небе друг за другом

Бегают стрижи.

Бродит песня по округе

В поисках души.

 

Ничего не будет боле.

Спи, моя страна.

Ветер вырвался на волю.

Так ему и на.

 

***

В два начинается бессонница.

В двенадцать – ложь.

А ты приходишь, беспардонница,

Когда не ждешь.

 

Уйдет февраль – печаль останется,

А ты, как тать,

Бредешь за нами, бесприданница,

Чтобы отнять.

 

За нас на небе бьется конница.

За нами Брест.

А ты над нами, беспризорница,

Поставишь крест.

 

 

***

Вспорхнул февраль и был таков,

А с ним остались

Пять неотвеченных стихов.

Какая жалость!

 

Не нужно критикам в тетрадь

Писать про слякоть.

Не нужно больше доставать.

Не нужно плакать.

 

Не нужно жизнь брать взаймы,

Просить отсрочку

Ни у земли, ни у зимы.

Не нужно. Точка.

 

***

Храни, Господь, беспутных птах,

С Небес не упусти.

Храни в присутственных местах,

С восьми и до пяти.

 

Храни, Господь, своих пичуг

На торжищах и за.

Прошу, не выпускай из рук,

Не закрывай глаза!

 

Храни троллейбус номер сто,

Забывший про откос.

Тот, где не думает никто

О гибели всерьез.

 

Коль город стал передовой,

Храни передовых!

Пусть вечно ангел-часовой

Заботится о них!

 

***

Як умру, то поховайте.

Большего не надо.

Спрячьте тело под асфальтом

От дождя и «градов».

 

Поминальною свечою

Догорит высотка.

Будет виться надо мною

Черный беспилотник.

 

Будут «грады», будут «буки»

Мерно править тризну.

И хохлы в чужие руки

Отдадут отчизну.

 

***

Гори-гори, Донецк бумажный.

Былое – дым.

Кому слепой заплатит дважды

За Крым и Рим?

 

Труби в промышленные трубы,

Столица роз.

Оставьте место на Ютубе

Для наших слез.

 

***

1.

У солдата выходной.

Пуговицы в ряд.

Это значит, что родной

Город не бомбят.

 

Это значит, что война

Кончилась для нас,

Даже если тишина

Длится целый час.

 

2.

Тихо в омуте и в городе –

У солдата выходной.

Из убежищ вышли голуби

За бесплатной тишиной.

 

От Луны осталась рваная,

Неприкаянная часть.

И в нее орда незваная

Умудряется попасть.

 

Спит стрелок в далеком ельнике

В серебристой лунной мгле.

«Доживем до понедельника» —

Пишет дочка на стекле.

 

***

Тише, тише – ты на самой крыше.

Ангелы не плачут – тихий час.

Опустись пониже и услышишь,

Как земля вращается без нас.

 

Высоко забрались дезертиры,

Люди, превратившиеся в дым.

Стыдно первым уходить из мира.

Стыдно задержавшимся живым.

 

***

Над городом гуманитарный снег.

Патрульный ветер в подворотнях свищет.

«Убежище» — читает человек

На школе, превращенной в пепелище.

 

У всякой твари есть своя нора.

Сын человечий может жить в воронке.

Артиллеристы с самого утра

Друг другу посылают похоронки.

 

Еще один обстрел – и Новый год.

Украсим елку льдом и стекловатой.

И Дед Мороз, наверное, придет

На праздничные игры с автоматом.

 

***

Звони, Донбасс обетованный,

На самый верх.

Пророки обещали манну,

А выпал снег.

 

Мужайся, город непорочный,

Где каждый дом

Проверен «градами» на прочность,

Крещен огнем.

 

На час открыли херувимы

Ворота в рай.

Гори, Донецк неопалимый,

И не сгорай.

 

***

На стадионах беззаботных,

На блокпостах

Корми, Донецк, своею плотью

Железных птах.

 

Корми случайные снаряды,

Прицельный «град».

Корми Смолянкой и Горсадом.

Пускай летят.

 

Не отступаем, не сдаемся

В кромешной мгле.

Черкни в «контакте» «остаемся»

Большой Земле.

 

***

За сотни бед от Рима или Праги

По улицам гуляет красный смех.

Коты, клесты и прочие дворняги

Высматривают Ноя и ковчег.

 

Стоят березы в желтом камуфляже,

И в ватники укутаны дома.

Четвертый водоем берет под стражу

Бунтующая русская зима.

 

Знакомые из горнего чертога

Передают послания живым,

Но дал обет молчания пред Богом

Дежурный по Донецку херувим.

 

СТИХИ О СХОЖДЕНИИ ВО АД

 

Легко вернуться на Итаку,

Пройти сквозь ад.

Не все записанные знаки

В огне сгорят.

 

Но как спасаться могиканам,

Когда их дом

Огнем зализывает раны,

Чужим огнем?

 

Врачи, уборщицы, шоферы

Добыли жизнь,

Спустившись ниже, чем шахтеры,

На самый низ.

 

По небу спутники и звезды

Несет амор,

А мы гуманитарный воздух

Крадем, как вор.

 

И Тот, Кто сочиняет жизни,

Когда воскрес,

Оставил горнюю отчизну.

Остался здесь.

 

СТИХИ О НЕИЗВЕСТНОМ СОЛДАТЕ

 

Перед тем как проститься, успеть бы кому рассказать,

Как клянет матерщинник уплывшую с катером сеть,

Как грозит кому-то на дальнем погосте гроза,

Как цикады в засаде пытаются слаженно петь.

 

Как учитель идет на охоту с огромным сачком

А над ним потешаются вороны и мотыльки.

Но тридцатая осень падает в небо ничком

И бездомная память развяжет ее узелки.

 

***

Есть повести печальнее на свете.

Когда бы в ДНР воскрес Шекспир,

Он рассказал бы Твиттеру о гетто,

В которое попал шахтерский мир.

 

Узнали бы Канзас и Аризона

Страну, куда не ходят поезда,

Где сталкеры ведут людей из зоны

За пенсией в чужие города.

 

А может быть и сам Шекспир не сможет

Связать времен разорванную нить.

Ведь что бы ни ответил Гамлет, все же

Решают «грады» быть или не быть.

 

***

Идет ко дну страна-самоубийца.

Уже зима. У православных пост.

В глухой столице Ирод веселится,

Задумывая новый холокост.

 

Сожжем мосты. Замрут автовокзалы.

Испепелим и детский сад, и храм.

А дети…Дети будут жить в подвале

И выходить под бомбы по часам.

 

***

На окраине сходят в ад.

Драмтеатр играет в сад.

На Текстильщике «смерч».

В соборе полиелей.

 

Привечает голодный «град»

Ополчение дошколят.

То, что нас убивает,

Делает нас сильней.

 

***

Двухсотый день зимы. Мороз и артналет.

Сегодня принимает Пролетарка.

И сквозь огонь и лед счастливый звездочет

Несет в вертеп пакет с гуманитаркой.

 

Открылся райский сад для кошек и детей.

Над городом сгустились беспилоты.

Какой донецкий марш (послушай, Амадей)

Разучивают в парке минометы…

 

***

Спи, бесполезный гений.

Все в мире ерунда.

Пускай тебя заменит

Дежурная звезда.

 

Пускай другие звезды

Запляшут невпопад.

Все в мире несерьезно-

Светила говорят.

 

Спят Пастернак и Ницше,

Ван Гог и Геродот.

И, кажется, Всевышний

Включил автопилот.

 

***

Разруха кочевая

Штурмует города,

И беженцы из рая

Уходят навсегда.

 

Бредут былые боги

Куда-то на закат.

Хрущевки вдоль дороги,

Как факелы стоят.

 

На гнойном пепелище

У мира на виду

Рождается Всевышний

В пятнадцатом году.

 

ЗОНГИ В ЗОНЕ ОЗОНА. Песни и позиция Владимира Скобцова (18.XII.2014)

ЗОНГИ В ЗОНЕ ОЗОНА

Песни и позиция Владимира Скобцова

 

Донецк

18 декабря 2014 года

 

Русь прекрасная,

Русь крещёная,

Зона красная,

Зона чёрная…

(В. Скобцов)

 

Зонг – сатирическая песенка на злободневную тему, исполняющаяся в современных музыкальных спектаклях и представлениях.

(Толковый словарь Ефремовой).

 

Озон – газ, особая форма кислорода, содержащая в молекуле три атома (вместо обычных двух атомов), образующаяся в воздухе во время грозы и обладающая сильным окислительным и обеззараживающим свойством.

(Толковый словарь Ушакова).

 

А.К. Здравствуйте, друзья! Сегодня у нас снова праздник. Вначале к нам пришел Дед Мороз Шаталов, потом – Снегурочка Ревякина, а кто пришел на этот раз – нам предстоит узнать.

Это человек с разнообразными талантами: поэт, писатель, художник, йог… Как видите, он пришел с гитарой. А есть такая военно-театральная примета: если в начале спектакля появляется гитара, то это значит, что она должна выстрелить. Посмотрим.

Простите, сейчас я выскажу одну тривиальную мысль: творческий человек определяется по тому, какие у него таланты и насколько они реализованы. Я вынужден об этом напоминать, потому что нынче принято судить автора по тому, какую позицию он занимает.

Что такое позиция? При обстреле города кого-то отбросило взрывной волной – и теперь его позиция там, где он находится. А кто-то оказался под обломками – у него другая позиция. А кто-то успел укрыться и выжидает, что когда все закончится…  Позиция – это не только выбор, но и судьба.

Главное – на своем месте оставаться человеком: думающим, чувствующим и совершающим поступки.  Нет, этого мало: адекватно думающим, адекватно чувствующим и совершающим адекватные поступки.

Какова позиция Владимира Скобцова – станет ясно после первых аккордов. Скажу лишь, о чем он, наверное, не скажет: недавно наш гость выступил в госпитале перед ранеными бойцами.  А поскольку мы тоже немного раненые и контуженые, то сегодня он пришел к нам.

 

 

Первое отделение.

 

Владимир Скобцов. У меня есть несколько песен, написанных в этом году. Вообще, когда сейчас ставишь дату под текстом, получается торговая марка: «Донецк, 2014-й год»…

 

ТАНГО 2014-ГО ГОДА

 

В начале слово,

В конце расстрелы,

Пророку снова

Заводят дело.

 

Майдан безгрешен,

Но брошен камень,

Майдан кромешен,

Где брат твой, Каин?..

……………………………..

 

Познакомились мы с Кораблевым на каком-то бардовском фестивале. Я знал, что он специалист по Булгакову, а Булгаков – мой любимый писатель. Я показал ему тогда зонги к «Мастеру и Маргарите». Несколько из них я покажу сейчас вам.

 

ПОНТИЙ ПИЛАТ

 

В белом плаще с кровавым подбоем 

Понтий Пилат, золотое копье, 

Близится туча, пришедшая с моря, 

И над Голгофой кружит воронье…

……………………………………..

 

ПЕСЕНКА ИУДЫ

 

Хватит болтать о высокой идее,

Чтоб оправдать неустройство свое,

Самый толковый народ в Иудее

Те, кто за деньги способны на все…

…………………………………………..

 

МАСТЕР

 

Как, скажите, уйти от судьбы,

Если свет Вифлеемской звезды

Вам строку на бумагу кладёт

И диктует всю ночь напролёт?..

……………………………………..

 

СЕАНС ЧЁРНОЙ МАГИИ

 

Не на балет классический,

Не в цирк, где звери — львы,

А на сеанс магический

Собралось пол-Москвы…

 

…………………………….

 

Вот так мы незаметно перешли к тому, что происходит у нас на родине. По манере исполнения вы вполне могли догадаться, кто мой любимый бард. Вот парафраз на песню Владимира Семеновича Высоцкого:

 

РОССИЙСКИЙ ТУРИСТ

 

Опасаясь контрразведки, избегая жизни светской, 

Под гуцульским псевдонимом «Вуйко Митич Правосек», 

В «балаклаве» и в перчатках — чтоб не делать отпечатков, -

Жил в гостинице донецкой пророссийский человек…

………………………………………………………………….

 

Когда все это закрутилось, я сразу понял, что разваливается страна. Я же историк по образованию. Мир разделился на людей и нелюдей. Интеллигенция теперь либо либеральная, либо…

Когда убивают детей, нужно засунуть свои политические взгляды в известное место и помогать слабым. Это моя позиция.

 

НОЯБРЬСКИЙ ВАЛЬС

 

Из застуженных губ

В медь простуженных труб

То ли вальс, то ли марш

На холодном ветру.

 

То ли смех, то ли плач

И на чёрном кумач,

И не слышит себя

Полупьяный трубач…

………………………….

 

Нормальные стихи должны появляться чуть раньше событий, это же не журналистика…

 

ПАМЯТИ ВСЕХ

 

Русь прекрасная,

Русь крещёная,

Зона красная,

Зона чёрная…

………………….

 

Понятно, что у тех, кто пишет, не все с головой в порядке.  Я видел не то, что видели ограбленные бизнесмены. Все начиналось с русского языка. Мое мнение (сугубо личное – я не претендую на истину в последней инстанции) следующее: «В начале было слово». В том смысле, что сознание определяет бытие, а не наоборот, как нас обманывали большевики. А у Бродского формулировка звучит так: «Бог есть язык». Потому и существует поэзия.

Что сделали с Украиной? Хотите лишить народ будущего – сделайте ксенофобию национальной политикой. И еще нужно стереть память. Ну, немножко почистить…

Поэтому к русскому языку у меня достаточно трепетное отношение.

 

ПРОЩАНИЕ СЛАВЯНКИ

 

Прощай – прости, прости – прощай,

И дом родной, и отчий край!

Из жизни прежней навсегда

На фронт уходят поезда.

 

Прощай – прости, прости – прощай,

Чему не быть, не обещай,

О том, что было, не грусти,

Прости – прощай, прощай – прости…

 

Походный марш труби, трубач!

Не плачь, любимая, не плачь.

Пусть обойдёт тебя беда,

Ты только жди меня всегда.

 

Прощай – прости, прости – прощай,

Примет плохих не примечай

И свет в окошке не гаси,

Прости – прощай, прощай – прости.

 

В каком бою, в каком краю

Сложу я голову свою,

Где ждут нас крест или звезда

И шаг последний в никуда?

 

Прощай – прости, прости – прощай,

Смерть как положено, встречай,

Не верь, не бойся, не проси,

Прости – прощай, прощай – прости!

 

Судьба присягой нам дана,

Судьба теперь у нас одна:

Мы офицеры, господа,

Мы обрусели навсегда.

 

Второе отделение.

 

В.С. Обкусывать щиколотки мне не надо. Обсуждать мои умственные и вокальные способности – тоже. Я об этом сам знаю очень хорошо. Тем более, как сказал Стрелков, сила современной поэзии – не в метафорах, а в огневой поддержке.

А.К. И все-таки не будем ломать формат. Я вижу, есть вопросы.

 

- А в последней песне мелодия откуда? (К. Першина).

— Это обработанное «Прощание славянки».

- Знаете, я эту мелодию слышала у Хвостенко. В «Чайнике вина»…

— Не слышал.

- Скажите, среди ваших кумиров нет Олега Митяева? (С. Белоконь).

— Нет. Митяева не держим… Говорят, что он неплохой поэт. Но говорят не все. Нет, это не мой автор.

- А ты собираешься издать альбом своих военных песен? Я имею в виду не пиф-паф, а сегодняшнюю ситуацию (С. Дегтярчук).

— Надо. Это долг любого пишущего. Но я не хочу, чтобы это была публицистика. Стих должен настояться.

Увы, это коснулось всех нас. Я не знал, что я такой патриот – спасибо Майдану. Я могу на ощупь пройти по Донецку – я здесь родился и вырос, здесь похоронены мои прадеды.

Мы никогда не делились на национальности. Но сейчас, я считаю, мы отдельный этнос на основе русской культуры.

- Как вы понимаете миссию барда? (О. Миннуллин).

— Барды в свое время стояли выше королей и священников – в Скандинавии («бард» — скандинавское слово). Бард мог проклясть, а мог воспеть, и тогда пруха была или наоборот. Он писал сатирические куплеты – и тогда хреново икалось королям и прочим, поэтому боялись и уважали…

- А сегодня?

— Сегодня это форма существования поэзии. Уберите из бардовской песни поэзию – ничего не останется. Музыка – это ритм, гармония и мелодия. Они заложены в стихе изначально.  А стихи, на мой взгляд, должны быть просты и лаконичны, аккомпанемент – минимален…

- А чем вам запал в душу Высоцкий? (В. Бурдюкова).

— Я на нем вырос. Он гениальный поэт. Это слова Бродского, между прочим. Со смертью Высоцкого русский язык понес колоссальную потерю, невосполнимую – так сказал Бродский.

- Но Бродский сожалел, что Высоцкий исполняет свои стихи под музыку. И категорически возражал, чтобы и его стихи исполнялись. Как вы думаете, сама поэзия может сопротивляться музыкальной форме? (К. Першина).

— Это старая фишка. Когда страна находится на невысокой ступени развития, то устная форма доминирует над издательской.

- Все знают, что Бродский этого не хотел, тем не менее, его исполняют…

— А Мирзаян исполнил, и Бродский не сказал спасибо. Хотя мне очень нравится, как Мирзаян это сделал. Естественно, Бродский слышал. Но он не сказал: «Хорошо». Хотя, по-моему, очень хорошо.

- Я знаю точно, что сказал Бродский Мирзаяну. «То, что вы делаете, — говно». Это мне сам Мирзаян сказал (С. Дегтярчук).

— Очень похоже на него… (Смеется.)

- Я все равно не отстану от вас со своим вопросом. Как вы думаете, почему Бродскому не нравилось, как его поют? (С. Першина).

— Потому что он другого склада поэт. Он академичен. Он петербуржец. У него все очень-очень – и тут на тебе… Но когда они встретились, Бродский за весь вечер не прочитал ни одного стихотворения, он просил Высоцкого спеть еще и еще, и еще… И тот был счастлив. Непризнанный Высоцкий получил признание от Бродского. Но какая же это музыка? Это ритм…

Из бардов самый поющий – может быть, Окуджава. Это грузинская традиция – он действительно пел. А в основном это мелодекламация. Если стих слабый или куда-то ушел – мне неинтересно.

А пробивает из современных – Михаил Щербаков. Рекомендую. Я считаю, это гениальный поэт. Но он звучит хорошо под какую-нибудь фанеру, не под гитару.

- Как вы относитесь к фильму «Спасибо, что живой»? (С. Белоконь).

— Мне гораздо интереснее то, что говорят о Высоцком те, кто его любил: Марина Влади, друзья… Когда любят, тогда больше правды.

- Кто ваш любимый герой в «Мастере и Маргарите»? Кот Бегемот? (Д. Гатаулина).

— Скорее, Воланд. И Пилат, конечно. Михаил Афанасьевич настолько был в теме… Но не только потому, что был из семьи священника. Иногда такое бывает у нас в литературе русской: автор заходит и заглядывает за край, а потом рассказывает о том, что он видел. Я спрашивал маму (она у меня психиатр), и сейчас спрашиваю у хороших специалистов, можно ли с морфия соскочить. Отвечают: нет. Наркотик как действует: если петеушник зашел – он обнулился, а когда заходит туда человек качественный, то он видит. Булгаков после морфия написал «Мастера». А Высоцкий написал «Райские яблоки»…

 

Третье отделение.

 

В.С. Я уже приходил как-то на «Кораблевник». Написал зонги к «Мастеру», показал Кораблеву, и он говорит: «Приходи». И я пришел. А меня давай за щиколотки кусать: мол, да что это… Я не ожидал такого, ответил в свойственной мне манере. Хорошо, что без мордобоя обошлось. Сейчас это мой второй визит.

А.К. Испугались? (Смех.)

В.С. Давайте лучше я вам песню спою – и мы сохраним прекрасные отношения, я вас уверяю!.. (Смеется.)

А.К. Песня будет в конце. А вот какую песню захочется спеть – станет ясно после обсуждения.

 

Иван Ревяков. Ну что я могу сказать… С Владимиром мы знакомы давно, еще с 2000 года, когда готовился сборник «Enter» — книга донецкой прозы, где мы были опубликованы. Но более тесное знакомство произошло в этом году, когда мне сломали ногу…

А.К. Хорошо, что больше никто не будет рассказывать, насколько близко он знаком с автором… (Смех.)

Сергей Шаталов. Хочу заверить как свидетель, что Володины зонги к «Мастеру Маргарите» не конъюнктурны: они были написаны задолго до нынешних событий…

Светлана Белоконь. Понравились обе стороны вашего творчества – и лирика, и политика. Но в душе вы все-таки лирик…

Динара Гатаулина. Сложно оформить свое мнение, когда попадаешь под обаяние исполнения. Оно одновременно и эмоциональное, и без надрыва. Слушать легко. И очень много точных фраз…

Екатерина Акулич. Мне тоже понравилась манера исполнения. Местами – резко, но в целом – четко и точно…

Олег Миннуллин. Сразу скажу, что вы мне интересны как автор. А критика может быть разная, в том числе и в отношении авторской песни как явления. Но сейчас я хочу сказать только хорошее. Скажу так: ваша жизнерадостная сторона творчества, с юмором и остроумием, где меньше тенденциозности, политики и пророческого перста, мне понравилась больше.

Ксения Першина. Автор просил не говорить о его творчестве… В принципе, я и не собиралась…

А.К. Да он пошутил…

В.С. Не-не-не… (Смех.)

К.П. Вообще, когда появляется гитара, всегда на нее реагируешь тепло. Но, тем не менее, слушая вас, Олег думал о бардовской песне, и я тоже о ней думала и не могу не сказать об этом явлении. Это – не мое. (Тут я наступила на грабли «отцы и дети», на которые обычно не наступаю.) Все, что было до рок-н-ролла, это все не мое. Это, мне кажется, отживший этап.

Я объясню, почему. Дело даже не в том, что этот жанр ориентирован на прямое и простое слово. Дело в том, что он – повествовательный, всегда можно сказать, о чем. Я заметила, что бардовская песня делится на тематические блоки: блок о походных делах, блок о войне… и вот выяснилось, что есть блок о Булгакове… И эта тематичность ведет автора – не язык. Да, автор работает с языком – подбирает эпитеты, ищет простое и точное выражение, но в самом языке он какой-то… не то чтобы результативный…

О.М. Формульный.

К.П. Ну да, формульный. И поэтому язык, как правило, не позволяет поэту выйти за пределы себя, подняться над собой.

В.С. Вы полностью повторили статью в газете «Советская Россия», которая критиковала бардов в свое время. (Смех.) И знаете, в качестве примера, в силу своей некомпетентности, они взяли песню Кукина, которая как раз полностью разбивает ваш тезис. Вы просто не знаете, о чем говорите. Вы просто не знаете материала.

К.П. Возможно…

В.С.    Потянуло, потянуло

Холодком осенних писем.

И в тайге гремящий выстрел

Ранил птицу и меня…

Вот вам – абсолютно без тематики. Авторская песня – гораздо шире. Гомер ведь тоже под гусли боянил…

К.П. У меня претензии не к гуслям.

В.С. А я вам не про гусли говорю. (Смех.) Это критики придумали жанры. И теперь, когда мы пытаемся, для простоты (собственного понимания), обозначить, про что мы поем, это нас немножечко упрощает. Я не сторонник авторской песни. Я вообще ее ненавижу, по большому счету. Но есть несколько личностей, которые мне глубоко интересны.

К.П. Но отрицать, что бардовская песня делится на тематические разряды, нельзя.

В.С. Я к бардовской песне не имею отношения.

К.П. Тогда я продолжу, с вашего позволения. Я не считаю бардовской песней все, что исполняется под гитару. Есть много любимых мной исполнителей, которые поют простые песни под гитару или баян. Например, Игорь Растеряев. Баян в руки – и вперед, с самыми простыми словами. Я хочу только сказать, что этот жанр, который все-таки существует, действительно, не покрывает исполнителя, но он ограничивает поэта. Он очень сильно располагает к банальности.

В.С. Эта кажущаяся простота – не в силу умственной отсталости, а как трехдневная щетина при хорошем костюме. Визбор так писал. Он журналист по сути. Все его песни – песни-репортажи. Там намеренно шершавая рифма или совсем без нее. Вот как если бы он дал микрофон работяге, и работяга бы наживую рассказал о себе. Эта кажущаяся простота вызвала целую лавину фестивалей. Я думаю, он сам такого не ожидал. Но сейчас мы говорим обо мне…

К.П. Вы же просили не говорить о вас…

С.Ш. Ксюша, ты обращаешь внимание на понятийный ряд песни: мы ее понимаем постольку, поскольку она нам доступна через слова. Но музыка здесь выступает и как слова. Убираешь музыку – туфта остается. Это же единое целое.

К.П. Хорошо. Вот я читаю стихотворение Владимира Скобцова о душе красной и душе черной. И оцениваю его как стих хороший. Не гениальный, но хороший. А вот вы берете гитару и исполняете его…

В.С. …и режет слух.

К.П. Не режет – просто интонации повторяющиеся, банальные. Я слышала эти интонации сто раз. А когда я читала ваш стих, то интонировала его по-другому…

В.С.    О вкусах не спорят: есть тысяча мнений –

Я этот закон на себе испытал, —

И даже Эйнштейн, физический гений,

Что все относительно, всем доказал.

Да, это авторские интонации.

К.П. Они общие у вас.

О.М. Они формальные. Сам формат предполагает некоторые клише, шаблоны…

В.С. Но я бы все равно читал по-своему, понимаете?

С.Ш. А помните, как Вознесенский читал стихи? А Белла Ахмадулина? Как вьюга, с подвыванием. Они читали внутренний стих. Вместо гитары эту музыкальность внутреннюю пытались передать. А когда читаешь глазами – читаешь совершенно другое.

Виктория Бурдюкова. Мне понравилось, интересно.

Максим. Актуальные песни. Есть о чем задуматься. А музыка – это второстепенно.

В.С. Спасибо. Вот так. (Смех.)

Александр Чушков. Я был на том выступлении, когда автор к нам в первый раз пришел. Я и тогда, помнится, сказал, что Булгаков – это Боян, а сейчас Боян стал на десять лет бородатее. Сколько уже об этом сказано – что тут еще добавишь… Но, отвечая на вопрос, автор неожиданно затронул тему выхода в тот мир. Ну, Булгаков неправильно делал, с помощью морфия ходил, нельзя этого делать.

А.К. Вы знаете другие пути?

А.Ч. Я сейчас над этим работаю.

В.С. Не судите, и не судимы будете.

А.Ч. А песни… Да, банальные, ничего нового… Автор уже тысячу раз выразил свою позицию. Да и бесполезно что-то говорить человеку, если он заявляет, что все в мире относительно. Ну не доказывал этого Эйнштейн, он совсем о другом…

В.С. Я процитировал Высоцкого.

А.Ч. Но при всей банальности его песен, он сделал то, что должен был сделать. Он соединил «Прощание славянки» и «Белла, чао!» (гимн партизан всего мира). Вот это меня восхитило.

А.К. Но тут говорили, что это сделал Хвостенко… (Смех.)

Сергей Дегтярчук. Когда у человека в руках только молоток, то для него все проблемы кажутся гвоздями. Мне интересно было наблюдать, как человек попал в среду людей, у которых в руках только филология и больше ничего. Забавно.

Александр Горбов. У меня много знакомых музыкантов, в том числе московских и питерских, с некоторыми я дружен. И мне очень стыдно, что я не знаю донецких исполнителей. Теперь я познакомился с творчеством Володи Скобцова. Как на мой взгляд, это очень интересный автор. Спасибо за доставленное удовольствие.

А.К. Когда мы говорим о новой донецкой литературе, то понимаем, что ее основу составляют донецкие филологи. Это и Хаткина, и Рафеенко, и Завязкин, и Шаталов, и Сокрута, и многие другие. Но есть среди донецких литераторов и группа историков: Монастыренко, Стяжкина, Губарев, Козловский…

В.С. Не к ночи будь упомянуты…

А.К. Но почему? Почему Скобцов так реагирует на них? Почему стоит поодаль от своих коллег? Можно ответить: потому что у него другая позиция. Но почему она у него другая? Они же историки, они смотрят на одни и те же факты. Они читают, как сейчас сказал Шаталов, один понятийный ряд.  Почему же видят разное? Может, Скобцов плохо учился?

В.С. Нет, я учился долго… лет семь… (Смех.)

А.К. Кажется, у меня есть одно объяснение, частное, не претендующее на окончательность. Причина, думается, в том, что у него, кроме профессоров истории, были и другие учителя – писатели-историки: Пушкин, Булгаков, Блок… Помните, герой Булгакова написал роман, будучи историком. Одно дело – знать факты, и совсем другое – увидеть их каким-то особым, внутренним зрением. Одно дело – слышать в революции завывание вьюги и чеканный понятийный ряд, и совсем другое – расслышать скрытую музыку. Поэтому я бы сказал, хотя Владимир, может быть, со мной и не согласится, что он наполовину филолог.

В.С. (задумчиво кивает.)

А.К. Честно говоря, я был удивлен, когда наши поэты-филологи, к тому же теоретики литературы, Ксения и Олег, стали высказывать упреки жанру. Жанр – понятие нейтральное, он не может быть ни плохим, ни хорошим. Ограничения – благо для поэта. Без ограничений ничего не получается. Вот почему так трудно писать верлибры, хотя кажется, что легко. Полная свобода – это открытый космос, где нет никакой опоры. Казалось бы, зачем свободному поэту загонять себя в какие-то границы? Тот же Бродский – «заражен нормальным классицизмом». Классицизм – самое жесткое направление. А за что Бродский признал поэтом Высоцкого? За точные рифмы!  Ограничения ограничивают малых поэтов, а для великих – это возможность проявить свою величину. На ограниченном пространстве явить целый мир.

О.М. Авторская песня – да, жанр, но и Высоцкий, и Визбор, и другие сильные авторы его как-то трансформируют…

А.К. Да это и не жанр, строго говоря, в авторской песне куча разных жанров… Но вы по филологической привычке слушаете только стихи, тогда как нужно воспринимать и оценивать все вместе: и стихи, и музыку, и исполнение, и манеру держаться…

О.М. Я высказался позитивно. Я лишь заметил, что автор, работая в этом жанре, только усложняет себе жизнь. Тот потенциал, который в нем чувствуется, и те реализации, которые не слишком регламентированы, мне кажется, у него лучше, чем то, что принято называть «авторской песней». Как интересней Высоцкий, чем авторская песня в целом, как интересней Визбор и Окуджава, так и здесь. Там, где есть стремление загнать себя в рамки, где авторская песня начинает диктовать штампы и шаблоны, вещь становится более уязвимой.

К.П. Возможно, я не вполне выразила свою мысль (потому что мы все время находились в диалоге… точнее, в дискуссии…). Я не хотела сказать, что авторская песня – это однозначно плохой жанр. Я хотела подвести к тому, что это жанр сложный, требовательный. Например, стихи для детей – тоже очень требовательный жанр. Только очень одаренный автор с ним справится. У всех остальных – 80% — не получается. Так же и в авторской песне.

А.К. И что это доказывает?

К.П. Сейчас поясню. Да, в каждом жанре есть вершины, но это не отменяет его как явление, со своими признаками. Да, жанр не может быть плохим, но он может быть устаревшим. И те же признаки могут воплотиться в другой модификации. Например, рэп: это тоже прямолинейное высказывание, тоже повествовательное, тоже часто злободневное, тоже тематически разделенное. Но те, кто не находится в определенном клишированном пространстве, находят новые слова, новые возможности выражения. Любое жанровое явление проходит определенные стадии, предполагает какое-то развитие…

В.С. Здесь, по-моему, была реализована очень знаковая вещь, когда Березин сбил вывеску на дверях и сказал: «Das ist fantastisch!» Стругацкие отдыхают. Союз писателей-террористов! Такого еще нигде не было. Вот это – вещь! Вот это – поворотное событие истории!.. Я перебиваю, да?

К.П. Нет. Уже нет.

В.С. (перебирая струны гитары). Дай Бог вам всем здоровья и ангела-хранителя, потому что время, конечно, тревожное. А событие – знаковое…

 

Мимо двух влюблённых тел

Звёзд полоскою

Ангел по небу летел

С папироскою.

 

Был во сне иль наяву

Поцелуй в уста,

Тихо падали в траву

Звёзды августа.

 

А наутро журавли

В неба просини

Плыли, словно корабли,

Дело к осени.

 

Как судьбе ни прекословь,

Всё начав с листа,

Запоздалая любовь –

Птица августа.

 

И под шербургский мотив,

Под смычок сверчка

Тот, кто любит, тот и жив,

Живы мы пока.

 

Чтоб, когда укроет нас

Пустота густа,

Пахли яблоками в Спас

Звёзды августа.

 

 

КУРАНТЫ ГОРОДА ДО. Анна Ревякина — городу и миру (11.XII.2014).

КУРАНТЫ ГОРОДА ДО

 Анна Ревякина представляет новую книгу

«Хроники города До. Безвременье» (Донецк, 2014)

 Донецк, 11 декабря 2014 года

 

А.К. Каких-нибудь два или три года назад, когда Анна Ревякина пришла к нам впервые, мы с удивлением всматривались в нее: кто она? с какой планеты?..  Но и сейчас, когда ее уже не нужно представлять донецкой читающей публике, мы продолжаем смотреть на нее с теми же вопросами…

 

  1. I. До + Ре

Анна Ревякина. Как только короба с книгами начали показывать дно, я решила провести презентацию этой книги, которая написана о Донецке, написана в Донецке и которая посвящена Донецку – городу, в котором я родилась, в котором живу по сей день и из которого не планирую уезжать. Эту книгу уже видели Крым, Киев, Одесса. И вот только сейчас – Донецк…

…Почему «город До»? Do – это первая нота. Полное название – Dominus, Господь. А моя фамилия – «Ревякина» — начинается со второй ноты: Re…

…Накануне перехода на зимнее время, осенью 2013 года, остановились главные куранты города Донецка – часы на главпочтамте. Когда-то давно, около 20 лет назад, они играли «Спят курганы темные…» Потом сломался механизм, который отвечает за музыкальное сопровождение. И вот теперь они окончательно сломались. И наступила эпоха безвременья.

Я надеюсь, что скоро она закончится. Более того, я думаю, что она уже заканчивается. А может быть, и закончилась – с выходом этой книги.

 

  1. II. Безвременье

- Как принимали книгу? (К. Першина).

— Люди плакали. В основном это были дончане, которые вынуждены скитаться. Это же книга о судьбе маленького человека, который попал в мясорубку. Она же не за тех и не за этих. Она – за того человека, который сидел под бомбежками… И это, безусловно, проекция моей жизни.

- Это ваша общественно-политическая реплика? (О. Миннуллин).

— Там вообще политики нет. Но есть гражданская позиция. В первой книге – я влюбленная поэтесса, во второй… не знаю, кто… а в этой книге – я поэт-гражданин. А иначе не может быть – я же не живу в лесу, я интегрирована в общество и очень остро реагирую на происходящее.

- Изменилась ли ваша гражданская позиция после выхода книги?

— С вопроса «Ты за кого?» начинается зверь в человеке. Не задавайте мне такой вопрос. Я – за свой город, я живу здесь, я работаю здесь, в Донецком национальном университете, который никуда не переехал.

- Я уточню. Если бы вы не издали книгу 23 июля, вы бы стали издавать ее сегодня?

— Да. Я считаю, что это хорошие тексты. Но, может, через год я буду думать иначе.

- Я не знаком с вашим творчеством, первый раз вас вижу и слышу… (А. Городеский).

— Я сегодня плохо выступила, ужасно читала…

- Я не о том. Я для того, чтобы сегодня прийти домой и как-то успокоить свою душу. Я хотел бы понять, где я был и что слышал. И чтобы сложить для себя ваш образ, я хочу задать один вопрос. Как вы думаете, если часы, которые остановились на почтамте, мы заведем, это может изменить ситуацию?

— Наверное, надо было раньше об этом думать. Маховик истории, если он запускается, потом трудно остановить.

- Нет, нет, я о другом. Подобное действие было бы оправдано?

— Я думаю, что в любом случае часы в доме чинить нужно.

- Вы будете чинить эти часы просто из-за того, что они стоят?

- Это магический акт! (С. Шаталов).  

— Да, это магический акт. Хотя… У Бродского есть такие строки: «Так, стенные часы, сердцебиенью вторя, остановившись по эту, продолжают идти по ту сторону моря». Вроде как он оправдывает, что можно и не чинить… (Смех.)

 - Твои стихи о площади Ленина вызывают ощущение, будто ты идешь ночью по кладбищу.  Ты знала, что филармония – это бывшая синагога, а площадь Ленина – бывшее еврейское кладбище? (С. Шаталов).

— Ой, не знала…

- А я хочу вернуться к часам. Ты сказала, что их остановка символизирует начало безвременья и поэтому сейчас невозможно начать новый отсчет… (К. Першина).

— Наоборот! Эпоха безвременья заканчивается, и начинается новый отсчет. Эпоха безвременья осталась здесь, в этой книжке. Ксюша, это ж поэзия. Это жест. Надмирность… (Смеется.)

 

III. Время чинить часы

Катерина (с цветами). Я узнала о вас в Инстаграме. Год назад. Красивый листик, красивая фотография. Сначала это привлекло внимание, потом посты, потом стихи, которые меня сразу зацепили, а потом стихи о Донецке… Стихи, конечно, трогают за душу, до слез, до мурашек…

Еще очень понравились иллюстрации. Я смотрю на них – знакомые ощущения. Такое ощущение у меня было в музее Дали. Массаж мозга. Некоторые понятны сразу, а над некоторыми приходится задуматься.

А. Ревякина. Это Марат Магасумов, донецкий художник.

Катерина. Когда вышла книга, я подумала: нет, я не буду ее заказывать – я приду на презентацию. И вот я пришла.

Приносится еще букет – от молчаливого поклонника.

Алексей Куралех. Меня очень взволновала наша встреча. Вообще, сейчас, когда встречаешь знакомого и узнаешь, что он не уехал, становится тепло в душе. Вдруг я понял, что люблю свой город и очень привязан к людям, которые, может, не входят в круг моего близкого общения, но где-то всегда рядом были и остаются. И я очень обрадовался, увидев вас в нашем городе.

Сейчас мне не хочется уходить в критические дебри. Скажу только, что, как мне кажется, ваши стихи наполнены жизненным содержанием, болью, глубиной, чего раньше не было. Наверное, можно с чем-то по отдельности не соглашаться, но ваша любовь к людям, к городу, ко всему – настолько чувствуется и передается, что не может не взволновать…

Олег Миннуллин. Я тоже хочу поблагодарить вас за выступление. Но я позволю себе и критические высказывания.  Я разделю их на две темы – гражданская позиция и творчество.

Гражданская позиция может быть такая или иная. Но после того, как ситуация у нас усложнилась, ваша позиция кажется слегка наивной и, может быть, легковесной. Ну, спорной. Если бы я написал такие стихи, а потом бы все перевернулось, я бы не стал их издавать.

А творчество ваше интересно, вы пишете в современной струе: изобретательные дактилические и неравносложные рифмы, иногда очень неожиданные ритмы, смелые образы – все это совершенно в тренде. Правда, кое-где рифма скрипит и режет слух.

Но вот что я хочу сказать: этот ваш гражданский пафос непосредственно связан с характером вашего творчества. Для меня он несколько костюмированный. Эта искренность немножко как бы напудренная. Она не переходит в преодоление этого материала. У вас боль момента еще не пережита – нет еще хотя бы минимальной внутренней дистанции.

Ну, а в целом – вас очень приятно слушать….

Антон Бессонов. …и на вас приятно смотреть. Огромное человеческое спасибо за приятный вечер.

Виктория Бурдюкова. Стихи прекрасные, превосходные…

Алена Козак. Я признаю, что не все поняла. У вас, наверное, есть где-нибудь генератор образов?..

 

Сергей Шаталов. Ну, вообще-то поэзию понимать-то и не нужно. В нее нужно окунаться, как в рассол. Представьте, если огурец будет понимать рассол…

Анна, наверное, из тех людей, кто уже прошел космическую подготовку, она не боится пропускать через себя высокую энергию и при этом оставаться живой. У нее есть скафандр, есть космодром, есть ракета, осталось нажать пуск. Поверь, за тысячу моих лет жизни я редким людям советовал нажать пуск. Потому что там нагрузки довольно-таки серьезные и очень важные. Но твой уровень женской поэзии (в хорошем смысле этого слова) уже достаточно высок.

Мне вот что вспомнилось: «На черном небе слова начертаны, и слезятся глаза прекрасные, и не страшно нам ложе смертное, и не сладко нам ложе страстное». Марина Цветаева. Вроде как и женские стихи, но уже куда-то вышли, туда, на орбиту. И благодаря этому выходу идет мощнейший поток энергетический…

Для чего все это нужно? Одно дело – самореализация. Это тоже нужно – энергетический разрыв и благодать какому-то кругу. А вот по большому счету – когда раскрывается пространство, распахивается атмосфера, и сюда идет свет, энергия, в которой очень нуждается человечество, чтобы перейти на новый уровень самопознания…

Вячеслав Теркулов. Сережа, а «женская» в хорошем смысле слова или «поэзия» в хорошем смысле слова?

А. Ревякина. «Женская». Мы с Сергеем Анатольевичем понимаем друг друга с полуслова.

Светлана Белоконь. Трудно говорить после Сергея Анатольевича, с его космосом… А я хотела бы сказать, что ваши стихи и ваше исполнение тронули до глубины души. Плачешь не потому, что нужно плакать, а потому, что не можешь не плакать. Это действительно исполнение, по-другому не скажешь…

А. Ревякина. Сегодня я плохо читала.

С. Белоконь. Тогда как же вы хорошо читаете?!

Александр Городеский. А мне после Сергея Анатольевича выступать легко – он меня вдохновляет на произнесение красивых формулировок. Я скажу так: кнопка «пуск» еще не нажата, но возможность полета рассматривается.

То, что я услышал, это стихи человека, который, соприкоснувшись со стихией, с которой, видимо, не соприкасался за всю свою жизнь, ощущает себя растерянным. Пока не более того. Дело в том, что война, как и еще немногие вещи, которые могут произойти с нами, привносят в современную нам жизнь элемент сакральности, который, в общем-то, в обычной жизни нам недоступен. И вот здесь мне интересно, как это ощущение сакральности отзывается на людях. То, что я услышал здесь, это еще не ощущение бездны…

А. Ревякина (перебивая). Нет, я думаю, что не война виною… Когда мы сталкиваемся, например, со смертью родителей…

А. Городеский. Со смертью вообще. Не будем вдаваться в дискуссию. Повторю: я чувствую только растерянность автора – полет над бездной еще не начался.

Ксения Першина. Во-первых, по поводу того, что «плохо читала». Мое личное ощущение – наоборот. Если раньше мне казалось, что ваша искренность – это такой тренд… Есть такой тренд в современной поэзии – «новая искренность», он пользуется спросом, и вы как бы к нему примкнули…

А. Ревякина. Я не рассматриваю поэзию как инвестицию.

К. Першина. Это могло произойти интуитивно. Но сегодня, именно ваше выступление, а не столько сами тексты, показалось мне прорывом – оно было очень человечным. Я увидела непосредственное чувство. Может быть, это во мне проблема – если я раньше этого не видела. Возможно, наша стрессовая ситуация позволяет людям видеть в другом другого. Ближнего. Сегодня я увидела ближнего. Чему очень рада.

Второй момент – по поводу гражданской позиции. Мне кажется, вы остались влюбленной поэтессой. Для меня это абсолютно очевидно. Конечно, я слышу многочисленные аллюзии к происходящему, но, тем не менее, призма видения – очень личная. Это именно взгляд «влюбленной поэтессы».

Есть два полюса, между которыми это чувство может осуществиться.  Вспомним, что говорил любимый нами Бродский о том, что на революционном сломе многие писали стихи и что всех качнуло в разные стороны. И только две женские головки не закружились от всего этого. Именно потому, что женщине свойственно заземление происходящего – человеческий срез. Именно женщина-поэтесса способна воплотить в тексте этот человеческий срез, поскольку она, во-первых, женщина, а во-вторых, поэтесса. Это ее внутренняя цель – раскрыться. Не на себя замкнуть, а через себя раскрыть это всё, для всех людей, чтобы в этом была и ты, которая это всё чувствуешь, и история, и мир, и всё-всё-всё происходящее. Вот у меня ощущение, что вы слишком замкнули на себя – не раскрылись вовне, а замкнулись на себе.

И есть другой момент этого спектра – этакое мещанство, которое отпирается руками и ногами и говорит: «Нет, я хочу жить нормально, хочу ездить на море, любить своего любимого, растить людей…»

А. Ревякина. Ну, это не мещанство. Ну какое это мещанство?

К. Першина. Вот у Горького мы читаем: Клим Самгин говорит своей жене: «Обезумевшая мещанка!» Но она те же чувства испытывает.

С. Шаталов. Нет, мещанство – это не значит плохо. Это в советское время сделали из него порок.

К. Першина. Ну, давайте заменим «мещанство» на «испуг обывателя».

А. Ревякина. Еще лучше! Нет уж, давайте остановимся на мещанстве.

К. Першина. Я склонна трактовать внутренний мир ваших стихов в сторону «человеческого среза». Но второй полюс тоже присутствует.

А.К. У поэта Пушкина, между прочим, есть стихотворение, где он говорит о себе: «Я – мещанин». А вообще-то слово «мещанин» означает «горожанин», так что для автора «города До» — это нормально.

Мария Панчехина. Донецк – очень сложный город.  Город сложного реализма и, я бы сказала, прямого реализма. Город, который любит мощные, большие пространства и мощные, фундаментальные вещи. И может показаться, что фигура Анны Ревякиной – не сказать, чтобы мощная – чужда этому культурному контексту. Но Юрий Олеша часто повторял, что труд писателя и труд шахтера имеют много общего: им приходится выдавать на-гора какие-то смыслы, что-то скрытое в земле. И вот в смысле такого фундаментального трудолюбия Аня – целиком и полностью донецкий автор.

Александр Чушков. Я и раньше Ревякину любил, а сейчас – еще больше.  Она всегда была для меня олицетворением того «города До», который был. Того блестящего мира, которого уже нет. И у меня было опасение, что вместе с гламурным налетом исчезнет и Ревякина. Не как человек, а как поэт. А вышло наоборот. Не только осталась, но даже выросла. Сказала во весь голос о времени и о себе.

Александр Бояршин. Для меня все неравнозначно в ваших стихотворения, хотелось бы их перечесть. Но я благодарен вам за то, что вы так любите наш город.

Дмитрий Макарчук. Вначале ваша манера подачи себя немножко меня напрягла, потом я попривык, потом стал вслушиваться, а потом я вспомнил Евтушенко, который сказал, что поэт ценен тем, что объясняет народу то, что с ним происходит. Многие строчки хорошо ложились в душу, и я попал в зависимость от вашей книги…

Я солидарен со всеми, кто сегодня говорил о нашем городе. Нас объединяет чувство, которое мы сейчас испытываем. Как много уехавших и отказавшихся, как много уехавших и страдающих, и как ценны те, которые не уехали и продолжают действовать в этих обстоятельствах. Огромное спасибо.

А. Ревякина. Я из-за вас расплакалась… Я же Ревякина – я все время реву… (Смеется.)

Екатерина Акулич. Я не из Донецка, студентка первого курса, живу здесь четвертый месяц, каждый день не зная, чем все это закончится. Но я оказалась среди людей, которые меня потрясли своей отзывчивостью, готовностью в любой момент помочь.

Стихи, действительно, очень глубокие. Нужно в них погружаться, вникать…

Вячеслав Теркулов.  Мне кажется, что в поэзии гражданскую позицию запрещено показывать. Это ж не камасутра какая-то, там совсем другой смысл – там сотворение новой реальности. И Донецк Анны Ревякиной – это некий параллельный мир, как и у каждого из нас. У нас у каждого свой Донецк, только этот Донецк воплотился в словах, стал рифмованным, стал достаточно объемным.  Я думаю, что язык – это та самая банка, в которой шаталовский поэтический рассол хранится.

Владимир Федоров.  Поскольку я преподаватель, то поэтому не могу слова сказать без того, чтобы не преподавать.

В предисловии к «Герою нашего времени» Лермонтов говорит, что, дескать, жизнь человеческой души, даже самой элементарной, бывает порой интересней и значительней, чем история народа. Тем более, государства. Кажется, что Лермонтов немножечко переборщил, да?  Ну, может, это поэтическое преувеличение или еще что-нибудь такое. Но если мы введем такое понятие, как «организованность», как «структура», то мы сообразим, почему Лермонтов так сказал. Потому что человек, по своей организации, гораздо сложнее и интереснее, чем организация космоса. Ну, скажем, народ немножечко сложнее, государство попримитивнее, но самый сложный и самый интересный – это человек. Несмотря на то, что он маленький по сравнению с космосом. Так вот, государство имеет тенденцию человека примитивизировать, т.е. доводить его организацию до своей. И поэзия этому активно сопротивляется. Она хочет человека оставить именно в его сложности и уникальности. А в государстве все просто: или мне служи, или к стенке. В народе немножко сложнее, но то же самое. Вот и имел Аполлон Григорьев сказать, что «Пушкин – наше всё», потому что Пушкин – даже больше, чем весь русский народ.

Человек, который сказал, что после Освенцима невозможна поэзия, он так сказать, примитивизировался под прессом государства, под прессом этих государственных отношений, и для него, действительно, поэзия стала невозможна. Но если бы он присутствовал на нашем вечере, господин Адорно, то он бы, наверное, передумал или задумался: «А не слишком ли я упрощаю?»

Я говорил не столько о заслугах Анны Ревякиной, сколько о поэзии вообще. Но я не говорил, что Анна Ревякина – это одно дело, а поэзия – другое. (Смех.)

Что касается поэзии, то я тут хочу поспорить (немножечко) с Сережей, который привел в пример Марину Цветаеву. По-моему, пример крайне неудачный. (Смех.) Там образ размазан, усложнен, он тягомотный и т.д. Вот противоположный пример: в «Степи» Чехов говорит, что, дескать, налево зажглась молния, как будто по небу кто-то чиркнул спичкой. Вот этот образ гораздо поэтичнее…

С. Шаталов. Речь шла о том, что это стихотворение пишет женщина, но пишет на совершенно другом уровне, и говорилось, конечно, о внутреннем космосе, духовном…

В. Федоров. В общем, я заключаю, что не потерял время, когда сюда пришел…

В. Теркулов. Это я привел.

В. Федоров. Да, Теркулов меня привел, почти насильно… (Смех.)

А.К. Итак, то, что должно было состояться, состоялось: новая книга Анны Ревякиной представлена. Это наша четвертая встреча с автором, открывшая какую-то новую сторону его личности и творчества. Теперь у нас новый повод осмыслить эту разносторонность.

Если будете об этом думать, нужно иметь в виду, что Анна Ревякина – это проект «Анна Ревякина», нравится это кому-то или не очень. Кому-то кажется излишним всё, что сопровождает существование стихов: реклама, театральность, всевозможный антураж, различные акции, атрибуты и т.д. Кому-то, наоборот, это представляется современной формой стихопредставления.  Но, как бы к этому ни относиться, очевидно, мы должны согласиться, что такое сопровождение – тоже искусство и может иметь разные степени совершенства.

Размышляя о своем городе, Анна дала ему новое литературно-музыкальное имя: «город До». Низкая, глубокая нота, открывающая нотный ряд, это еще и предлог, означающий начало и предвестие чего-то – выражение то ли тревоги, то ли надежды.

Анна любит играть слогами, и невольно сам вовлекаешься в эту игру. Так, визит Ревякиной (Ре) к Бродскому (Бро), в Венецию, на кладбище Сан-Микеле, мне представился как символ женского происхождения: Ре + Бро = РеБро. А сейчас ее творческий дуэт с родным городом выразился в фамилии известного иллюстратора «Божественной комедии»: До + Ре = ДоРе. Подобные аллюзии сейчас повсеместны. Например, въезжая в соседний с городом До город Го (Горловку), я встречаю надпись: «Добро пожаловать в Ад!» А движение из Го в До, через блокпосты и проверки на дорогах, каждый раз становится инсценировкой классической пьесы «театра абсурда»: Го + До = ГоДо

Спасибо всем, кто пришел и своим участием создал такую насыщенную интеллектуальную ауру нашего собрания.

ХОРОВОДЫ НА СЕРЫХ КОСТЯХ: Сергей Шаталов о технологии творческого бытия (4.XII.2014)

ХОРОВОДЫ

НА СЕРЫХ КОСТЯХ

 

Сергей Шаталов

о технологии творческого бытия

 

4 декабря 2014 года

 

Открытие сезона

 

 

Пролог

 

А.К. Здравствуйте, друзья. Рад сообщить, что наша жизнь, кажется, продолжается. Сегодня у нас открытие, если я правильно подсчитал, 23-го театрального сезона Вольного филологического общества.  «Филологического» не в академическом смысле, а в буквальном: это свободное общение тех, кто любит слово. И «театрального» — не в смысле лицедейства, а в смысле совместного интеллектуально-эмоционального действа.

Мы впервые собираемся в этом помещении, где до недавнего времени располагалась донецкая организация Национального союза писателей Украины. Мы хотим опробовать это место, проверить, как нам здесь будет думаться. Судя по тому, что многие, как оказалось, не знают дорогу сюда, оно порядком запустевшее. Надеюсь, своим присутствием мы его хоть немного оживим.

А еще раньше, в советское время, здесь проводились заседания областного литературного объединения. Несмотря на официальное руководство и неофициальное наблюдение, там бывали и по-настоящему значимые для донецкой литературы авторы: Наталья Хаткина, Петр Свенцицкий, Владимир Авцен, Светлана Куралех, Петр Адамовский…

Бывали случаи литературного хулиганства. Помню, на одном заседании было предложено всем почитать по одному стихотворению, и когда очередь дошла до молодого человека, сидевшего вон в том углу, он стал читать запрещенного тогда и мало кому известного Гумилева:

 

Созидающий башню сорвется,

Будет страшен стремительный лет,

И на дне мирового колодца

Он безумье свое проклянет…

 

Но наиболее скандальным было выступление Сергея Зубарева.  Он вышел на сцену и стал читать стихи Кривулина, указывая пальцем на руководителей лито: «Вы – крысы с красными глазами!..»

Я недолго думал, когда выбирал, кого пригласить на первое наше собрание в таком историческом месте и в такое историческое время. Я пригласил человека, который просто взорвал донецкую литературу – прекратил ее довольное, дремотное состояние. Он не показывал фиги в кармане и не устраивал скандалы. Он просто стал существовать так, как будто Донецк – никакая не провинция, а некий не только исторический и культурный, но какой-то еще проявленный космический центр.

Он образовал театр, в котором экспериментировал с пространством, временем, с первичными представлениями об искусстве. Он стал издавать стильный современный журнал «Многоточие», который сразу же попал в шорт-лист премии «Малый букер», выдерживая конкуренцию с лучшими журналами того времени. Сейчас он издает альманах «Четыре сантиметра Луны», который тоже открыт всему миру и впускает весь мир в себя.

Мне подумалось, что нам должно быть небезынтересно узнать, как ему, человеку с Луны, видится наша донецкая словесность.

 

 

Акт I.

Шаталов нон-стоп

 

С.Ш. Дело не в этом… Почему-то меня представляют авангардистом. Странный термин. По большому счету, и Пушкин авангардист – для своего времени… Мне кажется, дело в другом. Все эти вечные законы искусства не держат проверку временем. Если мы сейчас попробуем оценить Ренессанс с сегодняшних позиций, то окажется, что это, по сути, китч. Все эти «вечные» законы имеют одну общую особенность: они не выдерживают вечного напряжения.

Я бы, конечно, хотел всех вспомнить, пройтись по памяти… А потом подумал: а зачем?..

Вроде бы ясно, почему создавались в советское время литературные объединения. С одной стороны, нужно, чтобы молодежь где-то собиралась. С другой стороны, так было удобно контролировать: чем они дышат, чем живут. Молодые ребята, конец 70-х, совсем недавно был 68-й, когда прозвучала знаменитая фраза: «Будьте реалистами – требуйте невозможного!» Малыш всегда требует невозможного. Чего-то большего.

Помимо всей этой идеологии в работе литобъединения был еще один момент: птичка. «Мы провели для молодежи то-то, то-то и то-то. Смотрите, сколько мы проводим всего!» Но как? Совершенно бессердечно! Совершенно неинтеллектуально! Совершенно незагораемо! Люди пришли, люди ушли – и больше никогда не вернулись. А если вернулись, то не во имя того, что здесь происходило, а во имя тех людей, которые здесь собирались. И это, наверное, было главное. «Петя придет? Хаткина будет? Ну, тогда и я приду». Приходили не потому, что здесь что-то будет, а потому, что эти мероприятия имели продолжение: люди потом разбегались по квартирам, на так называемые «квартирники»… Мне кажется, механизм гибели всех систем заключается, наверное, в этой «птичке». Всех абсолютно систем.

Вот знаменитая легенда про Каина и Авеля. Из-за чего Каин убил Авеля? Каин – старший брат, он занимается земледелием, выращивает злаки. И в один прекрасный день, когда нужно принести дар Богу, он его и приносит. Ну, так положено. Собрал какую-то часть своего урожая и принес в дар. А Авель занимался скотоводством, он выращивал овец. В общем-то, грязная работа – возиться в нечистотах, стричь, резать… Но он знает, что есть такой день, когда нужно принести дар Богу, и он выращивает эту овечку, он ее выбирает, лелеет. И вот, два дара: дар Каина и дар Авеля. Каин – поставил «птичку». И не взял Бог его дар. А овцу – взял. И дело не в том, что это овца, а не злак, — это же духовное небо, здесь важна не вещь, а отношение.  Как отнесся Каин к своему дару и как Авель.

И вот все системы, которые существовали и существуют, доводятся до этой «птички». Положено провести партийное собрание. Положено в воскресенье ходить в церковь. Православная же страна Россия, стало быть: в воскресенье – положено – ходить – в церковь. А Иван Федорович подумал: «А вот не схожу». Богатый человек, все у него есть. Елку привозят из лесу ему на Рождество. Не ходит он в лес наряжать елку – зачем? Ему ее привозят домой. «Не схожу в церковь». Не сходил. Проснулся он в понедельник, подумал: «А что мне за это будет?» А ничего нет! Наказания-то нет. «Ха! Так я и в следующее воскресенье не пойду». А там еще какой-нибудь Иван Никифорович: «Иван Федорович не ходит, а чего я пойду?» И в этом «я не пойду» кроется крах системы.

Я помню, как у нас в школе принимали в пионеры, в комсомол. Лучших отбирали. Это было что-то такое волнительное: комиссию проходили, на вопросы отвечали. А потом оказалось, что все эти высокие моменты вообще не работают – ни в сердце, ни в душе их не было. Все эти символы – «комсомол», «коммунизм» — существовали только для твоего личного движения по лестнице иерархической, для твоего роста административного.

В 8-м классе я даже стал антисоветчиком.  Нет, я не слушал «Голос Америки». Мой отчим слушал – там у него что-то тарахтело, звенело, а я не слушал. Но как-то учительница отпустила нас по домам слушать открытие двадцать какого-то съезда. Я пришел домой, добросовестно включил телевизор и стал слушать речь Леонида Ильича Брежнева. И когда она спросила на следующий день: «Ну как?» — в надежде, что мы ж впечатлены, я говорю: «Да он говорить не умеет». Она: «Как ты можешь, Сережа! Он контужен был, под Новороссийском, он там в таких сражениях жутких участвовал, а ты такое говоришь!»  Вы, говорит нам, вообще ничего не поняли. Там такие идеи, такой космос!.. В общем, мы еще не доросли до этого. Вот и весь антисоветизм. Весь! Когда неестественные вещи встречаются с живой структурой (а молодость – это всегда что-то живое), оно всегда вызывает неприятие.

И вот все эти организации в большинстве своем такие же. Хорошее дело – союз писателей?  Конечно, хорошее. Взаимопомощь. Взаиморазвитие. Саморазвитие (в этом коллективе). Но ничего этого не происходит, когда оно ставится на службу государству, и не на его энергетической сущности, а на какой-то «птичке»… А у нас знаете, сколько всяких организаций? Огромное количество. А страна пропадает, страна гибнет. И никто не может понять до сих пор (там-то понимают – в Китае, в Германии…): нужно вырабатывать гуманитарную стратегию государства. Вот что удержит всех и всё в едином состоянии творящем. Творящем – потому как мы по образу и подобию Творца созданы.

На наших квартирниках мы и пытались вернуть состояние творчества (в нашем понимании, конечно). Потому что именно образ твоей жизни, молитвенность твоей жизни создает это состояние.

Сейчас я попытаюсь на опыте своего спектакля и с помощью вашей фантазии ввести вас в такое состояние. Погрузить в театр. Не в тот, психологический, «по Станиславскому», который вы видите и знаете, а в творческую живую структуру (как я ее понимаю).

Вот двенадцать олимпийских богов – кто из них главный? Скажете, Зевс? Нет, не Зевс.  Они все главные, это как организм человеческий. Что важнее – сердце или печень, или кровь, которая между ними пульсирует? Любое явление, которое мы отнимаем у себя, прекращает нас – ставит на нас крест. Прекращает нас как живое существо.

Как-то Евгений Всеволодович Головин мне сказал, когда мы были с ним на спектакле «Гамлет»: «Я вижу, Сережа, вам нравится этот Гамлет. А кто он на самом деле, этот артист, играющий Гамлета? Может, он собой ничего не представляет. Может, он полный ноль, а он вам нравится…»  Я с ним спорил, говорил об энергетическом потоке, который идет от актера. Одно дело ужимки и имитация чего-то, и совершенно другое дело, когда человек в этом состоянии живет и от него исходит энергетика, как от святого.

Святой – он же работает в своей келье. И не только вызывая энергетический удар на себя, но и тем, что передает нам эти импульсы, токи космической энергии (назовем это так), и они становятся для нас как кислород, исходящий от деревьев. Нам необходима эта энергия – ее можно назвать божественной, космической, какой угодно, — благодаря ей мы существуем. В этом заключается подвиг святого.

Итак, спектакль. Назывался он «Хроника падающей капли». В центре этого представления – Кастанеда: «Дорога в Икстлан». Мы развесили по всем вузам города объявления: в такой-то день, в такое-то время на филологическом факультете в актовом зале будет просмотр актеров для такой-то работы. Если кто читал Кастанеду, тот помнит, что там два действующих лица и оба мужского пола. Но пришли все, и, как всегда, девушек пришло больше. Человек 200. И все они были замечательные люди – все буквально. Потому что они все хотели внести в мир что-то светлое, большое, донести что-то сокровенное, которое невозможно просто так передать. С некоторыми можно было работать. Но они уже пришли – кто? Они кем-то уже пришли. Они уже пришли в состоянии: я – Дон Хуан, а я – Гамлет… Не важно, где я Гамлет, — везде. Комедию мне предлагают – все равно я Гамлет в этой комедии. Есть такие люди, которые вырабатывают в себе некую маску и в этой маске путешествуют. Как КВНщики. И когда просмотр закончился, я сказал своей группе (с которой мы уже сделали несколько спектаклей в университете): «Наверное, нам никто из них не нужен». Естественно, возник вопрос: «Так что, мы спектакль не делаем?» — «Делаем».

И я им объясняю: «Ребята, вот меня – никто не кусает. Вообще никто – ни комары, ни пчелы, ни собаки».  Однажды я провел эксперимент.  Моей жене, когда умер дедушка, досталось пчелиное хозяйство. Она начиталась специальной литературы, вошла в эту тему и попросила ей помочь. Ну, держать соты. И вот я стою, с голым торсом, босой. Видя такую картину, моя теща подошла и сказала: «Сережа, я тебя прошу, оденься». Потому что пчелы от запаха тела могут вырваться из улья, и этот рой будет носиться по деревне, и бог его знает, как его поймать потом. На всякий случай она закрыла дверь, потому что ульем мог стать и дом. Такой большой улей, где будут много пчел жить. Им же все равно, большой улей или малый, они его обживут – главное, чтобы сверху не капало… Ну, эксперимент есть эксперимент – держу эти соты. Моя жена облачилась во всю защиту: перчатки, сетка… Две пчелы умудрились ее ужалить. Даже как-то нечестно – укус пчелы ведь обладает медицинскими свойствами… А меня – ни одна не ужалила. И комары тоже не трогают. И собаки, с которыми у меня сложные отношения. Один мой товарищ так сказал: «Сергей, знаешь, дело вот в чем: вибрации твоего организма таковы, что тебя все принимают за своего».

И вот я говорю своим ребятам: «Найдите мне такого – своего». Нашли. Яшу. Он занимался восточными какими-то вещами, учительствовал. Рассказывали, что он мог перемещаться из комнаты в комнату с помощью левитации. Но сам я этого не видел…

 

А.К. (вставая). Вообще-то я людям обещал, что будет рассказ о донецкой литературе… (Смех).

 

С.Ш. Я об этом и рассказываю. Имена и фамилии ни о чем не говорят. А я хочу технологию рассказать. Технологию погружения. Вот я расскажу, и вы поймете, о чем.

Второй человек был научный сотрудник ботанического сада. Энергетика его была такова, что когда он занимался выращиванием саженцев, он вторгался в их сущность и перекодировал. Об этом он сначала не знал, но потом обратили внимание, что результаты его работы всегда не соответствовали тому, чего от него ждали. Сейчас он работает где-то в Москве, в каком-то ботаническом саду.

И вот – два таких человека. Вышли на сцену. Это уже интересно. Они просто ходили. Я их просил говорить такие простые вещи, как «Здравствуйте», «До свидания», «Я тебя люблю», «Я тебя не люблю» — и уже было интересно.

А второй момент случился так. Я был в Москве, у своего товарища. Они с женой прожили уже 13 лет, а детей не было. А в такой ситуации что тебе посоветуют, то и делаешь. И вот ей предложили поучаствовать в неком хороводе – под Москвой, где-то в Серпухово, в деревне.  Единственное, о чем ее попросили: чтобы она, если ей захочется плакать, плакала, а если захочется смеяться – то смеялась бы. Чтобы не сдерживала себя.

Собрались. Зажгли огонь. Хоровод пошел, как по солнцу, с песнями, с прибаутками. Потом пошли по избам – разыгрывается такая театрализованная внезапность: из каждого дома берут по человеку либо вообще всю семью, в зависимости от того, как они реагируют. И финал: в догорающий костер бросают сушеный зверобой – и возникает красный дым, удивительный запах, и все что-то вспоминают, какие-то веселые нелепости, и представляется нечто такое, что только здесь может случиться. Все хохочут, веселятся в этом дыму. Потом бросают бересту – черный дым, потрясающий запах… Потом бросается белая хвоя – белый дым, а запах – космический!..

И вот, когда мы все это прожили, остались вопросы. Как работает эта система? Как девушка, которая 13 лет не могла стать мамой, становится ею, почему? Я потом случайно прочитал, в каком-то травнике, что зверобой способствует деторождению. Но там не написано, что дым. А как у нее это сработало?

А вот смотрите: когда мы пьем морковный сок, то усваивается той полезности, которая в нем находится, где-то 30-20%. Но если вы добавляете туда жир, то усваивается почти 100%. Аналогичная ситуация и с этими дымами. Казалось бы, возьми и сделай себе ингаляцию, надышись – усваивается 20-15%. Но когда ты в эмоциональном состоянии, в сопереживании всего происходящего, оно срабатывает, как этот жир.

Конечно, в своем спектакле мы не делали костер, потому что это все происходило в ДК Ленина, на сцене.  Конечно, и дым был не такой – дым был театральный. Но запах был реальный – цветы мы взяли в профилактории. Еще у нас была пластическая группа из театра оперы и балета (я тогда с ними дружил). И все это – пластика, энергетика, ароматы, цвет – приводилось в движение. А еще там, в ДК, была удивительная система подвалов, и мы там сделали комнату страха. Там, кроме цвета, запаха, звука, которые шли вместе с идущими, был еще внезапный топор… И когда зрители выходили, мы раздавали им кулечки с их седыми волосами. Конечно, это были не их волосы, но кто-то все же подходил к зеркалу и смотрел: где?  Бывалые театралы, которые видели много чего московского, и не только московского, спрашивали потом: «Сергей, а что это вообще было?»

Вот я хотел бы, чтобы литература и литературные клубы не просто называли какие-то имена и не просто создавали какие-то тексты, а пытались погрузить в такое художественное состояние.  Литература – как здравница.  Ты пришел не к психологу на прием и свое плохое настроение поменял на хорошее, а ты – излечился. Так было всегда, на протяжении всей истории человечества.

Вот, собственно говоря, для чего я все это рассказывал. Я хотел объяснить, что мы с Сергеем Зубаревым пытались материализовать, уходя из этого объединения, выходя на улицу, идя на квартиры…

 

Акт II.

Имена, письмена и то,

что больше жизни и смерти

 

А.К. Выступая в своем излюбленном жанре «Шаталов нон-стоп», выступающий сказал, что имена и фамилии ничего не значат. Но поскольку литература маркирована именами, то хотелось бы их знать, хотя бы некоторые, основные.  Скажем, кого из донецких авторов можно порекомендовать своему московскому другу, чтобы он убедился, что донецкая литература существует? Кто сейчас представляет донецкую литературу?

 

С.Ш. Конечно, Володя Рафеенко.  Олег Завязкин. Дело даже не в том, что они стали победителями «Русской премии (в разных номинациях: Олег – поэзия, Володя – крупная проза). Мне сложно об этих людях говорить, потому что было время в нашей с ними жизни, когда мы практически каждый день находились в интенсивном… жизнеобмене…

Конечно, Алексей Парщиков. Посмотрите на названия его стихов: «Жужелка», «Угольная элегия», «Славяногорск», «Красный Лиман»… Это его поэтическое освоение этих территорий. Мне довелось несколько раз с ним видеться: первый раз – когда провожали в последний путь Сережу Зубарева, и дважды – в Москве. Это наш донецкий Маларме.

Сережа Зубарев… Удивительный человек. Я с ним познакомился на излете его бытия. Он не выдержал, не смог себя уберечь. Сгорел.

Любое произведение – это всегда доказательство пространству о нашем родстве со звездами. Это – прежде всего. Существо, погруженное в житейский идиотизм, бытийно несостоятельно. Человек может состояться только через культуру, в каком-то крайнем порыве, в полете. Ты себя выбираешь как жертву. Впрочем, это я говорю задним числом – никто себя как жертву не выбирает. Кому сказать, что вот ты будешь жертвой на протяжении всей жизни? Да нет, я не согласен! Но это случилось. Это внутренний камертон аукнулся со звездным камертоном. Это он из тебя сотворил жертву, и как теперь выдержать это, бесстрашно пропуская через себя высокую энергию… Это практически невозможная жизнь.

Как определяется святой? Уже после смерти, по цвету костей. Желтые кости – не получился из тебя святой. Все вроде ты делал правильно, все ты делал честно – но не получилось. А вот серые кости – значит, божий огонь прожег тебя всего, прострелил через тебя, вызвал этот благодатный огонь, и его благодать передалась всем людям и принесла пользу. Точно так же и поэт.

Вот я прихожу к Сереже Зубареву… А перед этим, словно это какая-то тайна, он мне сказал шепотом, на ухо: «Приходи, я буду один…» Наверное, потому, что один он не бывал – всегда кто-то приходил.

И вот я прихожу. Стучусь. Никто не открывает. Но он же меня пригласил? Стучусь. Слышу – кто-то там живет, за дверью, но дверь не открывает. Может, он кайфует оттого, что кто-то стучится, когда никто не должен стучаться? А может, он еще не осознал, что это я пришел?..

Вдруг открывает. С бокалом вина.

 

Невыразимая печаль

Открыла два огромных глаза,

Цветочная проснулась ваза

И выплеснула свой хрусталь.

 

Вся комната напоена

Истомой – сладкое лекарство!

Такое маленькое царство

Так много поглотило сна.

 

Немного красного вина,

Немного солнечного мая –

И, тоненький бисквит ломая,

Тончайших пальцев белизна.

 

И говорит: «Че ты там стоишь-то?» Я ему: «Ты же читаешь!» Он: «Ну, заходи». Захожу. Пустая комната. Он убрал все, даже стол. Разложил на полу книги – любимые свои стихи, и к каждому стихотворению поставил рюмочку, стаканчик, чашечку, вазочку. Подходит, читает стихотворение – «Хорошо!» — и пьет с этим автором, и вот так по кругу… А вот его стихотворение:

 

Среди обезглавленных манекенов,

белых стен и холодных зеркал

ты – единственная,

у кого теплые руки,

взволнованные губы,

влажные глаза

и совсем нет вечернего платья…

 

Сергей Зубарев – это был театр, в его уличном варианте, соединенный с природой, с природными вибрациями, некая медитация на тему всего, что я вижу и с чем не хочу расстаться, но я с этим расстаюсь…

А вот Наташа Хаткина. Удивительное явление в нашем миру донецком. Она не была так задействована в московском тусовочном мире, как Парщиков, но она была для нас носителем того всего, что происходило там. Она была как протуберанец – отрываясь от солнца, врывалась в нашу жизнь. Я очень люблю монолог из ее стихотворной пьесы, которую она потеряла…

 

Последний знаменосец войск

любви — нет счета посрамленным

поруганным ее знаменам.

Вот — желтый, как церковный воск —

до ручки довели, больной! —

стою на бывшем поле бранном.

В полотнище испачканном и драном

играет ветер надо мной.

 

Кто скажет мне — какого цвета шелк?

Я позабыл — какое имя нити

обвисшие скрепляли. Извините,

я все забыл. Мне только б не умолк

в груди моей чудесных чувств сверчок,

пускай молчит в ответ душа чужая.

Я дождик. Что до сбора урожая,

то я устал — и боле ни при чем.

 

Кто был наш враг? Кто вызвал нас на бой?

С кем я стоял спина к спине у мачты?

По вздохам — девочка,

по синтаксису — мальчик,

кто сам я? Одичалая любовь

не помнит. Ладно, не жалей.

Я под рубашкой спрячу знамя —

так безопасней: можно слиться с вами.

И так, наверное, теплей.

 

Я пел любовь. И по сей день пою.

Но где музыка полковая в трубах?

Один остался я среди безлюбых,

не победил и не погиб в бою.

Не сеятель я больше и не жнец,

и не строитель оборонных башен.

Один остался я, и вид мой страшен.

Последний знаменосец — не боец.

 

Эти люди были очень близки между собой. Не просто «здравствуй – до свидания», «как дела – что прочитал». Мы бывали в домах друг у друга, мы какое-то время в этих домах жили. Мы ездили куда-нибудь вместе. Даже не договариваясь – случайно оказывались в одном поезде, в одном вагоне… Это был круг семьи

 

А.К. Что же их объединяет? И вообще всех донецких авторов?  Есть ли какие-нибудь общие особенности донецкой литературы?

 

С.Ш.  Степь. Человек в степи. В общем-то, он беззащитен. Нет гор, нет леса. Когда степной человек сталкивается с какой-то опасностью, у него нет никакой защиты, кроме собственной персоны. И тогда включаются внутренние энергетические потоки, которые позволяли (были такие случаи) при встрече с врагами обращать их в бегство. Вроде ничего не предпринимали, и вооружены одинаковы, но почему-то происходила деморализация врага.

Второе – подземелья, в которых добывается уголь. Человек идет на работу, и неизвестно, вернется он или нет. Смерть не где-то там, за горизонтом, а она рядом. Смерть как сестра, вот она. И эта ежедневная медитация на тему смерти приводит к тому, что отношение к ней меняется.

Мне говорили: так у вас же мало шахтеров. Это не важно, сколько их. Каждый из них – носитель этой ментальности. Он – как озон, возникающий при разрыве молнии, при встрече со смертью и жизнью. Он заражает нас всех – мы все заражены этим, мы все в этом состоянии находимся. И поэтому через каждого из нас идет эта трансляция неизбежности и «бежности», смерти и жизни, потому что все мы, живущие на этой территории, постоянно находимся на этой границе – в этом рассоле энергетическом.

Откройте того же Парщикова: «В подземелье златом, где позируют снам мертвецы, предвещая погибель, боясь разминуться при встрече…» — и вы ощутите этот аромат… Аромат того, что больше, чем жизнь и смерть. Вы спросите: а что может быть больше жизни и смерти? Давайте каждый себе сам ответит на этот вопрос.

 

А. Чушков. Я б другое спросил: чувствует ли автор свою ответственность за происходящее?

 

С.Ш. Ребята, все, что с нами происходит, это результат нашего образования. Это уровень нашей культуры. Бессердечной культуры. Бессердечного образования. И бессердечных людей, которые нами управляют. Вот всё, что я могу сказать.

 

О. Миннуллин. Прочитайте что-нибудь свое.

 

С.Ш. Для меня очень важен момент гибели реальности. Взрыв, который случился вследствие каких-то моих поступков или в результате какого-то соединения, или я просто попал в какую-то точку, где соединилось солнце, я, еще кто-то, еще что-то… И для меня степень повреждения реальности очень важна. Чем ее меньше, тем интереснее. Лично для меня. И потом, когда я начинаю инвентаризацию гибели, то получается как бы сложно – много разных технологий приходится применить, чтобы выразить состояние взрыва…

 

Просто так,

словно я тебя встретил случайно,

словно дождь нас смывал с мостовой

просто так,

мимоходом.

Словно с якоря снялся корабль,

на котором тебя я умчал бы,

конечно…

 

Это будет, наверное, в среду,

в полчетвёртого у магазина,

где продают дирижабли и средства от пустоты.

Ты шепнёшь мне:

– Да? А куда?

Я спрошу тогда:

– Что же нужно тебе?

Ради бога, скажи мне, что нужно?

– Ах, не знаю, – ответишь ты мне, –

может быть, то, что ты обронил

просто так,

мимоходом…

 

Задыхаясь от страха,

что встречу тебя

в этой летней ночи,

в утомительно теплой воде,

где непристойная луна стоит за окном, словно

труп,

словно страшная правда

о нас,

словно берег,

чье имя забыто.

 

Когда кофе мелю,

когда надеваю плащ,

постоянно шепчу,

постоянно держу в голове это твоё:

– А куда?..

 

А почём я знаю куда?!

 

Есть ли место такое, где бы я был близок тебе,

как дерево дереву,

где бы я перелился в тебя без остатка

и стал бы, как вода – водой?

 

Просто так.

Словно случайно.

Словно в дождь.

(Аплодисменты.)

 

 

Акт III.

Огонек в степи

 

А.К. А теперь, если вы получили какие-то впечатления, если у вас возникли какие-то мысли и соображения по поводу услышанного, пожалуйста, не скрывайте их.

 

Александр Чушков. Очень понравилось. Вроде ничего конкретного (смех), но мысли высказаны очень положительные. И про партсобрания, и про «галочку». Чем отличался «Кораблевник»? Это было что-то живое, там творилась какая-то мистерия. И был «Союз писателей», который непонятно чем занимался. А теперь, когда мы пришли сюда, нам надо не утратить живое и обрести что-то конструктивное. Творческие личности склонны к творческому бардаку. А у бюрократии есть механизмы, которые могут производить конструктив, но нет живого, которое бы побуждало к созиданию. Вот если бы соединить живое и механическое, творческое и бюрократическое, то, возможно, из всей той руды, которую вы, Сан Саныч, собирали все эти годы, мы выплавим новую донецкую идентичность.

 

Иван Ревяков. А ты не боишься получить вдохновенного бюрократа? (Смех.)

 

А.Ч. Надо пройти между Сциллой и Харибдой. Одиссей смог пройти, значит и мы должны.

 

Светлана Белоконь. Мне кажется, это замечательная идея – объединить формат и неформат. Тогда союз писателей будет действительно Союзом Писателей.

 

Иван Ревяков. Я опоздал, но, много лет зная Сергея Анатольевича, не сомневаюсь, что его спектакль был, как всегда, великолепен.

 

Ирина Бауэр. К Сергею я отношусь трепетно. С большим уважением и, я бы сказала, с творческой любовью. Я считаю, что это знаковая фигура.

 

Валентина Тарасенко. Лучшего возобновления «Кораблевника» я не могла представить. Это была целая феерия, театр…

 

Ксения Першина. Я очень рада, что возобновились наши встречи. Когда я сообщала об этом всем, включая наших «эмигрантов», люди настолько тепло реагировали, словно их это согрело – словно для них зажегся огонек…

Лекция замечательна, несмотря на то, что она регламентирована ничем, ни сюжетом, ни тематикой…

 

С.Ш. Это умышленно!

 

А.К. Было бы странно, если бы было иначе.

 

К.П.  Какие мысли возникли… Во-первых, я тоже отреагировала на блог о гуманитарной стратегии государства. Задумалась над этим (но не впервые, конечно). Донецкая литература всегда была встроена в литературный процесс, отражала все его черты, свойственные тому или иному времени (в 50-е, 60-е и т.д.).  Но, кроме того, она также отражала вековое, еще со времен, наверное, Державина и Пушкина, умонастроение русской интеллигенции: «Всё не так, ребята…» Так или иначе, это выражается подспудно, и не только в гражданской лирике, определяя особенность нашей культуры.  И нужно осознать, что самыми лучшими творческими порывами мы разрушали и постоянно этим занимались. Это похоже на инстинкт самоистребления. И обвинить человека нельзя в этом – он действует искренне, особенно если это творческий человек. Но сейчас, мне кажется, уникальный исторический момент, когда мы можем своим творчеством, именно сейчас, найти те пути, где мы будем строить, созидать. Мне кажется, это вызов времени.

Сейчас я немного отвлекусь, но это в продолжение высказанной мысли. Когда я слушаю людей из Донбасса (не когда они в быту общаются, а когда им нужно какой-то связный текст высказать), то почти всегда проявляется, на всех уровнях, какое-то особое донецкое косноязычие. Меня это всегда расстраивало, жутко. Ну почему так? Ну что это? Но постепенно возникло понимание, что, возможно, это лакуны, это незастроенность нашего языкового пространства, которое притягивает новое слово. Там, где застроено, нового не построишь. Такое ощущение, что наша языковая культура требует слова, и как-то это оправдалось исторически сейчас. Я вижу, что мы сейчас в авангарде перемен, и думаю, что это относится и к литературному процессу. Может, поэтому донецкий журнал называется «Дикое поле». Дикое поле – это вечная колыбель. А теперь мы стали колыбелью во всех смыслах – и революции, и всего остального. И я верю, что мы можем сказать это слово.

Мы сейчас говорили о донецких поэтах, которые потом встроились в общую систему – стали московскими поэтами, как Парщиков, например.  Мы можем знать, что он здесь жил, учился, мы можем определить, что он из Донецка, по тому, что мы встречаем в его стихах уголь, жужелку… но это московский поэт. Это я к чему веду: мне кажется, перед донецкой литературой не стоит задача родить каких-то особенно одаренных поэтов, которые бы встроились в основной поток литературного течения. Мне кажется, что мы могли бы существовать, например, как сибирский панк, который не встроен в общий поток. Это отдельное явление – как параллельная реальность. Я думаю, что у нас есть все предпосылки, чтобы стать такой параллельной реальностью.

 

Олег Миннуллин. Я хочу подхватить две мысли Ксении.

Первая – это по поводу огонька, который зажегся. Действительно, многие хотели приехать, но по разным причинам не смогли. Это действительно маяк, который ведет, и хорошо, что мы его зажгли в очередной раз. Это вселяет веру в творческие силы.

Вторая – что мы собрались в Союзе писателей. Честно говоря, мои физические ощущения не очень хорошие… (смех). Но, с другой стороны, я смотрю на обстановку: хоть стулья и стоят рядами, но книжки сложены в кучу (смех), и на стене висит тремпель… (смех, шум). Слом формата присутствует.

Прошлый сезон мы заканчивали скандальным выступлением киевской поэтессы. Новый сезон начался иначе. Сегодня совсем другая атмосфера – домашняя, благожелательная… но какая-то ретроспективная, мемуарная… Мы вспоминаем, поколение постарше подводит итоги. Может, это уже начало сбора плодов…  Не знаю, у меня от этого места мороз по коже… (смех). Ощущение бронзовения…

Еще я хочу назвать имена, которые должны звучать на встрече, посвященной донецкой литературе: это Вячеслав Верховский, наш живой классик, и Дмитрий Трибушный, у которого есть замечательные стихи – на злобу дня, но не однодневные.

И в завершение я хочу прочитать стихотворение Петра Свенцицкого:

 

Куди не підеш – все зима,

Куди не вийдеш – вітер, вітер.

Майбутнього, мабуть, нема,

І за минулим – не жаліти.

Якщо і жив – то жив дарма,

Якщо не жив – не треба жити.

Куди не вийдеш – все зима,

Куди не підеш – вітер, вітер…

 

(Аплодисменты).

 

Алексей Куралех. Я опоздал, причем сильно опоздал, но мне захотелось, хотя бы ненадолго, заглянуть на огонек… Я зашел и не пожалел.

Не так давно в интернете, среди прочих материалов, я встретил описание нашего края одной из наших писательниц, от которого у меня до сих пор как-то неуютно на душе. А сегодня я послушал, как о нашей земле говорил Сережа. Он ничего такого особого не сказал – сказал про степь, про шахты, про шахтеров, которые спускаются под землю, но я почувствовал за этим любовь, добро и какое-то светлое отношение к людям, которые нас окружают. Я внутренне этому порадовался, и мне бы хотелось, чтобы и на наших посиделках, и в творчестве было ощущение тепла, любви и добра, несмотря на окружающую обстановку. Без этого, мне кажется, ни творчество, ни жизнь не могут дальше существовать.

 

Алена (психолог). Мне было очень интересно услышать про ваш театр, представляющий возвращение к своему первоначальному значению – прохождению людей к катарсису через свои эмоции. Изначально театр ведь и существовал как способ решать свои проблемы. И было бы хорошо вернуться именно к такому пониманию театра.

 

Василий Толстоус. Я впервые у вас. Перед тем, как идти сюда, я позвонил И.М. Черниченко, спросил, стоит ли идти. Она ответила: конечно, стоит; увидишь большого человека с большим IQ, и он тебя не разочарует.

Недавно я был на литературном представлении Андрея Грязова, получил тоже сильное впечатление. Но там была подготовленная композиция, а здесь я видел чистую импровизацию – это большого стоит.

Я принадлежу к несколько другому кругу, но наш круг соприкасается с вашим – четырьмя человеками: это Авцен, Верховский, Морозова и Буратынская. Переписываюсь с Лаврентьевой.

Спасибо, было здорово.

 

А.К. Спасибо, что вы пришли и назвали эти имена…

 

Здесь нужна ремарка, которая бы поясняла, что рассказ о магическом театре происходит в таком же или подобном театре.  Может, не все знают, что называемые имена и понятия имеют свойство невидимо материализоваться. Упомянутые два круга, разделенные во времени, но совпавшие в пространстве, незримо проявили двоящуюся бытийную экспозицию:

- там, где сорок лет назад сидел Владимир Авцен, сейчас сидит его сын – Алексей Куралех;

- рядом с ним, на месте Петра Свенцицкого, расположился Олег Миннуллин, который по необъяснимой, но теперь, кажется, уже понятной причине, ощутимой до мороза на спине, вдруг пожелал озвучить стихи того, чье место он занял;

- у сцены, где когда-то паясничал единожды попавший в тот круг Сергей Зубарев, сейчас актерствует его приятель и продолжатель Сергей Шаталов;

- а на месте руководительницы лито Елены Фоминичны Лаврентьевой – тот, кто когда-то сидел вон в том углу…

Нет сомнения, что и другие пришедшие тоже с кем-то совпали, и не только пространственно, но и сущностно, подпитавшись чьей-то энергией, озарившись чьей-то мыслью.

Два круга замкнулись на некоторое время в двойной хоровод, и время, уклонившись, потекло по кругу…

 

А.К.  «Времена не выбирают – в них живут и умирают». Нам досталось – такое. Не самое худшее. Как мы им распорядимся – зависит от нас самих. Надо просто делать свои дела.

 

Кораблевник, 1992-2019 Creative Commons License
Для связи: ak@korablevnik.org.ru