Posts Tagged ‘Сергей Шаталов’

Юр-Ко СОНЯЧ: стихи (25.IX.2019)

МОРЕ И ЛЮБОВЬ

 

Донецкий авангард? Не надо удивляться, есть у нас и такое явление.

25 сентября 2019 года, в преддверии своего 80-летия, на заседании Вольного филологического общества выступил старейший старейший представитель постфутуризма Юрий Кириллович Коломойцев, более известный как Юр-Ко Соняч.

Читал свои тексты мощно, раскатисто, выражая голосом и патриаршим видом то бурное море, которое однажды его потрясло и преобразило, то любовь, которая для него тоже как море.

 

Когда горизонты

Оближут далекого гула раскаты

Вдруг вздрогнут сердца и услышат

Как дальние дали колышут несметные

Стаи крылатых неспетых несказанных

Песен о волнах бегущих куда-то и

В каждой — нежнейшие всплески

И воплей предсмертных проклятья

И вызов любви вечно дерзкий

Колышущей тайной ГРОМАДЕ

 

Некоторым слушателям показалось, что стихи все-таки недостаточно авангардны, и попросили прочитать что-нибудь более «ломаное», на что поэт веско ответил, что всему свое время. Сейчас он читает самое понятное из непонятного, а в следующий раз, если публика соблаговолит, прочитает и кульминацию его творчества – «Поэму экстаза».

О своих текстах автор отзывается пренебрежительно: «бред собачий». Говорит, что на первом месте у него не поэзия, а музыка. Он ведь профессиональный музыкант и композитор. А еще альпинист. Отец троих сыновей. Автор трех книг.

Говоря о масштабах личности Юрия Кирилловича, поэт Сергей Шаталов, назвал его выступление в Донецком университете СОБЫТИЕМ. Наверное, так оно и есть. Со-бытие.

АК

ТРЕТЬЯ НАВИГАЦИЯ: Антология анонимных текстов (15.III.2017)

НАВИГАЦИЯ

в океане современной словесности

 

ТРЕТЬЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

15 марта 2017 года

 

Читаем  «Антологию анонимных текстов»  (Челябинск, 2016),

куда вошли 115 русскоязычных поэтов со всего мира,

составляем дайджест «Русская поэтическая речь — 2016″

и ставим на полочку рядом с другими выпусками.

 

А вот как происходил выбор:

 

 Строгая номинация (1 автор):

 

  • = горизонт обзора – 565 страниц поэтической речи, 115 авторов;
  • = каждый участник читал стихи 1 избранного им поэта;
  • = последовательность выступающих определял случай;
  • = тайными голосами были избраны тексты, которые произвели наибольшее впечатление.

I. № 33 (номинатор – А. Кораблев) – 26

II. № 4 (номинатор – А. Савенков) – 17

III. № 60 (номинаторы – О. Миннуллин, М. Панчехина) – 10+6=16

IV. № 62 (номинатор – А. Федорова) – 15

V. № 109 (номинатор – Ю. Мавродий) – 12

VI. № 95 (номинаторы – А. Кондаурова, А. Сидорова) – 10+1=11

VII. № 37 (номинатор – С. Шаталов) – 9

VIII. № 102 (номинатор – И. Половинкина) – 6

IX. № 28 (номинатор – К. Першина) – 5

 

.

Широкая номинация (10 авторов):

  • = прочитавшие (или просмотревшие) антологию, выбрали по 10 авторов, чьи стихи произвели на них наибольшее впечатление;
  • = эта номинация остается открытой – желающие принять участие могут прислать свои суждения (10 номеров из 115) Ксении Першиной (https://vk.com/id189112342).

 

Номинаторы:

А. Кораблев: 4, 27, 33, 37, 47, 67, 69, 73, 88, 91

Ю. Мавродий: 3, 7, 10, 22, 37, 43, 62, 69, 109, 113

О. Миннуллин: 33, 37, 60, 93, 109,

К. Першина: 1, 11, 20, 43, 64, 69, 72, 89, 91, 105

И. Половинкина: 3, 28, 51, 60, 81, 93, 99, 102, 109, 111

А. Савенков: 4, 21, 25, 31, 37, 43, 53, 79, 91, 112

А. Федорова: 1, 2, 11, 20, 27, 31, 33, 64, 69, 115

…………………………………………………….

Избранники:

4 голоса: 37, 69,

3 голоса: 33, 43, 91, 109,

2 голоса: 1, 3, 4, 11, 20, 27, 31, 60, 64, 93,

1 голос: 2, 7, 10, 21, 22, 25, 28, 47, 51, 53, 62, 67, 72, 73, 79, 81, 88, 89, 99, 102, 105, 111, 112, 113, 115

 

 

Подборка С. Шаталова:

 

№ 3: «Дождь — это чудо: моя слеза…»

№4: «Давай поговорим, а там посмотрим…»

№7: «Черствеют слов вчерашние коржи…»

№10: «Августовские ночи…»

№37: «Я не знаю, зачем это море…»

№36: «Стоит отец…»

№14: «Мы бросились в кроткое время…»

№ 33: «Как быть? как жить? куда бежать?…»

№35: «Сестра листала дальние сады…»

№ 94: «Бабочка летит над тихим океаном»

 

 

Прозвучавшие стихи:

=====================

№ 95:

 

- Очень нелегкая была работа с этим сборником – многие произведения приглянулись, показались достойными. И вот такая история вышла: читала, выбрала, а когда перечитала, то поняла, что выбрала не то. Но я прочитаю то, что выбрала… (А. Кондаурова)

 

*        * *

Переход к бессмертию, переход

от сомнений к вечности, от свобод

политических к неизбывной, той,

что находится за чертой,

обозначит странности – я и ты,

как вполне раздельные, сквозь чреду

смутных дней прошедшие до черты,

предоставят сведения суду.

Дознаватель примет нас в оборот,

и тебе с три короба про меня наврут,

мол, что я не лучший был и не тот,

о ком плачут в вечности и поют.

Ну и мне расскажут, что ты – не та,

что блудила много, теряя след,

выводящий к истине. Суета,

и жалеть о жизни резона нет.

Пристяжные ангелы – кто мы им? –

только души голые, дунь – и нет,

имена хорошие, остальное – дым,

к голубому берегу горький серый след.

 

*        * *

В диком саду вишнёвом, где спутник твой

вдруг растает, как тень случайного сна,

оглянешься – надёжный, ощутимый, живой,

и настигнет тебя тишина.

Неумолимо она стоит,

в дымы одетая, в скуку ночную и тьму,

вызывая смятенье и стыд,

недоступные изобретательному уму.

Королева всех лабиринтов, приёмных суда,

богиня привокзальных проулков, где нищие спят

у мусорных баков, как попала она сюда,

в твой сон, в твой сад,

в твой город, где ты ходил и хотел любить,

в смешанное общество, где ты время тратил навзрыд,

но иначе не может быть –

она тебя победит.

Она перескажет истории всех племён,

надежды преступников, которые не сбылись,

и после собственных похорон

ты будешь таким же, как все уходящие ввысь.

Уходящие в ночь, как прекрасны призрачность, тени, забывающиеся черты,

свободные от соблазнов и неудач,

над отражением времени, как атрибут высоты,

в небеса поднимается серый и едкий плач.

 

* * *

То, что всё было: удачи и неудачи,

город, снег,

ещё не значит,

что прожит век,

что время, тасуя лица,

не наоборот течёт,

что каждый из нас родится

прежде, чем он умрёт.

Послушай, глиняный человечек, сердце выцветших лет,

где у тебя помещаются имена?

Сюжет

запутан, но участь предрешена.

 

Хвалим праведников – стелется дым,

празднуем наугад

Новый год, Пурим,

Воскресенье, Сошествие в ад.

А потом глиняный человечек спросит: что ты праздновал, брат? –

глиняный человечек, крещённый огнём,

кусок обожжённой глины, вряд ли я виноват,

нагородили город, дышать невозможно в нём.

Хохотнуть, вздохнуть и пойти плясать,

кто-то пьёт коньяк, кто-то тянет мёд,

в наших краях нельзя на своем стоять,

через великую реку благоприятен брод.

 

- Я выбрала тексты, которые уже прозвучали. Наверное, этот автор действительно значимый, если выбор на него выпал дважды… (А. Сидорова)

 

 

*        * *

Хотелось казаться опасным,

Теперь это просто туфта,

Я был по-своему счастлив,

Не молодость – лепота.

Но в свете нового права

И взрывов в аэропортах

Моя легкокрылая слава

Пропадает за так.

В ходу иные герои,

У них иные личины…

Стремление ходить строем

Оказалось неизлечимым.

 

==================================

№ 33:

 

- Мне тоже трудно было выбрать одного автора. Нравятся все, если не забывать переключать регистры и ракурсы восприятия. Кто-то нравится за изобретательность, кто-то – за смелость, кто-то – еще за что-то… Но нужно было выбирать, и я выбрал стихи, в которых автор удивляет не столько формой, сколько отношением к читателю. Эти стихи запомнились и возвращали к себе, хотя другие авторы, может быть, эффектнее, свободнее, оригинальнее… (А. Кораблев). 

 

* * *

Люби меня за что-нибудь простое,

за что-нибудь пустое – просто так.

Чего-нибудь… я ничего не стою.

Но можно же любить и за пустяк?

Безделица – сама себе игрушка,

сама себе ракушка и песок.

О спой мне, море синее, на ушко,

и я отдам за это поясок,

сниму одежду, отпущу надежду,

шагну в твою осклизлую траву.

Ты, шепелявое, шипящее! Ну нешто

до звёзд твоих никак не доплыву?..

 

* * *

Бессоннице я волю не даю,

но третью ночь абзацем шестистрочным

привлечена, и кажется непрочным

огромный мир, застывший на краю.

Перечитаю, и опять, опять.

В повторе есть какая-то загадка.

Слова горчат, а забывать их сладко

и никогда на память их не взять,

а память вся – сплошное решето,

выскальзывай на волю, дорогое,

ведь на замену есть всегда другое,

и пусть оно, как правило, не то,

мне всё равно, ведь всё вокруг – не то.

Не те деревья и не те соседи,

и дождь не те натягивает сети,

а сколько слёз бессмысленных зато!

За что – за то? За что-нибудь из детства,

за первый стыд, которого не ждёшь.

Воспоминание! И никуда не деться.

Терпи, переживай и слушай дождь.

 

Вот, говорят, не время – мы проходим,

вчерашним днём проходим, навсегда,

проходим так, как будто в воду входим,

и вот уже вокруг одна вода.

Нет, не круги от камня побежали –

жизнь выронили, раз не удержали –

а зеркало блеснуло пустотой,

не дрогнуло, не отразило лица.

Как хорошо, когда никто не снится

из тех, кто пребывает за чертой.

Я думаю, всему на свете сроки

положены свои, к чему спешить, –

верни назад невинные уроки:

чей гриб и почему он одноногий,

как пуговицу лишнюю пришить

туда, куда не надо, что случится,

когда умрём, а если не умрём?

От смеха всё морщинками лучится.

 

Смерть пользуется тем же словарём.

У бедных смертных есть обычай давний –

перебирать любимое в слезах.

Клад хрусталя солёного. Куда мне

нести его невыносимый прах?

Кому нужны печальные обряды

то проводов, то встреч, кому отдать

коричневые школьные наряды,

в линеечку нечистую тетрадь?

Да никому. Оставь себе. Довольно.

Бессмертия ломается игла.

Подумаешь о ней, и сразу больно

от нежности внезапной и тепла.

 

============================================

№ 102:

 

- У меня было очень мало времени на ознакомление с этой поэтической книгой. Не могу сказать, что все, что я прочла, меня очень тронуло. Но, в принципе, это очень хорошая затея. Я решила довериться интуиции и выбрала автора, который, на мой взгляд, пишет просто, но лаконично (И. Половинкина).

 

Трезубец преодоления

 

  1. Юродив

 

Проснулся во втором часу.

Всё было навзничь белой мглою

покрыто. Не перенесу,

подумал, смерти, став золою.

Подумал: снег и есть зола

навыворот. Ведь это те, кто

смерть поняли как почерк зла

и выбросились из конспекта.

И выпали, чтоб снова жить.

(Не жить нецелесообразно,

подумал мельком). Снег лежить.

Как хорошо, мой брат, как праздно!

Я против нежити, я против

того, кто мёртв. Я Бог Юродив.

 

Из книги «ТРИНаДЦаТь ТРЕЗУБЦЕВ»

 

Бог в прологе

 

Я не могу пересчитать

ни атомы под микроскопом,

ни эту рать

москитов, налетевших скопом.

Ответ на бесконечность прост:

позывы рвоты.

Тьма звёзд. А что за тьмою звёзд?

Ещё одна. Одни темноты.

Ты спрашиваешь, что есть Бог?

Он с бесконечности (наивность!)

акробатический соскок.

Он эта живность.

– Так что же Он? – Дурак оглох?

Конечная непостижимость.

 

[Трезубец преодоления]

 

  1. Душа

 

Как за окном синеет иногда!

Ты замечал? Взял простыни из синьки –

и разложил. Снега лежат. Беда.

Все вымерли. В особенности инки.

Ты замечал? Но тянется к перу

рука. Тиха квартира, как бумага.

Шуршащая. Ты знаешь, где Перу?

Пари, пари. На то дана отвага

вдохнувшему весёлый кокаин.

Мне Анды – ад. Не догоняя птичку,

я в тихих остаюсь снегах равнин.

Не пичкай дрянью. К чёрту Мачу-Пикчу.

А в целом — хорошо. Застолье. Синь.

Душа – вот, за столом. Ты тоже вынь.

 

=====================================

№ 28:

 

- Все начинают с предисловия, как у кого сложились отношения с этим сборником. У меня сложились хорошо, причем этот лимит, который мы установили (10 авторов), для меня оказался оптимальным, потому что как раз где-то 10, максимум 15 авторов, мне показались особенно интересными.

В одном из предисловий к сборнику сказано, что можно выделить ряд весомых имен, если их узнать. Я на это не ориентировалась, но у меня почему-то включилась эта функция. В итоге из выбранной десятки выделилось три имени, которые, как мне кажется, я узнала. Мне было очень сложно выбрать из этих троих одного, и я выбрала того, кого мы здесь еще не читали. Он из наименее популярных авторов, поскольку его поэтика сложная, не классическая… (К. Першина).

 

* * *

пространство элементарных событий

система простых аксиом

равенство градусных мер

воздуха и стакана

что там за фудзияма на горизонте

никак сион

да и не всё ли едино

ежели нет стоп-крана

заволокло загустело

хоть пей

хоть ешь

хоть ножом его режь

хоть на хлеб намазывай

дым отечества

метасимвол

обратный слеш

и никак иначе

в такой евразии

жить надо долго и счастливо

счастливо это как

ну тогда долго

ввиду исчерпанности всех остальных вариантов

чего не скажешь про этот

как в каспийское

нефтедобывающее

газоснабжающее

высыхающее

впадает система водохранилищ и гидроузлов

но местами всё-таки волга

так и надобно жить

пусть это не довод

не выход

не повод

не диалектический метод

жить надо долго

искусство короче

молодцу плыть недалече

если корячится

если корячит

если не может быть речи

 

*        * *

если не это любовь а иное

скажи на кой мне такое ретро

чую затылком

ознобом

спиною

все твои перемещения

в радиусе полукилометра

 

* * *

в два часа ночи

на канале культура

обсуждают

кому сегодня нужны стихи

тому кто

вместо того чтобы

смотрит как

в два часа ночи

на канале культура

обсуждают

кому сегодня нужны стихи

 

====================================

№ 109:

 

- Конечно, хочется сказать о времени, которого нет: нужно проживать каждый голос, представленный в антологии, изнутри, и, действительно, переключать регистры. Мне кажется, на это нужно было бы месяца четыре. Но отмечу, что даже при беглом чтении иногда погружаешься – и видишь, что некоторые голоса объединяются, сливаются в один, а другие – разделяются: одни – играют в поэзию, у других проливается свет, поэзия им говорит о чем-то, ну а третьи – это рифмоплетство, эксперименты, крайне спорные… (Ю. Мавродий).  

 

* * *

Я шёл по местности безлюдной

И слышал голос в вышине.

Казалось, этот голос чудный

Так много сообщает мне.

 

Но разве передать словами

Его божественный привет,

Когда я тут, когда я с вами,

На этой ярмарке сует…

 

* * *

Когда в восторге и тоске,

Судьбой нещадно огорошен,

Как ящерицын хвост, отброшен,

Ты дико бьёшься на песке –

 

Как знать, быть может, в этот миг

Разумный житель Андромеды

Твои просматривает беды

И просветления достиг.

 

* * *

Взглянуть в оконце поутру,

Где как-то не совсем обычно

Трепещут листья на ветру –

Так внятно, стереоскопично,

 

Где с неба прыгает вода…

Взглянуть – и глупо улыбнуться,

И вдруг нечаянно проснуться

Всерьёз, как в детстве, навсегда.

 

=====================================

№ 60:

 

- Не буду повторяться, но то, что ни у кого не было времени, по-моему, надо учитывать. Такова наша жизнь, и поэзия существует в таких условиях. И то, что нам приходится выхватывать случайное, — закономерно. Я начал читать эти стихи очень поздно – вчера. (Смех.) Трех авторов прочел полностью – и думаю: это долго будет. Наверное, все начнут читать с начала (все люди серьезные) – и стал читать с 50-го. И скоро понял, что это тоже невозможно. Тогда стал читать первые две строчки, и если они меня не останавливали, читал дальше, другого. Мне понравились стихи о вахтерах – они отличаются от остальных текстов. Читаешь – информационный шум, и вдруг – человек нарисовался, который думает, чувствует… Но я решил, что если я стану читать о вахтерах, то это будет как-то несерьезно, а наше сообщество, хоть и всякое обсуждает, но вообще-то консервативное, честно говоря… Я прочитаю другие стихи, которые мне тоже нравятся: какая-то свежесть в них…  (О. Миннуллин).

 

* * *

Почти отчизна. Нимфы говорок.

Дождь моросит, шепчась в сосновых ветках.

Пляж выдирает скатерть из-под ног,

и чаек узнаешь в его салфетках.

Здесь сизый дым над крышами и шпиль,

две башенки над хрупким мезонином.

И зеркала волна не тронет – штиль.

Последний лист горит над магазином.

И если этот почерк приведёт

тебя, мой ангел, следом за собою,

то зрак, погаснув в полночи, найдёт

не шелест крыл, но губ пятно слепое.

Плыви же здесь, среди слепых аллей,

углов и лестниц, там, где свет рассеян,

сверкнув слезой – дорожкой ноябрей

и дрогнув веком – флейтою осенней.

 

Стихи на Рождество

 

4

 

Дыханье, бабочка, Психея, Рождество.

И снег летит в лицо, как облак платья,

и не осталось больше ничего –

и пустоту уже не взять в объятья.

И лишь квадрига чёрная коней

влечёт за край пространства Аполлона

и мириады бабочек-свечей

ссыпаются, не выдержав наклона.

Квадрига ли, громада парусов,

дыханье на окне – не всё ли это

равно, когда не слышно голосов

ни белого, ни остального света.

Фонарь горит. И не летит на зов

ни бабочка, ни с ангелом карета.

 

5

 

Один не спит ослепший особняк.

Но пуст приют российской Терпсихоры:

сезон закрыт, скрипичный ключ иссяк.

Забытый инструмент венчает хоры.

И только вдоль по улице сквозняк,

завязывая складки и узоры,

фонарь вращая, входит в коридоры

и там стоит, как чёрный луч в конях.

Всё, что пропало, оставляет след

и воскресает либо в форме краски

по контуру пропажи, либо свет

сгущая, образует контур маски.

Есть Ангел Пустоты. И смерти нет.

Но это всё не подлежит огласке.

 

- Я так и знала! Я выбрала этого же автора и эти же стихотворения. Мне хотелось выбрать что-то классическое на фоне очень рваных, очень экспериментальных форм… Я прочитаю другие стихотворения этого автора (М. Панчехина).  

 

2

 

В такую ночь, упавши на кровать,

ты спишь на ней, не оставляя пятен.

И бабочку ресницами поймать,

в твой сон влетевшую, тебе мешает катер,

чей борт елозит о ночной причал

и отдаётся в памяти, как эхо,

похожее на лишнюю печаль

при виде свежевыпавшего снега.

И ты встаёшь, и, распахнув окно,

глядишь на пляж и на фонарь у пирса.

Бренчит стекло. Белеет полотно.

Фонарь горит, как ангел, что явился

на крик о помощи, его повесил, но

взглянув в лицо, убавил свет и скрылся.

 

1

 

То, что отчаянье даёт любви,

назад та возвращает слабой складкой

портьеры, юбки, и лепные львы

сграбастать норовят её с оглядкой.

Ночь. Особняк. Свеча. Ни Боже мой

здесь не найдёшь ни зеркала, ни двери.

Слепой Эрот, качая головой,

запрятался в коричневой портьере.

И сильно лупит ночью в волнолом

упрямая волна, фонарь прибрежный,

качнувшись в ветре, дребезжит стеклом,

куда ни бабочка, ни профиль нежный

не залетят, но, вспомнив их, приник

к волне, как к зеркалу, светящийся двойник.

 

============================================

№ 37:

[Выбор С. Шаталова озвучили Ю. Мавродий и К. Першина]

 

- Я слышала это стихотворение вживую два раза. Сергей Анатольевич [Шаталов] им поражен был – он сообщил о нем как главную новость, открытие года… В общем-то, я с ним согласна (Ю. Мавродий).

 

* * *

Я не знаю, зачем это море

и каспийская злая волна,

для чего эта дырка в заборе,

если вечность в неё не видна.

 

Где мужчина с обветренным взглядом

не находит от жизни ключа

и красивая женщина рядом,

что ему чуть повыше плеча.

 

Как они обнялись у простенка,

подростковый отбросивши стыд,

и на шее пульсирует венка,

и серёжка горит и горчит.

 

Всё как будто банально и просто –

вот их двое при свете луны

и слова вразнобой, не по росту,

но слова им уже не нужны.

 

Он в запале ей лезет под майку,

сильно колется борода,

а она превращается в чайку,

исчезая вдали навсегда.

 

- Я, конечно, не прочитаю так артистично, как Сергей Анатольевич… Скажу только, что он выбрал три стихотворения разных авторов, но когда он узнал, что принцип выбора другой, то добавил еще два стихотворения этого автора (К. Першина).

 

* * *

Подбирал бы с утра и до ночи слова,

отдавая всё время высокому слогу.

Но опять во дворе облетает листва,

и орех раскололся, упав на дорогу.

 

На окне пыльный кактус и заспанный кот.

Запах жареной рыбы на лестничной клетке.

И сосед встрепенулся, втянувши живот,

лишь завидя длиннющие ноги соседки.

 

А другого ругает жена: идиот,

пропил деньги, откуда-то чучело птицы

приволок. А зачем? Он плечами пожмёт.

Да на всякий пожарный, а вдруг пригодится.

 

Я и сам не пойму этот антисюжет –

у ларька голубей, облепивших перила,

на пивнушке записку: ушла на обет.

Не поверишь, вот так и написано было.

 

* * *

Кто виной? А никто не виною,

что, раздевшись почти догола,

не Арагва шумит предо мною,

а шумит предо мною Ташла.

 

Не шумит, а брюзжит, как соседка,

или, может, мурлычет под нос.

И тутовник касается веткой

этих жидких и мутных волос.

 

Кто виной, что повсюду бутылки,

а письма не сыскать ни в одной.

И снежинки, а может – опилки

или пепел летит неземной.

 

Что мальчонка с лопаткою в парке

на ворону ужасно сердит

и кричит ей: ворона, не каркай! –

но она на него не глядит.

И, своё осознав превосходство,

над землёй расправляет крыла…

Лишь одно безусловное сходство:

ты, печаль моя, тоже светла.

 

=====================================

№ 62:

 

- В общем, та же история: мало времени, много текста. Но зато когда много читаешь, вот так, сплошняком, то какой-то особый эффект создается. Мне кажется, это особый вид чтения. Нырнул – и пока давление в уши не додавит, можно не выныривать… Очень понравился мне №1 – не знаю, почему я не взяла его стихи читать, это странно. Надо было читать №1, но читаю №62… (А. Федорова).

 

* * *

покуда май к июню не привёл

давай на майках вырежем цветы

над нами василиск расцвёл

на фоне васильковой пустоты

 

и притворимся будто мы цветы

зажмуренные в утренней траве

природой обречённые цвести

на горе непокрытой голове

 

лучатся в нас змеиные хвосты

мы сочетались узами корней

рты пальцы грудь и наши животы

в земле сплелись и приютились в ней

 

из нас в июне вырастет цветок

из животов и пальцев и груди

он будет извинением за то

что сына не смогу тебе родить

 

*        * *

всюду природа даже в палатах где

утки плывут вдоль кафельных берегов

все паруса белы на седой воде

капли на той воде не дают кругов

 

ветер шумит в берёзах как в волосах

свет перепутался с ветками за окном

весь Петербург в лесах и за ним леса

тянутся болью в корне волосяном

 

мне говорят домой на руках нести

солнце мое укрытое в голубом

тем кто вернулся воду нести в горсти

тем кто остался биться о воду лбом

 

что у природы выторговать взамен

право на стыд прикрытый её рукой

хлопковой кистью парусом и заметь

всем в одиночку плыть но одной рекой

 

млечны пути под пасмурным потолком

катит сестрица грохающий лоток

мамка меняет воду на молоко

чтобы у смерти был для неё глоток

 

*        * *

маменька нас атакуют боты

проповедники и глисты

люди идут с работы

сбрасывают хвосты

 

в соседней высотке с балкона

вытряхивают ковёр

я завернулся в него как в кокон

будто я бабочка а не вор

 

одно отрастил крыло вместо

второго плавник

мам я лечу

как учила ещё до детства

головою вниз

 

прими меня

будь нежная как сатин

будто не много нас

только я один

 

чем я останусь

титром из новостей

рефлексами на воде

словом о том

как я ловил бабочек в темноте

неуклюжим ртом

 

============================

№ 4:

 

[Выбор А. Савенкова озвучил А. Кораблев]

 

русалки (холодное)              

 

вот так и мы, мой ангел, так и мы:

остыли и попались на холодном

среди неподражаемой зимы,

её стихов, мелодий и полотен.

 

холодные текущие дела

горазды непрерывными вещами,

царевна ничего не умерла,

поскольку ничего не предвещало.

 

она влита в русалочий косяк –

не потому ли, что тому не важно,

что не о том, не вместе и не вся –

здесь так безотносительно и влажно.

 

вот так и мы – так глухо, так сказать,

так сухо, так, что только и видали

……………………………..

усталые русалые глаза

не постигают быстротечной дали.

 

их длительные волосы текут

в суровые коралловые гребни.

царевна, утонувшая в соку,

и соки, пересохшие в царевне, –

 

всё смоется в сугубый голубой,

вода пускает в них свои коренья,

и их большая мытая любовь

чиста, как смерть в минуту сотворенья.

 

 

октябрь (провинциальные стансы)

 

а что здесь делать? а читать псалтырь,

лелеять, умножать и паче нежить

октябрь, периферию пустоты,

где пустота становится всё реже.

 

октябрь уж не отступит – это два,

а стало быть, во-первых, не отпустит:

протяжный сон, продлённая трава

и на зиму засоленное пусто.

 

а вот кленовый заговор, а двор

обходит юго-красно-жёлтый ветер

повышенный, а из-за рыжих гор

заходит солнце, а тебе не светит.

 

но не покинь нездешние места

за то, что в них сама себе дороже

восточная святая пустота,

подмешанная в золотые дрожжи.

 

вот память-именинница, гляди,

не оставляет брошенное тело.

быть или быть, ворочаться в груди –

ну что здесь делать? что ещё здесь делать?

 

скажи мне, ну скажи мне, ну ска-а-ажи-и-и

дни-близнецы и годы-побратимы.

провинция. клиническая жизнь.

вестимо.

 

 

 

ВТОРАЯ НАВИГАЦИЯ (13.XII.2016)

НАВИГАЦИЯ

в океане современной словесности

 

Продолжаем прояснить наши читательские горизонты.

 

ВТОРАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

13 декабря 2016 года

 

Как это было:

  • каждый участник представлял творчество одного современного поэта в течение 5-6 минут, не называя фамилии;
  • последовательность выступающих определял случай;
  • тайными голосами были избраны авторы, которые произвели наибольшее впечатление.

I. Юрий Казарин (А. Кораблев) – 38

II. Семен Кирсанов (С. Шаталов) – 28

III-IV. Олег Чухонцев (О. Миннуллин) – 11

III-IV. Анна Герасимова (К. Першина) – 11

V-VI. Екатерина Сокрута (Ю. Мавродий) – 9

V-VI. Мария Шахтимир (В. Теркулов) – 9

VII. Елена Фанайлова (М. Панчехина) – 8

VIII. Ольга Гуральник (С. Белоконь)

 

Прозвучавшие тексты:

 

Юрий КАЗАРИН (1955, Екатеринбург):

 

***
Попробуй птичье говорение
устами мертвыми вполне —
вода расставит ударение,
как восемь камешков на дне
ручья, мышления, течения,
небес, колеблющихся в ряд,
когда молчанье и мученье,
обнявшись в сердце, в горле спят…

Так только птицы говорят.

 

***
Деревья шли, деревья шли,
не вынимаясь из земли,
и сквозь себя на мир смотрели,
и обнимались, и летели
вперед, а виделось — назад,
сквозь свой последний листопад.
И только дождь стоял, как сад…

И только дождь стоял, как сад.

 

***
Плачешь во сне. Во сне,
прямо во мне, на дне
бездны моей. До дна —
ни одного окна.
Я хорошо живу:
небо ношу в груди,
мягко обут в траву,
тесно одет в дожди.
Скоро примерю снег —
вьюги скользит петля.
Все еще человек.
Или уже земля…

 

***

Бог иногда ночует в яблоке. Червячком.

Этого не увидишь серым сухим зрачком.

Только зелёным, сладким, синим и золотым,

чтобы в живую мякоть взял его горький дым —

и поносил по ветру, в дырах и в облаках,

где, обнимая яблоко, ангелы скажут: “Ах!”

Где ты ещё летаешь мальчиком в полусне,

слыша, как чьё-то сердце дятлом стучит в сосне.

 

***

Где очень больно, там светло,

а здесь темно и небывало.

Я спал и думал: всё прошло,

а оказалось — всё пропало.

 

Удушье снов, удушье слёз —

до немоты и полной муки

произносить большой мороз

и в нем клубящиеся звуки.

 

У этой музыки твои

зрачки сиреневые… Боже,

и ледяные соловьи

без оперения и кожи…

 

***

Допили водочку — и ладно,
посмотришь в небо, как в окно:
а где же бог?.. Здесь так прохладно —
Его так много, что темно.
Все, что безвидно, стало взглядом,
и время высохло во рту.
И новый дом под листопадом
переоделся в пустоту.
И на крыльце белеет кружка,
и небо смотрит, как в окно.
Сосновая гуляет стружка —
шумит янтарное руно.

 

***

 

Но наш язык — изнанка тишины

ворсистая, где нити сплетены

и стянуты в узлы — и, золотая,

она молчит, сама себя глотая.

Ей кажется, что воздух не звучит,

но воздух — слух, дыхание и стыд

за сказанное без тоски и смысла —

так замкнутая кровь в тебе провисла.

Так петли гласных и согласных нить

безгласны, бесконечны, несогласны.

И можно только богом говорить

или уста разъятые зашить —

и паузы твои, как песнь, прекрасны.

 

***

 

Большой бессоннице в угоду

ты выйдешь в сад обнять погоду,

и звёзды пьют тебя, как воду,

и голос твой, и мысль, и слух, —

вдувая горькую свободу

в неуловимый вольной дух.

 

============================

Семен КИРСАНОВ (1906 – 1972):

 

ХУДОЖНИК

 

Художник — этакий чудак,
но явно с дарованьем,
снимает нежилой чердак
в домишке деревянном.

 

Стропила ветхи и черны
в отрепьях паутины,
а поздней ночью у стены
шуршат его картины.

 

Картины странного письма
шуршат, не затихая:
— Ты кто такая? — Я сама
не знаю, кто такая…

 

Меня и даром не продашь,
как «Поле на рассвете».
Я не портрет, я не пейзаж,
но я живу на свете.

 

Другая застонала: — Нет,
ты все же чем-то «Поле»,
а я абстрактна, я портрет
неутолимой боли…

 

А третья: — Это все одно,
портреты или виды.
Вот я — пятно, но я пятно
на сердце, от обиды.

 

Четвертая: — Пусть обо мне
твердят, что безыдейна.
Но я пейзаж души во сне,
во сне без сновиденья.

 

И пятая: — Кто любит сны,
меня же тянет к спектру,
и я — любовь голубизны
к оранжевому цвету.

 

Шестая: — Вряд ли мы поймем,
что из-под кисти выйдет,
зато меня в себе самом
всю ночь художник видит.

 

Я в нем живу, я в нем свечусь,
мне то легко, то трудно
от красками плывущих чувств,
хотя я холст без грунта.

 

Его задумчивых минут
ничем я не нарушу, —
пусть он сидит, глазами внутрь
в свою цветную душу.

 

ИЮНЬСКАЯ БАЛЛАДА

День ещё не самый длинный,
длинный день в году.
Как кувшин
из белой глины,
свет стоит в саду.

А в кувшин
из белой глины
вставлена сирень
в день ещё не самый длинный,
длинный
летний
день.

На реке поют
сирены,
и весь день в саду
держит лиру
куст сирени,
как Орфей в аду.

Ад заслушался,
он замер,
ад присел на пень,
спит
с открытыми глазами
Эвридики тень.

День кончается
не скоро,
вьётся рой в саду
с комариной
Терпсихорой,
как балет на льду.

А в кувшин
из белой глины
сыплется сирень
в день ещё не самый длинный,
длинный
летний
день.

 

СТРОКИ В СКОБКАХ
Жил-был — я.
(Стоит ли об этом?)
Шторм бил в мол.
(Молод был и мил…)
В порт плыл флот.
(С выигрышным билетом
жил-был я.)
Помнится, что жил.

Зной, дождь, гром.
(Мокрые бульвары…)
Ночь. Свет глаз.
(Локон у плеча…)
Шли всю ночь.
(Листья обрывали…)
«Мы», «ты», «я»
нежно лепеча.

Знал соль слез
(Пустоту постели…)
Ночь без сна
(Сердце без тепла) —
гас, как газ,
город опустелый.
(Взгляд без глаз,
окна без стекла).

Где ж тот снег?
(Как скользили лыжи!)
Где ж тот пляж?
(С золотым песком!)
Где тот лес?
(С шепотом — «поближе».)
Где тот дождь?
(«Вместе, босиком!»)

Встань. Сбрось сон.
(Не смотри, не надо…)
Сон не жизнь.
(Снилось и забыл).
Сон как мох
в древних колоннадах.
(Жил-был я…)
Вспомнилось, что жил.
===========================

Олег ЧУХОНЦЕВ (1938, Москва):

 

***

и дверь впотьмах привычную толкнул,
а там и свет чужой, и странный гул —
куда я? где? — и с дикою догадкой
застолье оглядел невдалеке,
попятился — и щелкнуло в замке.
И вот стою. И ручка под лопаткой.

А рядом шум, и гости за столом.
И подошел отец, сказал: — Пойдем.
Сюда, куда пришел, не опоздаешь.
Здесь все свои.- И место указал.
— Но ты же умер! — я ему сказал.
А он: — Не говори, чего не знаешь.

Он сел, и я окинул стол с вином,
где круглый лук сочился в заливном
и маслянился мозговой горошек,
и мысль пронзила: это скорбный сход,
когда я увидал блины и мед
и холодец из поросячьих ножек.

Они сидели как одна семья,
в одних летах отцы и сыновья,
и я узнал их, внове узнавая,
и вздрогнул, и стакан застыл в руке:
я мать свою увидел в уголке,
она мне улыбнулась как живая.

В углу, с железной миской, как всегда,
она сидела, странно молода,
и улыбалась про себя, но пятна
в подглазьях проступали все ясней,
как будто жить грозило ей — а ей
так не хотелось уходить обратно.

И я сказал: — Не ты со мной сейчас,
не вы со мной, но помысел о вас.
Но я приду — и ты, отец, вернешься
под этот свет, и ты вернешься, мать!
— Не говори, чего не можешь знать,-
услышал я,- узнаешь — содрогнешься.

И встали все, подняв на посошок.
И я хотел подняться, но не мог.
Хотел, хотел — но двери распахнулись,
как в лифте, распахнулись и сошлись,
и то ли вниз куда-то, то ли ввысь,
быстрей, быстрей — и слезы навернулись.

И всех как смыло. Всех до одного.
Глаза поднял — а рядом никого,
ни матери с отцом, ни поминанья,
лишь я один, да жизнь моя при мне,
да острый холодок на самом дне —
сознанье смерти или смерть сознанья.

И прожитому я подвел черту,
жизнь разделив на эту и на ту,
и полужизни опыт подытожил:
та жизнь была беспечна и легка,
легка, беспечна, молода, горька,
а этой жизни я еще не прожил.

 

1975

 

***

А зима весьма, говорят, весьма…

Побежали мышки с полей в дома,

притаились кошки на их пути,

схоронились блошки у них в шерсти:

стужно, страшно!..

А в подполье спрятался старый кот,

Он с мышами крут, он воротит рот,

Не хочу , мол, морду марать в крови,

Ты мне лучше, мыль, блоху излови

Иззудила тварь, но не будь я кот,

Я на зуб ее, хай в кишках живет!

Чтоб ей тошно!

А у дома пес на цепи лежит,

он лежит, и шерсть у него дрожит,

потому что враг его — старый кот,

кто в дому, но сам по себе живет,

но не будь я пес, говорит он, хвост

задеру коту, хай орет прохвост,

чай, не барин.

А хозяин двух бутылей промеж

Третью начал, а рядом созрел мятеж

Пес решил из мести кота известь,

Кот решил блоху вместе с мышью съесть,

А о чем решили блоха и мышь

Борода хозяина знает лишь,

Да не скажет.

И мужик мозгует о том о сем,

В бороде почесывая ногтем.

То ли вошь, родная сестра блохи,

То ли мысль – свояченица чепухи,

Зудят бороду и не йдут с ума,

А зима, думал он, весьма

И сугубо.

2015

 

====================================

Анна ГЕРАСИМОВА (УМКА) (1961, Москва):

 

***

Я вижу сверкающий лед
И острых отрогов оскалы
Вот наш небольшой самолет
Упал и разбился о скалы
А я ничего не боюсь
Мне нечего больше бояться
И если сейчас разобьюсь,
Все ангелы будут смеяться

***

Губительно литература
Корежит женский индивид.
Когда я не пишу — я дура.
Когда пишу — я инвалид.

Болит шальная поясница,
Пируют мыши в голове…
Усну ль — опять футбол приснится,
Хоккей и завтрак на траве.

 

***

У женщины-писателя бывает
Короткая, но длинная пора:
Весь день болтаешься, как ручка от трамвая,
И лучезарны вечера.

Сидишь, глядишь, как милый ест картошку,
Молчишь, лицо ладонью подперев,
И думаешь: а ну его в лукошко!
Вот канарейку выпущу в окошко —
Пускай летает, желтая, как лев.

 

***

Бега балерин и лошадок
Срисуй нам, художник Дега!
Как приступ отчаянья сладок,
Как жизнь через силу сладка!
Мой дядя до женщин был падок,
Именье пустил с молотка.
Ты лучше меня на порядок —
Купи мне бананов с лотка.

 

* * *

Не хочу быть столбовою дворянкой,
Не горжусь я славой мирскою,
Не хочу быть ни Умкой, ни Янкой,
А хочу быть травою морскою.

Оттого я тоскую и скучаю,
Что хочу быть корочкой хлебной,
Или чашкой горячего чаю,
Или маленькой таблеткой целебной.

И не знать ничего ни о свободе,
Ни о буковочках, ни о фрилаве,
Ни о разнице меж соулом и боди,
Ни о Боге, ни о сне, ни о яви,

Чтобы было меня настолько мало,
Чтобы мысли даже не возникало.

ПРО ЛЮБОВЬ, ПОЖАЛУЙСТА 

У Пьеро с Буратиной прекрасные отношения:
Друг для друга готовы терпеть лишения,
Вместе плакать и вместе пить.
А еще вот если бы не Мальвина,
Жить бы стало бы легче наполовину,
Просто стало бы легче жить.

А Мальвина крутит хвостом, чертовка:
Послала бы обоих, да ей неловко —
Все же целая жизнь прошла,
Хоть не нажили ни ключа дверного,
Ни двора завалящего проходного,
Ни осинового кола.

Буратино ей нравится как мужчина,
А Пьеро — не очень, и в чем причина,
Не понять даже ей самой.
Был еще Арлекин, шутовская морда,
Долго злился, скулил — и свалил из города,
А Мальвину не взял с собой.

Да и ладно, не очень-то и хотелось.
Прижилась ведь как-то же, притерпелась,
Ну, уехал, и черт с тобой.
Как ни выйдешь с пуделем Артемоном
Посидеть на лавочке под балконом —
Поздоровается любой.

Только эти черти уже задрали.
Как-то раз с Колпаком от Пьеро удрали,
Чисто в шутку, выпив бидон вина —
Так Пьеро затеял целую свару
И кричал полицейскому комиссару,
Что сбежала его жена.

А тому нипочем, деревянной сволочи,
Разве лишь иногда ухмыльнется молча,
Волю дав осиновой пятерне —
И обратно носом уткнется в кружку.
Я себе нашел, говорит, подружку,
И она, говорит, в вине.

А Пьеро, представьте, это не нравится.
Он-то знает, кто у нас тут красавица,
Не согласен — значит, козел.
И когда опьяненье сильнее лени,
Неизменно падает на колени
И пытается целовать подол.

Так и водят они хоровод привычный —
Деревянная кукла и две тряпичных,
Позабыли страшного с бородой.
Мы о них зачем-то все больше знаем,
И несется кругами с веселым лаем
Черный пудель, почти седой.

 

***

Говорит Буратино в лесу деревьям:
Не гоните меня, я гонец из Пизы
Я же свой, я только кажусь евреем,
Я совсем деревянный сверху и снизу.

Запустите в меня свой бессонный шепот
Пропустите в свой бессловесный опыт

Я совсем безвредный, даже полезный,
А мой нос похож не на дятла стук ли?
Пропустите меня, ведь я не железный!
И деревья молча сказали кукле:

(кивают)

 

***

Когда выключается тело
Включается голова
Душа достигла предела
За коим уже мертва

Но не выходи из дому
И не совершай полет
Не думай впадая в кому
Что кома тебя спасет

Последний листок осенний
Лежит на земле пластом
Не будет тебе спасенья
Ни в этом мире, ни в том.

 

***

Здравствуй, русский воздух! Ты тяжел.
Ты меня ребеночком нашел.

Я тобой пропитана насквозь.
Убегу куда-то на авось,

Наобум, на шару, налегке, —
Ты лежишь, как туча, вдалеке

И меня, с пустой моей сумой,
Тащишь на веревочке домой.

 

=====================================

Екатерина СОКРУТА (1982, Донецк – Москва):

 

ЗАБОЛЕЛ

 

Так ломает, как будто снова Он месит глину
и лепит меня по-новому, без углов.
Сегодня смотрела зеркало — как картину
и видела Сад Его в глубине зрачков.
И я там была веселой,довольной звонкой
и незачем вовсе микстурами портить бред.
По мне, иногда полезна такая ломка.
Она очищает получше житейких бед.

 

РАЗЛУЧНОЕ

 

К сентябрю я сделаюсь анонимом. В октябре — исчезну за горизонтом. Пропадай, интернет со своим анлимом. ICQ, телефоны — издержки понта. Надоело, ей-Богу. Какие шансы, что еще удастся, и что — удастся? В мелодраме главное — не романсы. В мелодраме главное — улыбаться, много плакать, почаще кричать «доколе?» — беспрестанно болтать — ни о чем, но с жаром. Человек- испытатель фантомной боли. Расставайтесь почаще с привычным жанром. Не могу не признать свое вдохновение, не могу отличить его от беды. Но надеюсь выйти из окружения окружающей насмерть меня среды. Города, где пустует почтовый ящик. Затеряться — на то есть свои резоны. Разделю всех прежних на настоящих. Отвести глаза от моей персоны — лучший способ сделать большой подарок.. До свидания. Право же, честь имею. Растворяясь в тенях переулков старых — Восхищаюсь. Радуюсь. Не жалею..

 

СЕРДИТЫЕ МОЛОДЫЕ ЛЮДИ

 

Люди нового поколения. Золотая волна.
Непонятно, что чудится в нахальных очах.
С одинаковой частотой «Да пошел ты на»…
И «я считаю, что постмодернизм зачах».

Из них можно выжать все, если сжать им сроки.
Они любят судить о поэтах и подлецах.
Хорошо воспитаны как на высоких,
Так и на искусно завышенных образцах.

Много читают. С ними устанешь спорить.
Цитируют Библию, Достоевского, Джи Эф Кей.
Еще больше пьют. К утру выпивают море.
И становятся только злее и веселей.

Верят во всякую чушь вроде вечных истин.
Не согласишься — голову оторвут.
Ищут любовь, трагедию, смысл жизни.
Говорят, что не ищут — и, как обычно, врут.

 

СНЕГ И ГРОХОТ

 

А первый снег упал второго ноября. Присыпал страхи. Притрусил сомненья. Он шел всю ночь, и, честно говоря, уже к утру сошел за избавленье. Шел снег — попыткой чистого листа, скрипел фонарь, вились на землю нити, снег пел в ночи симфонией куста, скамейки, шага, перечня событий. Он врачевал ожоги черных луж, он бинтовал тропинки и аптеки, с оконных глаз стирал угар и тушь, и остужал у памятников веки.

Костры чадили. Месяц был жесток. Осколками оскалились витрины, бордюра длинный черный кровосток, вел перечень утрат до середины, спала в руинах новая страна, истории которой я не знаю – и только снег шел, невзирая на, и таял над военными кострами. А жизнь на переломе – просто боль истории, мир вывихнул колено и рухнул всем столпом на нас с тобой — мы оказались в будущем мгновенно. Смесь вирусов, предчувствие войны припишут нам в две тысячи девятом — нечаянным свидетелям страны, насмешникам, наемникам, солдатам. Мы — стихоплеты лучшей из эпох, мы — очевидцы нового закона, из наших слов, окурков, дней, сапог и сложится печать Армагеддона.

Век-беспризорник бродит по камням растрепанным, неузнанным, босым.
Век пишет по семи святым церквям, что все его апостолы – лжецы.

Седеет год — простуженный, уставший.
Грохочет ночь.
Сбоит теплообмен.
Снег.
Масло.
Холст.
Весь Питер Брейгель-старший —
С поправкой на эпоху перемен.

 

ГАРМОНИЧНО-ВЕСЕННЕЕ

 

Сердце бьется в таком джаз-ен-блюз, безотказном ритме,
Ему подпевают все улицы и дома,
и вторит Синатра: «Hello, my dear! Its me!»
И кажется, я уже не сойду с ума —
не этой зимой. Она кончилась — мы остались,
Печально, что врозь — но живы, а так важней.
И так хорошо: тянулись, но не сорвались.
Стучались, но ждали — и вышли из миражей.
Ты знаешь, my dear, по утрам я хожу сквозь город —
Здесь столько любви — хоть ладонями набирай…
И столько весны, что держу нараспашку ворот.
И столько восторга, что, кажется, через край.
Ведь все это рядом: все плещется, реет, вьется —
И облака,и птицы на площадях…
Можно мне петь о том, что само споется?
Можно мне больше не прятать тебя в глазах?
В высоких бокалах? Изысканных шарфах, рифмах?
Пожить нараспашку — хороший, простой дресс-код.
Мы все — персонажи в грядущих весенних мифах.
И каждый наш жест — это новый сюжетный ход.

 

 

***

Настало такое лето, которого и не ждали.
Настало такое лето, что лучше б его не надо.
Время его записано на скрижалях:
Лето горящих туров в чертоги ада.

Слабо дрожит земля, расколовшись красным.
Сильно дрожат и мажутся гарью руки.
Но тишина дается всего опасней:
Уходят звуки.

Минус: машины, моторы, клаксоны, пробки,
Люди, которые плачут, орут, смеются,
Мячи не прыгают, ударяясь в чужие стекла.
Они не бьются.

Ветер обходит владенья, театр без зрителей.
Небо пригнулось под тяжестью тихой ноши.
Мы сидим на холме, мы слушаем истребители.
Нас все больше.

 

НОВОГОДНЕЕ

 

С Новым годом, моя Родина.
С новым годом.
С новой ротой и новым взводом.
Белым бинтом и ярким йодом,
Новым громом и новым «градом».
Каждой школой, двором, детсадом,
Новым Раем и новым Адом.
С новым годом, моя бессмертная,
Несгибаемая, бесстрашная.
Разделенные километрами,
Все твои остаются нашими.
Нас не взять – ни живьем, ни пленными.
Тьма сгущается –  воет, злится ли,
Но Господь стоит с убиенными.
Не с убийцами.
Этот тезис простой, бесхитростный,
Стоит «нации как идеи».
Нас бы сжечь – за инакомыслие.
Только где им.

 

(Прислано 13.12.2016)

 

Не ходил бы ты к людям за тем, чего у них нет:

Одобрением, спокойствием и советом.

Для того, что ты должен знать, у тебя есть свет.

Так иди и договаривайся со светом.

Говори ему: Господи! Сил нет, хочу понять.

Я ведь тоже часть устройства, деталь девайса.

Для чего я здесь, Господи, зачем ты сюда меня?

Признавайся.

Постоять в тишине, посмотреть в этот Божий день,

В этот белый декабрь, слезящимися глазами.

Помолчать и пойти, на сугробы отбросив тень,

В совершенной какой-то радости Несказанной.

 

=============================

Мария ШАХТИМИР (1995, Донецк):

 

МАМЕ

 

волочу за собой свои грабли? возможно.
наивная, маленькая тупица.
эта боль или проклятие, или дар Божий,
от которого ночами не спится.

у меня два ноль пять-у него часом раньше.
сквозь недели и месяцы боли
чайка путает города и летит дальше,
чтоб хлебнуть родной морской соли.

бежала бы полотном, станциями вокзала,
в тьму спотыкаясь о каждую яму.
я видела больше мира в его глазах,
чем за окном, мама.

я видела столько любви,
как у моряка может быть только к морю.
я отдам все, что есть, забери
чтоб быть рядом и в счастье и в горе.

 

ТОМУ, КОТОРЫЙ ЕСТЬ

 

будь оттенком на палитре,
в лесу холодном лисом хитрым
музыкой в финальных титрах

будь

в хороводах Артемиды,
разбивающим граниты,
тем, кто выжил в пылу битвы

будь

газом из хвоста кометы,
небесным заревом рассвета,
свободным, сильным, южным ветром

будь

ловцом во ржи, Ленским нежным,
зеленым огоньком надежды,
как блеск луны в ночи кромешной

будь

будь движением орбиты,
в последнем слове из молитвы,
каким бы ни был ты разбитым

будь

жизни терпким вкусом винным,
дыши, твори и будь любимым,
обретай в падении стимул,
будь сильным, друг мой.

друг,

будь

сильным

 

 

МЫ ДЫШИМ

 волною нежной по побережью

смывая погрешность словом небрежным
ты остывшим останешься внешне,
но глубже —
прежним

душами, рвущимися друг к дружке бешено,
родными движениями снимая одежду,
обнаженную кожу замерзшую, снежную,
ласкавшим
бережно

еще вчерашнее бывшее, продажное, лишнее,
сегодня нужнее, важнее и ближе
а прошедшая боль в сердцах наших остывших
покажется очередной
чушью
свыше.

сегодня
мы
дышим.

 

 

К

 

Сидней, Торонто и Питер,
Аляска, Детройт, Форт-Смит,
он оставил бы ей свой свитер,
если б знал, где её найти.

пустотой пропитал одиночество,
теплой кровью артерий и вен,
серых писаний пророчества,
комната сиреневых стен .

продирает сквозь пальто холод.
кино, кафе, парки, театры-
он снова истопчет свой город
под песни Фрэнка Синатры.

будних дней календарный шорох,
неизменность оконных картин,
важно знать, что ты нужен и дорог,
когда остаешься один

и жить ради тех, кем любимый,
материк колесить поездами.
абонент потерял свой мобильный
в песке моря, на дне под ногами.

и насколько позволит беспечность-
Неаполь, Камчатка, Мадрид-
он хотел разделить с нею вечность,
если б знал, где её найти.

 

==============================

Елена ФАНАЙЛОВА (1962, Москва):

 

***

Что мне ждать от тебя, что мне делать с тобой,
Непроглядная ночь на щеке восковой,
О, больная любовь, твой воздушный конвой,
Чьи солдаты поют невпопад, вразнобой.

Ни закрыть, ни унять, ни платком утереть.
Ни одной горевать, ни с тобой умереть.

Жизнь проходит как сон, как дурное кино.
Как рассказы попутчика в дальнем купе.
Подступает, отхлынет, светло и темно,
И шумит, как деревья, в своей высоте.

Где кончается смерть, на ее берегах,
Где любовные песни, как гибельный вой,
Ты лежишь навсегда у меня на руках,
Утыкаясь в колени мои головой.

 

***
О, Святой Николай, покровитель ворья,
Где-то на море гаснут Твои сыновья,
Где Тобой не забыта и я.

Будто теплится свечка, зимняя звезда,
Будто кто-то поет навсегда,
Расстается, молчит, как вода.

Будто тонкая свечка в церковке зимой,
По-над трудной могилой, равнодушной тюрьмой,
Где сгорает и дрогнет возлюбленный мой.

По-над тонкой порошей, да над первым ледком,
В синеве, высоте — что горит угольком
Над мирами любви, над людским очагом?

Отпусти, я пойду, я тебя не держу,
На пустом перекрестке тебя подожду.
Там невидимый крест на груди положу.

На пустом перекрестке рубиновый цвет.
Гибель-долю свою заклинает фальцет.

Я рукою махну, понимая с трудом,
Что светиться останется там, подо льдом.

 

***

Моя нитка, моя квятынка, моя слатка,
Глубока вода, по ней ходит лодка,
В лодке парень, над парнем парус.
Он улыбчивый, как Гагарин.
Над ним космос, девятый ярус.

Скоро лето, святые стирают платья,
Госпитальные простынки и тряпки.
На твоём плече лицом лежит солнце.
В груди бьётся сердце.

Расскажи мне какую-нибудь гадость,
Выиграй у меня в гляделки,
Посиди со мною, возьми за локоть.
Я запомню тебя почти счастливым.

Радость моя далеко за морем.
Разные города вижу в иллюминатор.
Будешь собираться, не забудь бритву
И очки, которые ты на столе оставил.

Будешь засыпать, не забудь помолиться,
Сядешь в поезд — поцелуй в глаза проводницу,
Возьми железнодорожного чаю,
Выпей с попутчиками водки.

Выходила к тебе простоволосой,
Голой и босой, ко свету спиной.
Давай покурим твои папиросы
Ещё по одной.

 

***

Я райская птица
Я старая птица
Я старая райская птица
Я красная девица

Но не всё, что снится
Является прекрасным,
Человечек-тупица

Я райская адская
В смысле донецкая гадская
Выдающаяся рассказчица
Чисто сестра Стругацкая

Чернокрылая пария
Живородящая гурия
Все эти твари — я

 

Они приходят домой,
Они ложатся вдвоем.
Им наплевать на других
И на себя заодно.
Им вообще все равно.
Они ложатся на дно.

Они садятся вокруг,
Они ложатся на снег,
Как будто Север и Юг,
Друг ко другу головой,
Как по воде меловой,
Как на войне мировой.

Они ложатся, молчат,
Они целуют в глаза,
Они не помнят причин,
Не оставляют следов.
Ничто не держит их здесь:
Ни долг, ни доблесть, ни честь.

Для них пусты города,
Обращены к небесам.
Для их полуночных крыл
Объятья воздух отдал.

У них, вообще, нету сил.
Никакой такой правоты.
Ничего, кроме воды,
Что унесет их черты.

 

***

Уже вчера наступал ноябрь.
Уже вчера изменился свет.
Проснешься: призрак стоит у окна,
В жилетном кармане лежит ланцет.

За окном улица, которой нет.
У смерти уже такой легкий вкус,
Гигиенический лаконизм
И бедная лексика наизусть.

У смерти уже такой легкий слог.
Ее улыбка модели «Вог».
Ее движения старых ревю,
Сухие крылья балетных ног.

 

===============================

Леля ГУРАЛЬНИК:

 

СКАЗКА НА НОЧЬ

 

не открывай глаза, иначе тебя заметят,
ночь станет прозрачной, и ты потеряешь тень.
есть такое мгновенье: когда затихает ветер,
и время выходит испариной. на руке
синей пастой неловко прочерчена вязь заклятий,
но ты знаешь точно: они тебя не спасут.
твой пронзительный крик оборвется на всхлипе «хватит».
есть мгновенья: когда под кожей холодный зуд.

ты сама всё прекрасно знаешь, и каждый вечер
родителей просишь в детской включить ночник.
но отец смеется — приобнял тебя за плечи -,
мать вздыхает с улыбкой: мол, ты начиталась книг.
пахнет липой и медом пузатый чуть теплый чайник,
на оконном стекле проявляется снежный узор,
то ли с каким-то расчетом, а то ли случайно
превративший в серебряный сад ваш запущенный двор.

и часы все никак не умолкнут: уже поздно, пора…
Мать уложит в постель, подоткнет как всегда одеяло.
Свет погашен, свет умер. лишь рыжий фонарь со двора
чем-то может помочь, но по правде, его слишком мало.
Есть такие мгновенья: весь дом уже крепко спит,
да и если б не спал… Ведь взрослым уже не заметить
те безмолвные тени, от которых лишь свет защитит,
под кроватью, в шкафу… кого так боятся дети.

крепко зажмурившись (так ты им не видна),
ждешь, когда же пройдет самый тихий час.
Чтобы ни было днем, ночью ты здесь одна,
никто не поверит в сбивчивый твой рассказ.

Повзрослев, первым делом купишь маленький ночничок,
начав забывать, почему он необходим.
А однажды впервые скажешь: «Маленький светлячок,
спи-усыпай, вырастай поскорее сын»,
и выключишь свет. И мальчик поймет, что он в темноте один.

 

Ох если б он был один.

 

ОСТОРОЖНЕЙ, МИЛОРД

 

Осторожно, клинок отравлен
Острожно, милорд, ступени!
Поплотнее закройте ставни
Меч повесьте над изголовьем
Осторожно, проснуться гости!
Как же громко скрипят ступени…
Не забудьте, что ровно в восемь
обернусь я огромной кошкой

Осторожно крадутся тени,
прикрываясь подолом ночи
Сквозняки, коридор, ступени —
вот проклятие графских спален.
Осторожно, один лишь вечер
Вам отпущен. Так будьте кротче.
Поднимайте ж вино за встречу!

…я забыла. Был яд в бокале.

 

ХРУСТЯТ СУСТАВАМИ ДЕРЕВЬЯ

 

Хрустят суставами деревья
я под дождем насквозь промокла
Я так хочу, чтобы навстречу
янтарно загорались окна.
Чтоб свет фонарный грел мне руки
огромный пес бы ждал в прихожей
тепло весеннего рассвета
рекой струилось бы под кожей
Чтоб где-то ждали моих писем
и улыбались, вспоминая
приветливо открылись двери
большого красного трамвая
Но только дождь меня встречает
Артритные деревьев руки
скрипя протянутся навстречу
пророча новые разлуки

 

ПЕРВАЯ НАВИГАЦИЯ в океане современной словесности

НАВИГАЦИЯ

в океане современной словесности

 

Давно возникла потребность

расширить и, главное, прояснить

наши читательские горизонты.

Интернет безбрежен, как в нем не потеряться?

Нужны ориентиры – маяки, острова, течения…

Литературных карт много,

но они разные – какой доверять?

И вот мы подумали:

а не попробовать ли самим

составить картографию

современной литературы?

 

ПЕРВАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

1 ноября 2016 года

Как это было:

 

  • = каждый участник представлял творчество одного современного поэта в течение 5-6 минут, не называя фамилии;
  • = последовательность выступающих определял случай;
  • = тайными голосами были избраны авторы, которые произвели наибольшее впечатление.

 

Конечно, все это небезусловно.

Но это состоялось, и теперь у нас

есть кое-какие представления

о том, кого читали и предпочитали

в полублокадном Донецке

осенью 2016 года.

============================

 I. Вера Павлова (Ксения Першина) – 34

II-III. Александр Кабанов (Алиса Федорова) – 21

II-III. Дмитрий Воденников (Александра Кондаурова) – 21

IV. Эдуард Лимонов (Юлия Мавродий) – 17

V. Виктор Соснора (Сергей Шаталов) – 14

VI. Александр Кушнер (Олег Миннуллин) – 9

VII-VIII. Ольга Седакова (Елена Трибушная) – 5

VII-VIII. Александр Ходаковский (Александр Чушков) – 5

 

Прозвучавшие тексты:

 

Вера ПАВЛОВА (1963, Москва):

 

ПОХОРОНЫ КУКЛЫ

 

Подарки. Тосты. Родственники. Подружки.
Стая салатниц летает вокруг стола.
Бабушка, у тебя была любимая игрушка?
Бабушка, ты меня слышишь? Слышу. Была.
Кукла. Тряпичная. Я звала её Нэлли.
Глаза с ресницами. Косы. На юбке волан.
В тысяча девятьсот двадцать первом мы её съели.
У неё внутри были отруби. Целый стакан.

 

***

Что мы с Инной, Ритой и Катей
делали вчера под навесом!..
Мы играли с ними в распятье.
Я была Христосом Воскресом.
Обзывали дурой, нахалкой,
по ногам крапивой хлестали,
били и вручную, и палкой,
прыгалкой к кресту привязали.

 

***

Довольно уже тревог,
довольно уже разлук!
Сердце моё коробок,
в котором скребётся жук.
Кормила его травой,
показывала большим,
прислушивалась: живой,
вытряхивала: бежим!

 

***
Они влюблены и счастливы.

 

Он:
— Когда тебя нет,
мне кажется —
ты просто вышла
в соседнюю комнату.

 

Она:
— Когда ты выходишь
в соседнюю комнату,
мне кажется —
тебя больше нет.

 

***
Соски эрогенны, чтоб было приятней кормить,
пупок эрогенен, чтоб родину крепче любить,
ладони и пальцы, чтоб радостней было творить,
язык эрогенен, чтоб вынудить нас говорить.

 

* * *

Обнажена, и руки-ноги настежь —
ну что еще с себя я не сняла?
А это ты на мне, и свет мне застишь.
А смерть — сооруженье из стекла,
гроб на колесиках завода Гусь-Хрустальный
с маршрутом от стола и до стола
без остановок. Путь предельно дальний.
И все как на ладони, и окна
не замутит горячее дыханье,

и жизнь, как из троллейбуса, видна.

 

***

Не взбегай так стремительно на крыльцо
моего дома сожженного.
Не смотри так внимательно мне в лицо,
ты же видишь — оно обнаженное.
Не бери меня за руки — этот стишок
и так отдает Ахматовой.
А лучше иди домой, хорошо?
Вали отсюда, уматывай!

 

***

Хочешь, чтобы тебя слушали?
Чтобы к тебе прислушивались?
Ловили каждое слово?
Переглядывались — что он сказал? —
Хочешь? — Иди в машинисты,
води пригородные электрички,
говори свысока, небрежно:
Мичуринец, следующая Внуково.

 

***
Жуть. Она же суть. Она же путь.
Но года склонили-таки к прозе:
Русь, ты вся — желание лизнуть
ржавые качели на морозе.
Было кисло-сладко, а потом
больно. И в слезах дитя бежало
по сугробам с полным крови ртом.
Вырвала язык. Вложила жало.

 

***
юная спит так
будто кому-то снится
взрослая спит так
будто завтра война
старая спит так
будто достаточно притвориться
мертвой и смерть пройдет
дальней околицей сна

 

***
Спим в земле под одним одеялом,
обнимаем друг друга во сне.
Через тело твое протекала
та вода, что запрудой во мне.
И, засыпая все глубже и слаще,
вижу: вздувается мой живот.
Радуйся, рядом со мною спящий, —
я понесла от грунтовых вод
плод несветающей брачной ночи,
нерукопашной любви залог.
Признайся, кого ты больше хочешь —
елочку или белый грибок?

 

***
Нежность не жнет, не сеет,
духом святым сыта.
Что же она умеет?
Только снимать с креста.
Тут не нужна сила —
тело его легко
настолько, что грудь заныла,
будто пришло молоко.

 

======================================

 

Александр КАБАНОВ (1963, Киев):

 

* * * *

Боже, зачем мы с Тобой связались
и на Тебя напоролись?
Теперь над нами восходит физалис,
бушует в венах прополис,
теперь, похожие на вопросы,
склонились влажные цикламены,
приоткрывают стрекозы
мотоциклетные шлемы.

Господи, мы ведь — нормальные челы,
а теперь — озимые пчелы,
у наших крыльев – цвет лимончелы,
гуденье — наши глаголы.
Я знаю, Господи, прошлым летом,
Тебе моя душа не мешала:
о, эти вырванные пинцетом —
из наших задниц вострые жала.

Любовь божественна в бесполезном,
любовь — сливовая бормотуха,
давайте выпьем над этой бездной,
успеем ли опылить друг друга?
Когда услышим в немом повторе,
увидим, если увидим, вскоре,
вечнозеленое плачет море,
морское море.

 

из цикла САДЫ

 

В саду вишневом, как на дне костра,

где угольки цветут над головою,

лишь фениксы, воскресшие с утра,

еще поют и поминают Гойю.

 

Меж пальцев – пепел, так живут в раю,

как мне признался кореш по сараю:

«Вначале – Богу душу отдаю,

затем, опохмелившись, забираю…»

 

Причудлив мой садовый инвентарь,

как много в нем орудий незнакомых:

взмахнешь веслом — расплавится янтарь,

высвобождая древних насекомых.

 

…гудит и замирает время Ц,

клубится время саранчи и гнуса,

распахнута калитка, а в конце

стихотворенья — точка от укуса.

 

Подуешь на нее – апрель, апрель,

гори, не тлей, не призывай к распаду,

и точка превращается в туннель —

к другому, абрикосовому саду.

 

* * * *

Летний домик, бережно увитый
виноградным светом с головой,
это кто там, горем не убитый
и едва от радости живой?

Это я, поэт сорокалетний,
на веранду вышел покурить,
в первый день творенья и в последний
просто вышел, больше нечем крыть.

Нахожусь в конце повествованья,
на краю вселенского вранья,
«в чем секрет, в чем смысл существованья?» —
вам опасно спрашивать меня.

Все мы вышли из одной шинели
и расстались на одной шестой,
вас как будто в уши поимели,
оплодотворили глухотой.

Вот, представьте, то не ветер клонит,
не держава, не Виктор Гюго —
это ваш ребенок рядом тонет,
только вы не слышите его.

Истина расходится кругами,
и на берег, в свой родной аул,
выползает чудище с рогами —
это я. А мальчик утонул.

 

* * * *

 

Вот кузнечик выпрыгнул из скобок
в палиндром аквариумных рыбок.
Я предпочитаю метод пробок,
винных пробок и своих ошибок.

 

Сизая бетонная мешалка,
а внутри нее – оранжерея,
этот мир любить совсем не жалко —
вот Господь и любит, не жалея.

 

****
Пастырь наш, иже еси, и я — немножко еси:
вот картошечка в маслице и селедочка иваси,
монастырский, слегка обветренный, балычок,
вот и водочка в рюмочке, чтоб за здравие – чок….

Чудеса должны быть съедобны, а жизнь – пучком,
иногда – со слезой, иногда – с чесночком, лучком,
лишь в солдатском звякает котелке –
мимолетная пуля, настоянная на молоке.

Свежая человечина, рыпаться не моги,
ты отмечена в кулинарной книге Бабы-Яги,
но, и в кипящем котле, не теряй лица,
смерть – сочетание кровушки и сальца.

Нет на свете народа, у которого для еды и питья
столько имен ласкательных припасено,
вечно голодная память выныривает из забытья –
в прошлый век, в 33-й год, в поселок Емельчино:

выстуженная хата, стол, огрызок свечи,
бабушка гладит внучку: “Милая, не молчи,
закатилось красное солнышко за леса и моря,
сладкая, ты моя, вкусная, ты моя…”

Хлеб наш насущный даждь нам днесь,
Господи, постоянно хочется есть,
хорошо, что прячешься, и поэтому невредим –
ибо, если появишься – мы и Тебя съедим.

 

===================================

Дмитрий ВОДЕННИКОВ (1968, Москва):

 

ПРОЩАЯСЬ — ГРУБО, ДЛИТЕЛЬНО, С ЛЮБОВЬЮ

 

Ну что — опять? —

(в последний раз?) цветком горячим в мыле,

как лошадь загнанная, вздрагивать во сне? —

да все всё поняли уже, всё — уяснили,

а ты — всё о себе да о себе.

 

Будь — навсегда — цветком горячим в мыле,

будь — этой лошадью, запрыгнувшей в себя,

тогда своей рукой

своей ладонью сильной

мне легче будет вытянуть — тебя.

 

Да, сладко жить, да, страшно жить, да, трудно,

но ты зажмуришься:

в прощальной синеве

сирень и яблоня, обнявшиеся крупно,

как я, заступятся, за младшего — в тебе.

 

И родина придет с тобой прощаться,

цветочным запахом нахлынув на тебя.

Я столько раз не мог с земли подняться,

что, разумеется, она уже — моя.

 

Я говорю — а мне никто не верит,

так сколько — остается —

нам вдвоем

еще стоять — в моем — тупом сиротстве,

в благоуханном одиночестве — твоем?

 

Прощаясь — грубо, с нежностью, с любовью,

я не унижу, господи, Тебя

ни этим «всё», ни этим «нет — довольно».

Я — тот цветок, которому не больно.

Я — эта лошадь, господи, Твоя.

 

Я обязательно оставлю всё как было,

чтобы Тебе — в конце — на склоне дня —

Тебе — твоей рукой,

твоей ладонью — мыльной —

сподручней было бы вытягивать — меня.

 

И очень может быть —

не письменным и устным —

но может быть, ты вытянешь меня

совсем другим — не ярким и не вкусным,

и все поверят мне, и все — простят меня.

 

А может быть (при всём моём желанье),

всем корнем — зацепившийся опять —

я захлебнусь — своим прощальным ржаньем,

я тоже — не умею — умирать.

 

Но в этот краткий миг,

за этот взрыв минутный

(так одинок, что некому отдать

все прозвища, названья, клички, буквы) —

я всё скажу, что я хотел сказать.

 

Спасибо, господи, за яблоню — уверен:

из всех стихотворений и людей

(ну, за единственным, пожалуй, исключеньем) —

меня никто не прижимал сильней.

 

Зато — с другим рывком,

в блаженном издыханье,

все потеряв, что можно потерять:

пол, имя, возраст, родину, сознанье —

я все — забыл, что я хотел сказать.

И мне не нужно знать

(но за какие муки,

но за какие силы и слова!) —

откуда — этот свет, летящий прямо в руки,

весь этот свет — летящий прямо в руки,

вся эта яблоня, вся эта — синева…

 

ПЕРВЫЙ СНЕГ

 

Он делал всё — с таким видом,

будто хотел сказать:

«…вот как щас подойду,

и как дам по башке этим микрофоном, —

будет тебе и катарсис и катарсис

и всё, что захочешь…»

 

Однако на самом деле — хотел он сказать совсем про другое.

«Место поэта, — хотел он сказать, — в рабочем строю,

место поэта — в рабочем столе,

место поэта — во мне и в тебе

ЖИЗНЬ ЗАЩИЩАЕТ — твою и мою».

…И в этом смысле — я с ним — абсолютно согласен.

 

…а кто-то ведь пытался жить —

в моих стихах, в моих осинах.

А я всё спал — в руках твоих —

невыносимых.

 

Но надоело мне — как раненая птица,

спасать птенцов, камлать — как на войне —

ведь я хочу ещё —

тебе, тебе! — присниться:

в очках и без очков — в предельной наготе.

 

Ведь я и сам ещё — хочу себя увидеть

без книг и без стихов (в них — невозможно — жить!). —

Я это говорю,

не чтобы их — обидеть,

а чтобы — оскорбить.

 

Чтоб их — ликующая, смешанная — стая

обрушилась, упала (гогоча),

мне прям на голову —

так — чтоб меня не стало,

точней: не стало — прежнего — меня.

 

…Я это говорю, как водится,

раздельно,

понятно, образно, на русском языке.

Я это говорю

не для кого — отдельно,

а всем — конкретно, каждому, тебе!

 

Да, я хочу кому-нибудь присниться —

в очках и без очков, без чёлки, в пиджаке, —

как белый лист,

как чистая страница,

как первый снег — в предельной простоте.

 

Вот будет номер! — если (будто в детстве)

с открытым лбом

я вдруг пойму тогда,

что — и одетому — мне никуда не деться

от проступающего, как пятно, — стыда.

 

…Но тут же! —

негодующая стая

моих стихов,

простившая меня, —

 

ты! — защитишь меня,

со всех сторон — сжимая,

вытягивая шеи,

выгибая —

галдя, топча, калеча, гогоча…

 

А снег летел — до покрасненья

костяшек, пальцев, крыльев носа, глаз.

ЕЩЁ ВСЕГО ОДНО ПРИКОСНОВЕНЬЕ.

В ПОСЛЕДНИЙ — РАЗ.

 

Как куст — в луче прожектора, осенний,

я чувствую разлуку — впереди.

ЕЩЁ ВСЕГО ОДНО СТИХОТВОРЕНЬЕ.

НЕ УХОДИ.

 

А кажется — нельзя ещё теснее,

а кажется, ещё прочней — нельзя…

ЕЩЁ ОДНО ТАКОЕ ПОТРЯСЕНЬЕ,

И ВСЁ — И БАЦ! — И БОЛЬШЕ НЕТ МЕНЯ.

 

Но — размыкая руки, — без сомненья,

я всё перенесу, но и запомню — всё.

…ещё одно моё стихотворенье…

…ещё одно твоё прикосновенье…

…ещё одно — такое — потрясенье…

 

НУ, ВОТ И ВСЁ.

 

* * *

 

Даниле Давыдову

 

Мне стыдно оттого, что я родился

кричащий, красный, с ужасом — в крови.

Но так меня родители любили,

так вдоволь молоком меня кормили,

и так я этим молоком напился,

что нету мне ни смерти, ни любви.

 

С тех самых пор мне стало жить легко

(как только теплое я выпил молоко),

ведь ничего со мною не бывает:

другие носят длинные пальто

(мое несбывшееся, легкое мое),

совсем другие в классики играют,

совсем других лелеют и крадут

и даже в землю стылую кладут.

 

Все это так, но мне немножко жаль,

что не даны мне счастье и печаль,

но если мне удача выпадает,

и с самого утра летит крупа,

и молоко, кипя или звеня,

во мне, морозное и свежее, играет —

тогда мне нравится, что старость наступает,

хоть нет ни старости, ни страсти для меня.

 

===================================

 

Эдуард ЛИМОНОВ (1943, Москва):

 

* * *
…И металлическая тишина,
Приборов каменных молчанье…
Вселенная погружена
В глубокое воспоминанье…

Со скрежетом летят миры…
Планеты в чёрных дырах тонут,
Друг друга почему не тронут
Вечно летящие шары?

Кто этот ужас зарядил?
Стремительный и непреклонный,
Среди пылающих светил,
Кипит наш разум возмущённый…

 

* * *
Быть богатым отчаянно скучно,
А быть бедным не очень легко,
Чтоб гляделось на мир простодушно,
Чтобы виделось не далеко…

Бедный ходит, повсюду заплаты,
У подруги — дырявый платок,
Так писал о них Диккенс когда-то,
Устарел этот Диккенс, сынок…

Бедный нынче трясётся в машине
В чистых джинсах, и ходит в кино,
Покупает мяса в магазине,
И куриный кусок, и свиной…

Бедный зол. Но не очень, немного,
Раздражён. Да и то лишь едва.
Он теперь уже верует в Бога,
Революций забыл он слова…

Быть богатым, быть занятым вечно,
В отвратительных пробках спешить.
Бедным быть — значит быть безупречным,
Без напряга, спокойненько жить…

 

* * *
How do you do?
Are you прекрасно doing?
Над облаками, в солнечном дыму…
Уносит Вас четверокрылый «Боинг»,
Как серафим, с улыбкой до Крыму.

Вы как живёте? Есть ещё надежда?
Есть парень ли, мужик в расцвете сил?
Кто может Вас отвлечь от жизни прежней,
От созерцанья глубины могил…

Любимая, меня Вы не любили,
Вы увлекались глупыми Пьеро,
Когда в одно со мною время жили…
И я сидел напротив Вас с пером…

 

* * *
— Дух добрых книг… А где же книги злые?
— О, этих книг Вам лучше не читать…
У них сквозь пол приходят домовые,
И бесы со страниц у них летать

Начнут над Вашей, мальчик, головою…
— Но ангелы, но ангелы-то где?
И что же я, от демонов завою?
И что же там, Офелия в воде?

— Злых книг, чьи злонамеренные чары,
Вам лучше, милый мальчик, не читать,
Там демоны, бегут как янычары
С клинками, Ваши руки отрубать…

Там червь ползёт, заглатывая жадно
Пейзаж, ландшафт, озёра, замки, лес…
Там так темно и так там безотрадно,
И как в Аду, кометы там надрез…

— Со временем летать не перестали?
— Там бухает, взрывается, свистит,
Вот если Вы в Донбассе побывали,
Когда над ним там «Точка-У» летит…

 

* * *
Сонные бабушки,
Вставшие в ночи,
В глубине избушки
Лепят куличи…

Сонные трамваи
Проплывают вдоль,
Тише не бывает,
Град «Зубная БОЛЬ».

Тихо две старушки
Ждут, стоят, трамвай.
Ушки на макушке,
Назначенье «РАЙ»…

 

* * *
Моё прошлое густо заселено,
В нём горит ослепительный свет,
Невозвратная улица Ленина
И исчезнувший горсовет…

Там каштаны стояли с грушами,
Вишня праведная цвела…
Тонны груш украинцы скушали,
Вишни срезали догола…

Миномёты и артиллерия —
Вот чудачества этих мест.
А крутая улочка Берия,
Как известно, ведёт на крест…

 

* * *
Человек, как поломанная игрушка,
Ноги срезанные висят,
Вот что делает даже не пушка,
А один минометный снаряд…

Человек, как упавшая с крыши кошка,
Череп треснул, кишки висят,
Вот что делает лишь немножко
Чуть задевший его «Град».

Человек, как раздавленная собака,
Тесто тонкое, как бельё,
Вот что делает танка трака,
Лишь одна, коль попал под неё.

Человеку с железом трудно,
Он — весь мягкий, оно — твердо
Вот и в госпитале многолюдно
Переломано от и до…

 

К ВЗЯТИЮ КРЫМА

Поместья русского царя
В Крыму разбросаны не зря,
Мы им столетьями владели
И делали там, что хотели…

Там, где вцеплялись фрейлин платья
В шипы шиповников и роз,
Где все любовные объятья
Кончались серией заноз,

Над розовым туманом моря
Лежат любовников тела,
Белогвардейцев на просторе
Недолго тлели факела…

Из Феодосии фрегаты
Их уносили за Стамбул,
Казаки были бородаты…
А кто-то просто утонул…

О, Крым, ликующий теперь!
Цари и тени их вернулись,
Расцеловались, пошатнулись,
Забыли горечи потерь…

Опять здесь русский стяг летит
По ветру бреющему косо,
Опять прекрасные матросы,
Опять Россия здесь стоит!

 

* * *
Земля, заснеженная слабо,
К несчастию мышей и птиц,
Зиме не рада также баба
С большим количеством ресниц…

О, женщин офисные вздохи,
Без наслаждения, горбясь,
Сидят и морщатся тетёхи,
А им бы в половую связь!

С горячим парнем окунуться,
А им бы блеять и дрожать,
А тут зима ветрами дуться
Всегда приходит продолжать…

Свое мучительное тело
С большим количеством ресниц
Бедняжка поутру надела
И видит ряд унылых лиц…

А ей бы париться как в бане,
И воздух шумно выдыхать,
И что прописано в Коране
И в Библии, то нарушать…

Сквозь жаркий шёпот неприличий
Скакать, отставив зад и грудь,
Язык осваивая птичий
Или похуже что-нибудь…

 

=================================

 

Виктор СОСНОРА (1936, Санкт-Петербург):

 

ВЕЧЕР НА ХУТОРЕ

 

Три розы в бокале,

три винных в водице,

машинка… на то-натюрморт!

 

Вот аист пинцетом

хватает лягуху

на блюдечке на крыльце.

 

Он клавишу клюнул

как Муза — мизинцем!

Вопрос: неужели нельзя?

 

— Клюй, как же! — Но аист

взмахнул над холмами,

и красная флейта в устах,

 

и красные ноги

зачем золотятся

у аиста, как у пловца?..

 

Луна  вся в цитатах,

в кружочках — мишенью!

Ну —  целься! целуйся! — пейзаж…

 

Вдруг  вздрогну!.. где аист?..

Машинка-молчанка.

Нет  выстрела… Не поцелуй.

 

ОЗЕРО — ЗЕРКАЛО ЗВЕРЯ

 

В ЗЕРКАЛЕ ЗВЕРЯ
цельсий Нарцисса
замерз.
Куколка слез
каждая вымыта именем Дня
в ОЗЕРЕ ЗВЕРЯ.
Зверь златоглаз.

В ЗЕРКАЛЕ ЗВЕРЯ
что осталось
от лица? —
лишь глаз,
лишь голос.
Глаз выклюет выклюет век.
Голос выкует ворон-враг:
вывесил ворон медалей
медь, —
не до мелодий!
А за спиной ночует олень,
искры из рог —
огнь и огнь
В ОЗЕРЕ ЗВЕРЯ.

Что им, народам, что Космос — кровь?
Что и Нарциссу, народ, — наш нрав?
Плавать в озерах, как в зеркалах,
в метаморфозах бессмертья.

 

Из ВОЗВРАЩЕНИЕ К МОРЮ

 

…бьют голубую чайку в лоб и влет

два ворона, тяжелые, как ужас.

Убили  и упала, как в вине

лежит  в волне и смеркнул синий уж глаз…

И  вот идут, как нотные, ко мне

два ворона, тяжелые, как ужас.

Они  идут по берегу волны,

как с копьями, как пьяные, как в шрамах,

как орды, воды пьющие волы,

как воры книг иэданья Рима — в шлемах.

Они  идут в виду, как бы века

со временем, со жизнью, со любовью…

Два ворона летят, как два венка,

железные, терновые — на лоб мне!

Кто в свод свистит у солнца на краю?

Прочь  розу!-ты,  пузырь у зорь нездешних!..

Где ярость я, юродствуя, кую,-

идут и тут, два с дулами, неспешных.

Два ворона, как ветры, вьют круги

над взморьем,

и так смотрят с моря уж в глаз,

что хочется взять выстрел за курки

и не стрелять, чтобы не смыть с них ужас.

Два ворона в дороге, как ружья

от горя отголосок, как два брата…

Они уйдут, как рыбы, вдаль, кружа,

тревожные…

А  мне уж нет возврата.

 

========================================

 

Александр КУШНЕР (1936, Санкт-Петербург):

 

Читал о Вселенной с волненьем таким,
С каким я давно ни о чем не читаю.
Явись шестикрылый сейчас серафим,
Сказал бы ему: я горю, я сгораю,
Я в пламя завернут, я кутаюсь в дым.

Мне вихревращенье ночного огня,
Мне вспышка звезды интересна сверхновой!
Какое бессмертье? Отстань от меня!
Здесь, видишь, с загадки спускают покровы,
Быть может, с прообраза первого дня.

И как бы мы ни были жалки и злы,
Обидчивы, глупы, смешны, трусоваты,
Развязывать весело эти узлы,
Разгадывать радостно эти шарады,
Сдирать с них завесы, снимать с них чехлы.

А то, что созвездиям нету числа,
Что мы во Вселенной затеряны хуже
И непоправимей, чем в стоге — игла,
Мне нравится это и голову кружит,
Как вечная жизнь бы вскружить не могла!

2016

***

Отца и мать, и всех друзей отца
И матери, и всех родных и милых,
И всех друзей, — и не было конца
Их перечню, — за темною могилой
Кивающих и подающих мне
За далью нечитаемые знаки,
Я называл по имени во сне
И наяву, проснувшись в полумраке.

Горел ночник, стояла тишина,
Моих гостей часы не торопили,
И смерть была впервые не страшна,
Они там все, они ее обжили,
Они ее заполнили собой,
Дома, квартиры, залы, анфилады,
И я там тоже буду не чужой,
Меня там любят, мне там будут рады.

2010

В ПОЕЗДЕ

К вокзалу Царского Села
Не электричка подошла,
А поезд сумрачный из Гдова.
Уж очень плохо освещён.
Но проводник впустил в вагон
Нас, не сказав худого слова.

Сидячий поезд. Затхлый дух.
Мы миновали трёх старух,
Двух алкашей и мать с ребёнком.
Спал, ноги вытянув, солдат.
Я оступился: Виноват!
И как на льду качнулся тонком.

Садитесь, — нам сказал старик
В ушанке. Сели. Я приник
К окну. Проехали Шушары.
Сбежала по стеклу слеза.
Езды всего-то полчаса.
Уснул бы — снились бы кошмары.

Одно спасенье — ты со мной.
И, примирясь с вагонной тьмой,
Я примирюсь и с вечной тьмою.
Давно таких печальных снов
Не видел. Где он, этот Гдов?
Приедем — атлас я открою.

2008

=================================

 

Ольга СЕДАКОВА (1949, Москва):

 

ПОСВЯЩЕНИЕ

Плакал Адам, но его не простили.

И не позволили вернуться

туда, где мы только и живы:

 

— Хочешь своего, свое и получишь.

И что тебе делать такому

там. где сердце хочет, как Бог великий:

там, где сердце — сиянье и даренье.

 

Холод мира

кто-нибудь согреет.

Мертвое сердце

кто-нибудь поднимет.

Этих чудищ

кто-нибудь возьмет за руку,

как ошалевшего ребенка:

— Пойдем, я покажу тебе такое,

чего ты никогда не видел!

 

l990-I992

***

 

Были бы мастера на свете,

выстроили бы часовню

над нашим целебным колодцем

вместо той, какую здесь взорвали …

 

Было бы у меня усердье,

шила бы я тебе покровы:

или Николая Чудотворца

или кого захочешь…

 

Подсказал бы мне ангел слово,

милое, как вечерние звезды,

дорогое для ума и слуха,

все бы его повторяли

и знали бы твою надежду… —

 

Ничего не надобно умершим,

ни дома, ни платья, ни слуха.

Ничего им от нас не надо.

Ничего, кроме всего на свете.

 

Из ГОРНАЯ ОДА

V
Не родственный ни близости, ни дали,
их колокол, раскачиваясь в нише,
есть миг, когда они существовали, —
и в этот миг они спускались ниже.
То Руфью отзываясь, то Рахилью,
глядела жизнь, как рядом пировали,
не зная, для чего ее растили
и где конец ее чужой печали.
Другим хотелось много, ей — едва ли:
лечь и лежать, и чтоб ее назвали.

VIII
И снился ей какой-то сон случайный,
почти печальный сон исчезновенья,
неведомо печальный. Но печали
он сразу же задумал удвоенье:
как будто дети, умершие рано,
как над ручьем, играющим в апреле,
стояли над своей могилой странной
и ни жалеть, ни плакать не умели.
И отраженных обликов мученье
им было неизвестно, как ученье.

IX
И так они стояли и молчали.
И только брали из случайной смерти
все то, что им напрасно обещали,
чего никто не пробовал на свете —
но каждый ждал, И вынянчил, как чадо.
и, плача, передал его загробью:
— Я только тень, но большего не надо.
Подобие, влюбленное в подобье.
И эту тень, как чашку с белым светом,
возьми себе, и позабудь об этом.

***
Человек он злой и недобрый,
скверный человек и несчастный.
И кажется, мне его жалко,
а сама я еще недобрее.

И когда мы с ним говорили,
давно и не помню сколько,
ночь была и дождь не кончался,
будто бы что задумал,
будто кто-то спускался
и шел в слезах и сам как слезы:

***
не о себе, не о небе,
не о лестнице длинной.
не о том. что было,
не о том, что будет, —

ничего не будет.
Ничего не бывает.

Медленно будем идти и внимательно слушать.
Палка в землю стучит,
как в темные окна
дома, где рано ложатся:
эй, кто там живой, отоприте!
и, вздыхая, земля отвечает:
кто там,
кто там…

.
ГРЕХ

 

Можно обмануть высокое небо —

высокое небо всего не увидит.

Можно обмануть глубокую землю —

глубокая земля спит и не слышит.

Ясновидцев, гадателей и гадалок —

а себя самого не обманешь.

 

Ох, не любят грешного человека

зеркала и стекла и вода лесная:

там чужая кровь то бежит, как ветер,

то свернется, как змея больная:

 

— Завтра мы встанем пораньше

и пойдем к знаменитой гадалке,

дадим ей за работу денег,

чтобы она сказала,

что ничего не видит.

 

УЖИН

 

Никогда, о Господи мой Боже,
этот ветер, знающий, как мы,
эту вечно чующую кожу
я не выну из глубокой тьмы.

За столом сидели и молчали.
Время шло, куда глаза глядят.
Ведра деревянные стучали.
Далеко, в колодцах, плавал сад.

Кто-то начал говорить и кончил.
Остальные бросились к нему,
умоляя, чтобы он отсрочил
то, что с самого начала ночи
шло к нему по ближнему холму.

Но уже вошло и встало время.
Сердце билось, кажется, везде –
как ведро, упущенное всеми,
на огромной траурной воде…

 

1978

==================================

 

Александр ХОДАКОВСКИЙ (1972, Донецк):

 

Мы за столом сидим пристойно,
Вино разлито по бокалам
И льется разговор застольный,
Как будто сшит он по лекалам.

Изобразив наклон предельный,
Рука метнулась за грибочком,
И показался крест нательный
На длинной золотой цепочке.

И было очень много верных
Из общей массы приглашенных,
И было очень мало веры
Средь этих вечно оглашенных.

И согревая телом крестик,
Мы очень дружно выпивали,
В который раз собравшись вместе…
Мы о Христе не вспоминали.

Надев на шею по распятью,
Мы чин застолья не нарушим,
Салфеткой прикрывая платье,
Для пятен обнажая душу.

О ЧЕМ МОЛЧАТ ВАТНИКИ. Дмитрий Трибушный: стихи и мысли (5.III.2015)

О ЧЕМ МОЛЧАТ ВАТНИКИ

 

Дмитрий Трибушный:

стихи и мысли

 

5 марта 2015 года

 

С некоторых пор жителей Донбасса стали называть ватниками. Прежнее прозвище тоже было выразительное – быдло, т.е. скот, но с ним выходила историческая неувязка: слово-то польское (bydło) – когда-то ясновельможные так называли самих украинцев. А вот ватник (vatnik) – это конкретно русское быдло, со всеми отсюда вытекающими особенностями: любит свой хлев, своего хозяина, не любит чужих, празднует день победы, пьет водку и разговаривает матом.  Интересно, о чем говорят ватники, когда собираются вместе?  Или они, неспособные связать двух фраз, просто молчат?

 

Акт I. Стихи

 

А.К. Добрый вечер! Наши литературные встречи все чаще становятся поводом для осознания и осмысления, что с нами происходит. Конечно, хотелось бы, чтобы повод и сам в себе заключал осознание и осмысление.  Сегодня как раз такой случай.

Дмитрий Трибушный – поэт, филолог, церковнослужитель. Три рода деятельности совместились в его жизни: искусство, наука и религия. Не всегда такое совмещение бывает органично и гармонично, нередко эти сферы конфликтуют между собой, пытаются доминировать, и тогда получается не совсем искусство, не совсем наука и не совсем проповедь. В сущности, это внутренняя задача каждого человека, не только творческого – согласовать свои чувства, мысли и волю. Посмотрим, как это получается у нашего автора.

 

Д.Т. Я буду читать стихи 2014-2015 годов, в том порядке, в каком они появлялись.  Кому интересна природа творчества, может увидеть, что из чего проистекает и как между собой связано. Но начать хотелось бы со своего старого стихотворения, которое я вспоминал во время Майдана:

 

Темно и томно. Как положено.

В отчизне ночь.

А мы по облакам нескошенным

Уходим прочь.

 

В столицах затяжные праздники

Сплошной стеной.

А мы… О нас уже все сказано

Родной страной.

 

Она детей своих не балует

И не хранит.

Чужих отчизна запоздалая

Усыновит.

 

Это как эпиграф, а дальше – то, что возникло во время Майдана и после него…

……………………………………………………………………………..

 

Акт II. Вопросы

 

- Скажите, как вы воспринимаете пришедшую к вам известность (публикации в «Крещатике», «Дружбе народов»…)? (О. Миннуллин)

 

— Трезво. Во-первых, известностью это можно назвать только иронически.  Точнее было бы сказать: «заметили», «обратили внимание». Причем, я тоже достаточно трезво понимаю, что внимание к моим стихам связано с войной. Но лично для меня это связано с ответственностью. Когда я учился в университете, я вроде бы считал, что отношусь к стихам серьезно. Когда учился в семинарии, я понял, что в университете я относился к ним несерьезно. Потом, после того, как появилась первая книга, я подумал, что и в семинарии я относился к стихам несерьезно. Вот так, по восходящей.  После публикации в «Крещатике» и «Дружбе народов» я почувствовал себя двоечником, который получил хорошую оценку, но знания его под большим вопросом, и ему нужно больше работать над собой.

 

- В последние две недели относительного затишья вы что-нибудь писали? (С. Белоконь).

- Когда вам лучше пишется, под бомбами или без них? (А.К.). (Смех.)

 

— Так получается, что я пишу тогда, когда это неудобно делать. Я обратил внимание, что много стихов писал во время походов в больницу. Меня это заинтересовало. И вдруг я понял: это оттого, что врач смотрит на тебя как на мясо. Ты для него болезнь, ты для него как бы исчерпываешься болезнью. И тогда все внутри тебя сопротивляется тому, что ты сводим к своей болезни. Ты не мясо, ты что-то большее. И то, что в тебе сопротивляется, заставляет тебя писать стихи. Мне кажется, так же и война заставляет тебя сопротивляться – доказывать, что ты не мясо.

Война идет на самых разных уровнях, и началась она, конечно же, не с Майдана – она началась на уровне культуры. Война началась потому, что Донецк считают городом быдла, а Киев считают городом элиты. Война идет за право на самостояние. Донецк – не менее культурный город, чем Киев. Но вопрос даже не в этом, а в том, что не бывает «культурных» городов и «некультурных» — дух действует, где хочет и как хочет…

 

- Мне кажется, здесь несколько не так. Это не противостояние элиты и быдла, это  дедовщина.  Нам говорят: мы – деды, главные, титульная нация, а вы – молодняк, вы только пришли на эту землю, поэтому вы должны жить по нашим правилам. Это армейская дедовщина, возведенная в государственный принцип. Элита не может себя так вести (С. Шаталов).

 

— Я не могу с этим согласиться, потому что дедовщина – явление ясное и грубое, а здесь – претензия на высшее место в культуре. В культуре дедовщины не может быть по определению. Но в культуре может быть фашизм, который выражается в произнесении слова «быдло». Это то, с чем необходимо бороться внутри себя самого. Потому что ощущение собственного превосходства делает тебя беднее, мешает твоему творчеству – оно тебя уменьшает. Дедовщина – ясна, груба, понятна и временна, а здесь все-таки речь идет о каких-то базовых категориях.

И потом, конечно же, нельзя сказать, что Киев является центром культуры. Киев тоже глубоко провинциален, и не менее провинциален, чем Донецк. Это проявляется очень просто: можно посмотреть, какие интернет-магазины в Киеве и какой там спрос. К сожалению, практически ничего из интеллектуальной литературы, которая выходит в России, там не пользуется особым спросом. Опять же, где эти имена, которые могут прославить Киев? Где там замечательные философы, где замечательные композиторы?..  Сильвестров, «Дух и Литера» – да, но этого мало. Поражает несоответствие претензии и реальности.

- Сильвестров живет вообще-то в Германии… (С. Ш.).

 

— Кстати, у меня очень большой вопрос к нему. Мне трудно понять, как гениальный музыкант и замечательный мыслитель может быть так далек от глубинного постижения окружающей реальности. Я имею в виду его рассказ о лицах Майдана.  Думаю, он вряд ли бы высказал такое восхищение, увидев, к чему эти лица привели.

 

- Как вы с этим справляетесь? (К. Першина).

 

— Вы спрашиваете, слушать ли после этого Валентина Васильевича? Плохо справляюсь. Вначале злюсь, потом говорю себе: ну ладно, музыка-то у него хорошая…

Последние две недели у меня чешутся руки написать письмо Ольге Александровне Седаковой. Задать один вопрос: «Есть ли у человека в Донецке, который стоит на другой позиции, право вообще мыслить или мы должны безмолвно подчиниться европейскому большинству?»

В конце концов, любой человек из учебника истории знает, что в России были славянофилы и были западники, но спор между ними не шел на уровне «ватники» или «быдло». А у нас все просто: славянофил – «ватник», европеец – «элита». Я себе плохо представляю, что так можно было говорить с Аксаковым или с Достоевским. Достоевский – классический «ватник». Киреевский – «ватник». Хомяков – «ватник»… А Чаадаев – «элита». Мы от этого противостояния никуда не уйдем. Но у меня вопрос к деятелям культуры: мы должны переписать учебники и признать, что то были последние люди, которые имели право мыслить так, как мы мыслим сейчас, или все-таки мы тоже имеем право, называясь «ватниками», быть услышанными?

В «Живом журнале» буквально вчера встретил такое выражение: «Раз уже большинство в Украине решило идти в Евросоюз, то почему не подчиниться этому?»  У меня вопрос: «Где это большинство и когда оно решило?»

Конечно, мне больно, когда люди, которых я считаю умными, дорогими для меня собеседниками, принимают такую позицию, и вдвойне больно, когда нет возможности диалога. Потому что диалог возможен тогда, когда нет ярлыка и тебя попытаются выслушать. Со своей стороны, я стараюсь преодолевать политическую составляющую и смотреть на то, что они делают.

Но вопросы остаются: почему Арво Пярт, замечательный композитор и, опять же, тонкий мыслитель, посвящает что-то Ходорковскому? Я могу понять очень простую позицию: зло – это президент России, зло – президент Украины. Такая позиция мне понятна. Но когда говорят: Немцов – герой, и Ходорковский – герой, а в Донецке – ватное быдло, здесь я чего-то начинаю не понимать. Потому что у меня возникает вопрос: если мы говорим, что люди воруют, то надо прекрасно понимать, кто такой Немцов и кто такой Ходорковский. Но когда Арво Пярт говорит плохо о ком-то, кто притесняет Ходорковского, и посвящает ему свое произведение, здесь я перестаю понимать. Зато я хорошо понимаю, что Ходорковский и Немцов – это люди, разрушающие мир, который я люблю. Это те люди, которые, в общем-то, стоят в начале бомбардировки Донбасса.

Все, что у нас произошло, это, по сути, то же, что произошло в Сербии. А войну в Сербии назвали экзистенциальной дуэлью. Эта дуэль начинается раньше, чем летят бомбы. Она начинается на уровне мировоззрения. И вот, когда идет эта экзистенциальная дуэль, очень тяжело, когда люди, для тебя дорогие – гениальные музыканты, гениальные поэты, гениальные художники – принимают другую сторону. Но отбросить их тоже невозможно, поскольку это часть твоей души – ты без нее не проживешь.

 

- Может, не нужен никакой диалог? С Геббельсом же никто не вел дискуссии (А. Чушков).

 

С Геббельсом – да, но Седакова, Арво Пярт и Селиверстов – они ж не геббельсы. Вот в чем беда. Это думающие люди. И когда они говорят, ты видишь реально, что это думающие люди. Но у меня вопрос: можем ли мы с ними говорить? То есть: готовы ли они признать, что мы тоже думаем?

Понятно, что есть люди, с которыми говорить невозможно. С чего начинается недоверие к Порошенко? С простой вещи. Человек говорит: в Донецке на референдум приходит малое число людей, их гонят под автоматами. Это – ложь. И мы понимаем, что с такими людьми говорить очень сложно. Это совершенно другой тип людей.  Но когда говорит Седакова, которая умеет думать, которая, одарена не только как поэт, но и как мыслитель, это совсем другой разговор. Мы видим, что она мыслящий тростник. С ней нельзя говорить оружием войны, с ней надо говорить другим оружием.

Вот эта экзистенциальная дуэль – она у нас сейчас какая-то, к сожалению, в одну сторону. У нас пока нет своего голоса. К сожалению, здесь и наша вина. Донецк не научился себя преподносить. Это и хорошо, и плохо. Мы что-то говорим, но нас не слышат – мы где-то там, в глубине стоим…

Когда проходили митинги, Киев сумел выставить людей, которые красиво говорят. А у нас хотелось подбежать, снять человека со сцены и сказать ему: «Пирожки носи, что угодно делай, но только не говори…» (Смех.) Потому что потом его будут представлять как лицо Донецка. Но это не Донецк.

Конечно, эта дуэль все равно должна происходить.  Мосты к диалогу должны быть проложены. Может быть, первоочередная задача – начать говорить с теми же Валентином Васильевичем, с Ольгой Александровной, показать Донецк изнутри. Это должны сделать те люди, которые, скажем так, причастны к культуре. У них, может, не такие громкие голоса, как у вышеназванных, но они могут сказать простую правду: здесь нет оккупации, это вышел народ, это спонтанная реакция народа на то, что произошло в Киеве.

Хотя понятно, что любой думающий человек умеет посмотреть на ситуацию критически. Я, наверное, не знаю ни одного такого думающего человека, который бы принимал все, что происходит у нас, здесь и сейчас, без каких-то своих критических наблюдений и замечаний. Но надо хотя бы донести мысль о том, что здесь нет процесса освобождения. Нас не от кого освобождать, нас можно освободить только от самих себя.  Получается, как у Кинчева: «Нас нельзя изменить, нас можно только уничтожить». Мы сейчас полностью под эту формулу попадаем.

 

- Скажите, экзистенциальная дуэль – если не в политической плоскости – это дуэль между чем и чем? (О. Миннуллин).

 

— Ситуация сложная, поскольку, к счастью или к несчастью, в самой ДНР нет единой идеологии. Наверное, единой идеологии и не надо, поскольку идеология – это все-таки есть форма принуждения, там есть маневр для неправды.

Мы видим, что на одной стороне бьются: монархисты, коммунисты, православные, язычники. Что объединяет этих людей? Почему это можно назвать одной из экзистенциальных позиций? Позиция такая: это непринятие нового мирового порядка и стремление к сохранению традиционных ценностей (но традиция, естественно, в высоком смысле – это, может быть, геноновский смысл, в том плане, когда традиция возводится во что-то священное).

Другая сторона представляет фактически позицию нового мирового порядка. Это когда люди считают, что тот мир, который сложился в Европе, мир, который отрицает традиционность, мир, который является уже, не знаю, как его назвать, постмодернистским или постпостмодернистским, — вот этот мир есть норма для человеческого существования.

Фактически это спор между традицией и новым мировым порядком, и Донецк является сейчас одним из центров противостояния новому порядку.

 

- Скорее всего, в Украине все-таки еще модернизм, а не постмодернизм (А. Городеский).

 

— У нас непонятно что. Как и в Европе. Скажете, что Европа постмодерная? Тоже трудно сказать. Все эти определения достаточно условны. Сложность еще и в том, что люди, которые говорят о постмодерне, мыслят догматичнее, чем я, служитель церкви. Когда мне говорят, что Европа – это правильный путь, я говорю: «Я как человек, который занимается догматикой, могу понять, что такое догмат. Но я не понимаю, почему европейский путь – это догмат. Вы должны меня убедить. Или это аксиома? Почему европейский путь, по определению, это то, что необходимо?»

Вот приезжала к нам  Евгения Бильченко, которая, наверное, хорошо относится к постмодерну, но ее мышление крайне догматично. В этом, с моей точки зрения, причина, почему она не услышала аудиторию. Получается парадокс: люди, которые отстаивают какие-то постмодернистские формы мышления, крайнюю свободу мысли, точек зрения, при этом мыслят жестче, чем ортодоксы. Они в этом плане страшнее.

Почему Сербии не позволили быть Сербией? С одной стороны, казалось бы, если вы цените свободу, то дайте государству развиваться и идти своим путем. Но применяется какая-то жесткая новая догматика, которую уже и постмодерном не назовешь, которая просто подменяет старую парадигму, христианскую, на новую – на парадигму нового мирового порядка.

То, что происходит сейчас в Европе, это страшно: это тоталитарный мир в самых его ярких проявлениях. У меня вообще ощущение (не знаю, сколько это будет длиться), что самой свободной территорией на планете Земля является Донецк.  Вот когда начнется структурирование, когда начнутся попытки создать идеологию – тогда и определится, за что погибают люди.

 

- Вы сказали, что нашу позицию определяет традиционность. Но для оппонентов эта традиционность сомнительная, косная и т.д. В связи с этим у меня вопрос: актуально ли сейчас такое понятие, как «русская идея»? То, как понималась она раньше (Достоевским, например), представлялось как общемировой диалог, как понимание всех народов. Сейчас, поскольку мы уже не первый период находимся в позиции защиты, эта идея, по-видимому, приобретает какие-то новые смыслы. Непонятно, сохраняет ли она старые? (К. Першина).

 

— Сейчас, как вы сами прекрасно видите, само словосочетание «русский мир» поставлено в такое положение, что его нужно стесняться. Вас поднимут на смех, если вы начнете говорить о «русском мире». Это будет воспринято как признак бескультурья. Вообще говоря, «русской идее» не оставляют права на существование.  Практика показывает, что диалог, наверное, невозможен. Сейчас, действительно, идея вселенской отзывчивости и вселенского диалога сменилась идеей защититься от грядущего нового порядка, который наступает семимильными шагами и грозит весь мир превратить в Америку.

При всем этом понятно, что разумный человек не будет культивировать ненависть к европейской культуре и не будет говорить, что европейская культура умерла. Все-таки там есть замечательные явления, за которыми следует следить. Но вот общий посыл, общее направление, общее движение – конечно, под большим знаком вопроса.

Опять же, если человек не мыслит догматически (в плохом смысле слова, поскольку догмат только в Церкви имеет какое-то положительное наполнение), то он должен трезво относиться к происходящему. Идея прогресса, недопустимая для культуры, идея прогресса европейского мира требует, как минимум, обсуждения. Этого не произошло в Украине. Парадокс в том, что сторонники диалога и европейских ценностей просто не позволили высказаться другой стороне.

Здесь есть, опять же, и наша вина. К сожалению, у нас нет своих спикеров. У нашего народа, к сожалению, они не появились. Когда слушаешь Порошенко или Яценюка, понимаешь, что они хотя бы могут что-то сказать. А у наших – каша в голове. Вот когда кто-то выйдет и скажет от лица Донецка: «Мы не быдло» — на нормальном языке, тогда люди поймут, что мы не быдло.

 

- Как вы думаете, что мешает нам стать спикерами? (К. Першина).

- А вас туда не пустят! (А.)

- Интеллигенты стесняются (А. Чушков).

 

— Интеллигенты стесняются. У нас еще не отработаны механизмы культуры. Вина Донецка еще и в том, что его финансовая махина, к сожалению, не была направлена на культуру.

Про «Партию регионов» с самого начала говорили одну простую и очень правильную вещь: у нее нет идеологии, поэтому у нее нет будущего. Нельзя строить партию без идеологии. Деньги без идеологии – не спасают. Обратите внимание на Европу: там есть и деньги, и идеология. У них четкая идеология, которой они следуют. И в этом плане они логичны, рациональны и разумны. Поэтому они и побеждают.

Наша беда в том, что у интеллигенции нет денег, а те, у кого есть деньги, не желают их вкладывать в интеллигенцию. А в интеллигенцию надо вкладывать огромные деньги – для того, чтобы существовало разумное соотношение сил. Но мы видим, что и Россия это не делает…

Когда я преподавал в университете, я обращал внимание на стенды, информирующие о грантах: Польша, Франция, Англия… Мне было интересно: Россия где? Почему вы не обращаете внимания на этот город? Он вроде бы ваш? Вот студенты, это же мозги…

 

- В российских вузах то же самое… (А. Чушков).

 

— То же самое. Беда в том, что Россия борется за Россию в России. Если бы Россия была русской… Не с национальной точки зрения.  «Русский мир» — не национальное понятие.  «Русский мир» — это евреи, грузины, татары, поляки и все остальные, это просто взгляд на мир. Сказать, что евреи – это не «русский мир»? – какая-то нелепость. Мы могли бы назвать его «еврейский мир» или какой угодно – главное, идеология, которая за этим стоит. Хотя «идеология» — неудачное слово…

 

- Гуманитарная стратегия! (С. Шаталов).

 

— Можно назвать гуманитарной стратегией. Конечно, конечно. Причем в Украине эта гуманитарная стратегия тоже была. Национальный пророк говорит: «Чужому навчайтесь та свого не цурайтесь». Это говорит вам пророк, почему вы его не слушаете? У вас есть свой путь, почему бы им не идти? Но идея уникальности украинской культуры – она ведь не развивается. Думающий человек прекрасно понимает, что все уникальное просто погибнет в мультикультурном мире.

Россия не занимается Донецком и не занималась. Если бы были какие-то гуманитарные проекты, основательные и серьезные, думаю, они бы принесли какие-то плоды. Все-таки это и дружество, и борьба за молодую душу.

И это чудо, что на защиту своего города встала молодежь. Я не считаю, что причина – недостаток адреналина. Это чудо, что эти люди смогли пробиться через безвременье, беспространственность, которые были характерны для Донецка, потому что, действительно, гуманитарной стратегии не было ни-как-кой.

 

- Но медиапространство больше обращено не к мыслящим, не к интеллигенции, а к массам… (О. Миннуллин).

- Медиапространство всегда обращено к массам (А. Ревякина).

 

— Донецк сейчас оказался в таком положении, когда он все может делать с нуля. Существует много различных форм, которые могут по-разному представить город. Мы знаем, что донецкое телевидение когда-то начинало программы, которые были фактически в формате Александра Гордона: показ и обсуждение какого-то умного фильма. Почему бы не посмотреть и не обсудить, не знаю, Ларса фон Триера.  И люди увидят, что в Донецке смотрят Триера.

Для меня оскорбительно, когда Евгения Бильченко спрашивает у нас, читали ли мы Пастернака, читали ли мы Камю. Я Камю читал в школе. Но мне не придет в голову спросить в литературном кружке: «Вы читали Камю»? Это все равно, что я приду на физфак и скажу: «Знаете, был такой – Ньютон…» Это оскорбительно. Ощущение, что к нам приехал белый человек и привез бусы. А здесь живет дикарье. Оказывается, есть какой-то Пастернак. Надо же!

И при этом нет ощущения, что у этого человека действительно какой-то прорыв или он принес какое-то знание, которое я не могу получить из интернета.  Как человек, который где-то немножечко занимается исследованиями, я специально посмотрел работы Бильченко. Извините меня, это уровень школьника. В общем-то, хорошего школьника, но это не уровень человека, который идет с культурно-просветительской миссией в город Донецк.

Почему я прицепился к Бильченко – потому что это яркий пример того, как не состоялся диалог, который мог состояться.

 

- Насколько вы допускаете, что киевская интеллигенция просто не в состоянии прорваться сквозь медиапространство? (С. Белоконь).

 

— Думаю, что манипуляция сознанием, несомненно присутствует. Я помню впечатление знакомой, которая побывала в Киеве в год первого Майдана и потом рассказывала: в метро, на улицах, по радио – отовсюду ощущение, что тебя программируют, программируют, программируют… И меня тоже с самого начала оттолкнуло в Майдане, помимо всего прочего, ощущение, что ко мне пытаются залезть куда-то в извилины, пытаются меня настроить. И когда ты это ощущаешь, то возникает стойкая форма сопротивления.

Существует такая вещь, как аскетика, и такая вещь, как гордыня. Если человек строит свою жизнь, руководствуясь гордыней, ему очень тяжело контролировать себя и быть трезвым человеком. Фактически, всё, чем занимается Церковь, это путь трезвомыслия. Так вот, трезвомыслие невозможно там, где появляется ощущение элиты. А раз уже в Киеве у интеллигенции появилось ощущение элиты, то трезвомыслие оттуда ушло. Ощущение интеллигенции – это «быть знаменитым некрасиво». Во всех вариантах: быть элитарным некрасиво и т.д.

Я привожу своим прихожанам простой пример. Владимир Соломонович Библер (которого, думаю, никто не назовет неинтеллигентным человеком), говорил, что если ты не поздоровался с коллегой по кафедре – это еще ничего, но если ты не поздоровался с уборщицей, то ты хам.

Это самоощущение элиты родилось не сейчас… или дедовщина, пусть так…

 

— Дима, насколько мне известно, ты не был в армии? Дедовщина – это вовсе не то, что ты думаешь. Это не пойди туда-сюда, нет! Это целая грибница жизни. Ты в этом живешь. И противостоять этому нельзя. Я же тоже дедом был. Сначала у тебя отбирают, а потом ты, хотя тебе это не нужно. Меня просто не поняли, когда я сказал, что не буду этого делать. Со мной за столом ни один дед не сидел. Меня побить хотели, неоднократно, за эти нарушения… (С. Шаталов).

 

— Что такое Донецк и Киев? Если Киев хочет нас чему-то научить – с удовольствием! Но у меня вопрос: чему? Сказать, что киевские поэты поэтнее, чем донецкие, или киевские философы философичнее, чем донецкие, или там есть новый Мартин Хайдеггер или Пауль Целан…Мы готовы учиться, мы готовы к  диалогу, но основанному на взаимном уважении, а не на высокомерии.

 

— Все-таки ты не так понимаешь!  Я сейчас объясню, что такое дедовщина. Вот пример. Я иду в увольнительную. Иду в библиотеку, в городскую, потому что в нашей армейской библиотеке не было Вознесенского. Я не знал, что меня увидели. Патруль заметил.  Хохот не происходит – все-таки меня уважали, я играл в футбол за сборную части. Но когда снова подходит моя очередь, сержант мне говорит: «Сергей, а зачем тебе увольнительная?» — «В смысле? Положено же». – «Но ты ж все равно в библиотеку ходишь». (Смех.)

Вот что это такое. Это их раздражало, до невозможности. Вот в чем дело. Дедовщина – это когда ты не делаешь так, как все. Вот у тебя в одном из стихотворений прозвучала фраза: «Еще один обстрел». Ребята, я вам хочу сказать: иду я с дедушкой одним, и он говорит: «Еще один обстрел – я не переживу». Это целая поэма! Я его прекрасно понимаю. Меня как ток прожег. Дедовщина – это то же самое. (С.Ш.)

 

— В этом плане я согласен. Непозволение быть самим собой…

 

— Конечно! Прежде всего! Вот что такое дедовщина. А не то, что у тебя отнимают – это уже следствия… (С.Ш.)

 

- Я легко могу себе представить такое возражение: Украина не дает Донбассу свободы самоопределения, но ведь и Россия не дает Украине того же… (О. Миннуллин).

 

— Понимаю. Очень сложный момент. Приведу пример. Когда звонил мой товарищ с Майдана, мы орали с ним друг на друга до того, что у меня потом горло не работало. И вот, в очередной раз мы орали (к счастью, жены дома не было – это давало мне некоторую свободу в выражении и интонации), и я ему говорю: «Мы с тобой два человека, представляющие разные стороны. Давай попытаемся с тобой договориться. Вот как бы мы с тобой строим один дом. Если мы строим один дом, то, несомненно, он строится на компромиссе. Иначе быть не может. Давай делать компромисс». – «Давай» — «Я тебе предложу, ты выслушаешь меня и скажешь, так или не так. Без проблем?» — «Без проблем». – «Хорошо. Только не кричи, выслушай, а потом мы дальше будем кричать друг на друга».

Я ему говорю: «Мы отказываемся от Таможенного союза». – «Замечательно!» — он радуется. – «А вы отказываетесь от вступления в Евросоюз». – Пауза. – Я говорю: «Мы строим абсолютно симметричные отношения с Европой и с Россией. Мы не вступаем ни в какие союзы». – «Нет». – Я говорю: «Стоп. Как нет?» — «Нет, вы должны…» Он слово «смириться» не произносил, но суть была такая: «Вы должны смириться (я это слышу от него десять лет) и пойти туда». – Я говорю: «Это как? Моя дочь будет учить в школе, что Бандера – герой, а русские – захватчики, понятие «Великая Отечественная война» уйдет из учебников… Зачем я рожал дочь – чтобы она все это получила? Я не хочу, чтобы она жила в таком мире, который строится на лжи. Почему вы должны определять нашу жизнь? Ведь мы не определяем вашу жизнь. В конце концов, не мы вышли на Майдан»…

К сожалению, будучи сторонником единой Украины, но не такой, которая сейчас, я не вижу способа, как эту единую Украину сохранить….

Я понимаю, что позиция России в данный момент держится на позиции Путина. Если бы к власти пришел человек, подобный Немцову, то уже России бы не было. Был бы однополярный мир. Может быть, сопротивлялся бы «исламский мир», Китай. Но при всем этом интересно, что ведь и Путина нельзя назвать представителем «русского мира». Поэтому война идет всех против всех. К сожалению.

Но для Украины лучший вариант – внеблоковый статус. Не знаю, вцепились в этот язык – а это второе-третье дело. Отношение к фашизму, отношение к Европе, отношение к НАТО – вот основные вопросы. Язык – уже после них…

 

— Странная позиция насчет языка. Все время, сколько лет эта незалежность существует, я слышу, что язык – это пятый вопрос. Неужели не дошло, что все началось из-за языка? Весь этот протест, весь этот бунт в первую очередь начался из-за языка (И. Шарбер).

 

— Не соглашусь. Сейчас вам скажут: русский язык будет второй государственный – и всё?

 

— Сейчас – нет. У меня первый протест, лично у меня, у еврея по национальности, проявился на уровне языка. И я считаю, что это очень важно. Если бы проблема двуязычия была решена в самом начале, не было бы этого всего (И.Ш.).

 

— Опять же, не совсем согласен. Смотрите. Если бы дали русский язык взамен на вступление в НАТО? Ведь сейчас почему используют идею языка: потому что это сейчас удобная идея – свести всё восстание в Донецке к русскому языку. И сказать: «Ребята, вы восстали из-за языка? Ну, так и быть, берите». Всё?

Стоп. А дальше что?

Русский язык – да. Он будет в Донецке. Но основная проблема – геополитический выбор Украины. И вопрос о том, как два человека живут в семье. Задача в семье – чтобы было уютно двоим. Но понятно, что эти два человека никогда не будут жить в уютной семье без компромисса. И тогда возникает вопрос: где этот компромисс? Но тут уже такие деньги вложены, что вряд ли кто-то уступит…

 

- Как вы думаете, что будет идеей Украины теперь? (Е. Акулич).

 

— Идея Украины, я думаю, будет крепнуть. Мы, в общем-то, способствуем возрождению украинской идеи.  Но основной вопрос: что такое украинская идея? в чем она себя выражает? Если на этот вопрос ответят во Львове, то согласятся ли с этим в Ужгороде? в центре?

Украинская идея сейчас, к сожалению, в самой плохой форме, поскольку выражается в том, против кого дружим. Никакая идея не приносит пользы, если она против кого-то. Сейчас сплотили только тем, что рассказали об отжатых территориях. Дальше, наверное, ее будут формировать, унифицировать – сейчас для этого есть все условия. Основной частью этой идеи, скорее всего, будет противостояние России и ориентация на европейский путь, полный отказ от предыдущей истории. По большому счету, это приведет к потере украинской идентичности как таковой, поскольку идентичность не может строиться путем включения в Евросоюз. Евросоюз – это то, что борется с идентичностью культуры, а не способствует ее расцвету.

Самый простой пример: у «Rammstein» есть клип «Мы все живем в Америке» — когда кока-кола и все остальное и в Африке, и везде. Фактически – это будущее мира. И то, что происходит в Евросоюзе, показывает, что это не расцвет культур, не диалог культур, не цветение инаковости и разности, — это, к сожалению, унификация (в плохом смысле слова).

Вообще, Путин очень помог украинской идее.  И я как украинец говорю: ему нужно поставить памятник как собирателю украинских земель и создателю украинской идеологии.

 

- А что будет с такими городами, как Днепропетровск, Харьков, Мариуполь, которые сейчас усиленно украинизируются?.. (С. Белоконь).

 

— Это будет Львов, каким он был в Советском Союзе. Там будут ходить с украинскими лозунгами, в вышиванках, но в кармане будет фига. Они будут думать: «Видал я вашу украинскую культуру и все остальное. Но если русские танки сюда придут, тогда я вам всю правду скажу». Вот такая модель сейчас формируется. Это уровень культуры внешней, а есть уровень культуры внутренней. Внутренняя культура будет традиционная, а внешняя будет подчиняться формам, создаваемым под тоталитарным давлением.

 

- Как я понял, заповедь возлюбить врагов своих вы не соблюдаете? (А.К.).

 

— Н-нет… (вздохнув). Тут вообще сложно понять, что такое враг и что такое возлюбить. Когда я еду через украинские блокпосты, естественно, мне жалко каждого солдата. Естественно, я не хочу, чтобы украинец убивал украинца. Я считаю, что это глубочайшее падение украинского народа, глубочайшая трагедия украинского народа. Но я боюсь за заповедью о любви к своим врагам прикрыть сентиментальный духовный пофигизм. Смотреть, как разрушаются дома, как гибнут простые люди, — смотреть на все это с высоты духа и говорить, что я люблю врага своего? Я честно понимаю, что я не Серафим Саровский, у которого было одинаково ровное отношение и к тем, кто был с одной стороны, и к другим. У меня такого отношения, к сожалению, нет. При этом я понимаю, что невозможно спрятаться за высокие христианские слова, когда идет такая война…

В общем, я не могу сказать, что я соблюдаю заповедь о любви. Любить врагов – это означает, что к каждому из тех, кто стреляет по Донецку, я должен относиться, как к своей дочери, как к своей жене.

Что такое любовь? Любовь – это не просто принять чью-то точку зрения. Любовь предполагает участие, какую-то теплоту, вживание в человека. Я не могу сказать, что когда погиб мой знакомый, который просто ремонтировал электричество, и у него осталось двое маленьких детей, — я не могу сказать, что, когда прилетел украинский снаряд, я посмотрел с любовью на тех, кто его прислал.

Любовь – это другой уровень. А иначе это просто пустословие, попытка уйти от заявления своей позиции. Любить можно жену, детей, поэзию… Но когда ты любишь, тогда ты в это душой входишь. Поэтому если я скажу, что возлюбил тех, кто стреляет по мне, по моей семье, по моим близким, это будет ложь.

 

 

Акт III. Мнения

 

Сергей Шаталов. Вот тут говорили, что все началось из-за языка… Смотря как понимать язык. Есть туристический уровень языка, есть бытовой уровень, но есть язык уровня сердца… Мы должны понимать, что язык – это живое существо. В живительной, животворящей структуре язык творит, создает. Я не розмовляю исключительно потому, чтобы его не портить. А как говорят в Раде – это ж катастрофа. Такое ощущение, что депутатов заставляют: розмовляй, розмовляй, хоть как-нибудь розмовляй! Они корявят язык, портят, убивают!.. Да, тема языка не главная, но она – центральная.

 

Д.Т. Мне сказали, что Львов – это центр культуры, а Донецк – как бы наоборот. Я ответил, что если бы Львов был центром культуры, мы бы решили вопрос с этой войной за 10 минут. Они бы сказали: вводите русский язык, кто хочет говорить на русском. А кто хочет говорить на украинском – пусть говорит на украинском. С культурными людьми все решается просто. Культурный человек позволяет говорить на французском, на английском и т.д. Если в широком смысле – язык как дом бытия – то, конечно же, это языковая война…

 

Алексей Куралех. Для меня было очень важно – послушать людей, которые мыслят в том же направлении. Я слушал их внимательно и какие-то вещи для себя прояснял.

Что касается стихов, в них много и публицистики, и боли, и сиюминутного, и вечного, они такие живые, идущие от текущего момента. Наверное, должно пройти время, чтобы что-то отсеялось, что-то осталось. Мне кажется, что само их появление чрезвычайно важно и символично.

 

Екатерина Акулич. Я понимаю, что если человеку есть что сказать, то очень трудно не писать. Стихи емкие, вмещают все…

 

Валерий Першин. Сложно это как-то оценивать. Здесь, как всегда у Димы, такой отстраненный, даже умиротворенный взгляд, несмотря на весь ужас происходящего. Это хорошо. Какие-то строчки особенно сильно цепляют: «Сын человечий может жить в воронке…»

 

Ксения Першина. Сложное отношение у меня к вашим стихам. Попробую объяснить, в чем эта сложность. Во-первых, в том, что в вас чувствуется человек, причастный к Церкви как закрытой системе. А поэт должен быть, как роза ветров, открыт всему и вне себя ничем себя не ограничивать. Но вы так откликнулись на происходящее, и не публицистически, а по-настоящему, что, выходит, вы открытый человек в своем слове.

Во-вторых, у меня появилось понимание, что поэзия требует ограничения, а у вас границы церковного человека и границы поэта стали совпадать.  Ограничение проходит внутри, в сердце.

Далее, по текстам. У вас много цитат. Как правило, это признак постмодернизма. Но, мне кажется, в ваших стихах к ним другое отношение – доверительное, и поэтому ощущения постмодерничности не возникает.

Что мне еще нравится и близко: то, что вы стали ставить в стихах точку. Какой стих меня поразил: «На окраине сходят в ад. Драмтеатр играет в сад. На Текстильщике “смерч”…».  Мне не режет слух ни «Текстильщик», ни «град» — это такая нужная констатация, которую поэт должен сейчас осуществлять. Вот именно: не сентенцию, а констатацию происходящего.

И последнее: я знаю, я вижу, что ваши стихи помогают людям. Они находят отклик. Они дают тепло. У нас такое закрытое общество, где мы варимся в своем эстетическом соку и уже не думаем, кто будет нас читать и как читают те же, грубо говоря, эстеты. Здесь же двери распахнуты, стены упали – и пришли стихи, которые нужны всем.

 

Александр Городеский. Те эмоции и смыслы, которые мы услышали, я думаю, приходят всем нам в наше время, поэтому это для меня является неким мерилом. И то, что стихов небольшое количество, может намекать на их качество. Ну, а насчет любви к врагам… Врага можно убить с любовью (Смех.).

 

Олег Миннуллин. Ваше выступление производит сильное впечатление. И, конечно, главный фактор здесь – то, что стихи связаны с нашей действительностью, с нашей жизнью. А стихи хоть и являются чем-то абсолютным, надмирным, они из жизни вырастают, из того, чем наполнено наше бытие. Как правило, это самые лучшие стихи.

Скажу о спорных моментах. Есть хорошие стихи о войне – «военная лирика». Но сам по себе жанр военных стихов предполагает некоторый предел. Даже самые лучшие стихи – Твардовского, Симонова – все равно это жанровый канон, в котором они повторяются.

О лексике. «Твиттер», «Ютуб», «Контакт» — меня эти слова уводят от творческого состояния в медиапространство, и стихи приобретают звучание публицистическое, направленное на копирование и распространение в интернете. Не для живых, телесных людей, а для субъектов медиапространства.

Иногда пафос этический не переплавляется, не всегда боль становится художественным образом, событием… Может быть, должно пройти время, чтобы все это «лишь потом во мне очнулось». Может быть, потом это прозвучит мощнее, преобразительнее.

Блок говорил: «Слушайте музыку революции». А у вас слышится «музыка войны». И вот это соединение – эстетического взгляда и живого, болезненного надрыва – у вас сильно сходится.

 

Алина Твердюк. Вернусь к Жене Бильченко. Я была на той встрече. Ничего плохого о ней не хочу сказать. Хороший голос, стихи замечательные – меня за горло брали. И сейчас нравятся. Тогда я написала ей в «Фейсбуке»: «Хорошо вашим единомышленникам – у них есть вы». Еще я написала, что у Киева есть Моисей, и есть Аарон, а у Донецка, может, и есть кому повести, но языка нет. Она меня подобидела еще раз, написала: «Кто вам мешает? Выигрывает тот, кто лучше оснащен. Извините, ничем не могу помочь».

И вот я в этой грусти пребывала. Почему-то мне, как филологу, хотелось, чтобы именно на поэтическом фронте с нашей стороны был человек, который мог бы говорить. В области политики, в области дипломатии тоже нужны ораторы, и там они, наверное, важнее и нужнее, но мне хотелось бы, чтобы были достойные поэты. И вот мне Господь посылает в утешение стихи Катерины Сокруты, Ксении Першиной… Саши Хайрулиной… Теперь я знаю, что голоса есть. Другой момент, что у наших поэтов меньше медийных возможностей. Женя получше поставила это дело: она говорит громко, она ездит, как она сама говорит, в стан врага – в Донецк, в Россию… У нас другая ситуация: никто гастролировать никуда не собирается, этого не будет, и я даже этого не хочу, наверное. Меня даже отчасти радует, что мы такие, законсервированные… Разумеется, не в поэтическом плане будет решаться исход этой войны, но и в этом плане тоже.

По поводу слов «Контакт», «Твиттер», «Фейсбук» и прочих. Мы-то общаемся сейчас в основном в социальных сетях. Не знаю, у кого как, но я за это лето, наверное, сто раз благодарила небеса за то, что у меня есть интернет и есть возможность общаться с людьми.  Сейчас это и поле брани, и поле мира, и поле понимания…

Вы хорошо говорите. Вот Ксения сказала: почему не мы? А то мы все такие умные, а пользы от нас ноль. Собрались, внутри себя поговорили и разошлись. Все равно, пусть даже и так. Во всем есть промысел Божий. Когда надо будет – будет и микрофон, и сцена, и в нужное время будет сказано нужное слово нужным человеком. Все происходит так, как и должно происходить.

Спасибо вам за строку: «Гори, Донецк неопалимый!» Спасибо за вашу позицию. Спасибо, что вы (как это ни грубо прозвучит) в нашем лагере. Извините, что я так говорю, но это тоже важно. Тяжело переживаешь, когда хорошие, дорогие, любимые, мыслящие тростники убывают куда-то в западном направлении…

 

Ксения Першина. Это вообще один из главных стрессов…

 

Д.Т. Моя хорошая знакомая выразила соболезнование по поводу смерти Немцова и написала, что это надежда России. Я в соцсетях не присутствую, поэтому не могу отреагировать, но хочется сказать: ну объясни мне, дураку, я честно хочу понять, почему Немцов – надежда России? Я не фанат Путина, но сказать, что Немцов – надежда России… Вы меня простите, но на Немцове кровь каждого ребенка донецкого и каждого донецкого ополченца…

 

Светлана Белоконь. Спасибо за красоту и простоту стихов. Они ложились на душу, но ужасало, что нам уже не режут слух слова «град», «смерч», «убежище». Ужасало то, что это уже не ужасает.

Моя личная боль – Киев, который оказался в заблуждении. Многие интеллектуалы лишились интеллекта. Это страшно – видеть, что может сделать телевизор с, казалось бы, думающим человеком.

 

Д.Т. Я не понимаю, почему киевский интеллектуал не может зайти на какой-то донецкий сайт и ознакомиться с другой точкой зрения. Если человек захочет скачать какую-то работу Ролана Барта, которой нет в библиотеке, он ее находит, но почему-то зайти на сайт, который представляет другую точку зрения, хотя бы просто ради интереса, они не хотят. В Донецке по поводу этой вненаходимости сложился анекдот. Шахтер звонит во Львов и спрашивает: «А где мои носки?» Ему отвечают: «Дорогой, а причем здесь мы?» А он говорит: «Вы же лучше нас знаете, что у нас происходит».

 

Ксения Першина. Недавно я читала интервью Софии Губайдулиной. Она живет в Германии, в каком-то маленьком поселке, возле леса, никуда не выходит, немецкий язык не особо понимает. В интервью она говорит о музыке, о себе и, в частности, комментирует нашу ситуацию. Она очень точно все говорит. Это настолько трезвая точность, которой я даже у политологов не встречала. Она говорит: «Почему Украина предоставила свою площадь для войны?» Я не встречала такой формулировки.

Это я к тому, что, с одной стороны, да, массмедиа большую роль играет, но, с другой стороны, играет и роль внутреннего камертона трезвость человека.

 

Анна Ревякина. Я опоздала и совсем не слышала стихов, но я пришла подготовленная – вчера я познакомилась с вашими текстами. Они в тренде. Это я как экономист говорю. Они очень ожидаемы. Есть какие-то ноты узнавания – то, что и я переживаю. Даже не то, что я чувствую, а то, что я формулирую. У вас есть текст про снег, выпавший вместо манны небесной, – он корреспондируется с моим текстом: «В этом городе ждали манну, а пошел просто первый снег». Это, видимо, какое-то массовое бессознательное.

Когда вы отвечали на вопросы, ничто меня не цепляло, до того момента, как А.А. задал вопрос о любви к врагам. И тут я поняла, что во мне света больше, чем у вас. Это было мимолетное ощущение. Это было зрение момента. Когда говорят плохо о Донецке, у меня не возникает никаких мстительных процессов внутренних. Мне не хочется отвечать пощечиной на пощечину.  Во мне не говорит идеология второй щеки – мне просто хочется подойти и объяснить. Во мне нет чувства ненависти. Возможно, это потому, что я мало соприкасалась с реальностью, которая нас преследовала: я не видела слишком близко пустые глазницы, дома без крыш, жизнь наперекосяк, вывернутые тела людей…

Спасибо, я тоже рада, что в Донецке есть авторы.

 

Игорь Шарбер. Я впервые услышал ваши стихи. И не пожалел об этом. Стихи мне понравились, написаны хорошим, приятным для меня русским языком. Употребление современных словечек очень к месту.

Теперь что касается врагов. Вы меня хоть застрелите – я не могу любить врага. Я врага ненавижу. Тут же так: или он меня, или я его. Откуда любовь? Любовь и уважение могут быть к сопернику, но к врагу – извините, нет.

Теперь о Киеве. По-моему, это город непуганых Моисеев. Куда они ведут этот остаток Украины – они сами не могут разобраться. И быть с ними едиными – для меня это на сегодняшний момент неприемлемо.

 

Владислав Русанов. Когда я узнал, что будет выступать духовное лицо, я немножечко насторожился. Но когда я услышал стихи, то понял: это стихи действительно гражданина и патриота. Возможно, мы вместе еще поработаем над парадигмой культурного поля Донбасса.

 

Александр Чушков. Ксения сказала, что ей слово «Текстильщик» не режет слух, а мне почему-то резануло… А так, в целом, стихи довольно ровные, мало зацепили меня.

Вот тут жалобы прозвучали, что голос Донецка не слышен. Да у нас же есть все инструменты, чтобы поэтический голос Донецка был услышан всем русским миром…

 

Сергей Шаталов. Ты совершенно неправ. Абсолютно неправ.  По очень простой причине: чтобы тебя услышали, нужна огромная, колоссальная работа. Энергетическая, мощная. А просто выйти и что-то сказать – в этой какофонии вообще никто никого не услышит.

 

А. Чушков. Я ж то же самое хотел сказать. Дело-то в нас. У нас есть все инструменты в руках, надо просто работать.

 

С. Шаталов. Просто работать не получится… Представь: наступает Новый год. Выступает Алла Борисовна, Леонтьев… И у людей складывается впечатление, что это наше всё! Больше, кроме них, никого нет. Потом выясняется, что такие замечательные артисты, как Алла Борисовна, доплачивают главному редактору: а вдруг кто-то появится более замечательный? Надо не просто его прогнать, а сказать: «Понимаешь, дружище, ты не в формате». Что это такое – никто не знает. Необъяснимая вещь. Но таких, которые не в формате, — огро-омное количество.

Или ты приходишь к какому-то партийному деятелю и начинаешь говорить, какой ты хочешь снять фильм о Донбассе. Он тебе: «Класс! Блеск! Идея замечательная!» И на этом все заканчивается. Потом выясняется, что, оказывается, ты не с тем говорил. А с кем надо «с тем»?! А потом тебе говорят, что выборы грядут. «Вот мы победим – все будет класс!» И они побеждают – и опять ничего. Потому что нет главного – высшего над всем этим: духовного понимания этого края.

 

А. Ревякина. Товарищи, разделяйте политическое и поэтическое! Это лозунг сегодняшних дней.

 

Жена поэта. Я хочу поблагодарить всех, кто говорил о стихах не с политической, а с поэтической точки зрения. Потому что когда находишься внутри творческого процесса, то способность объективно оценивать теряется…

 

А.К. Спасибо всем, кто пришел. Сегодня состоялся очень важный разговор – в том числе и для тех, кто не смог прийти. Прозвучали не просто стихи.  Это не переложение в стихотворную форму того, чем наполнено наше жизненное и информационное пространство, это очень важный для всех нас духовный опыт.

Конечно, непривычно, когда поэт приходит в рясе. Священнослужитель, как и врач, должен находиться над схваткой и помогать всем, кто нуждается в помощи, независимо от их взглядов. А вот к чему призван поэт? Вдохновлять на бой? – но не будет ли это снижением и унижением его миссии?  Смотреть на битву с некоторой духовной высоты? – но не обернется ли это возвышение над окопной правдой какой-то большой неправдой?

Вопросов много, но не нужно поддаваться на ложный выбор, к которому нас побуждают. Когда нас спрашивают, кого мы больше любим, маму или папу, на такие вопросы лучше не отвечать. Но когда возникает вопрос, где добро или где зло, надо не мудрствовать и не отмалчиваться, а искать конкретные ответы.  И в таких вопросах очень важен духовный опыт тех людей, которые тонко чувствуют и глубоко понимают суть происходящего.

Стихи, которые мы слышали, не только содержат ответы на многие насущные вопросы, но и представляют их художественные обоснования: наши донецкие реалии пронизаны библейскими смыслами и культурными аллюзиями. Такой ракурс рассмотрения кажется естественным, предопределенным самой ситуацией, в какой мы оказались. Но тут поэта подстерегает опасность. Чем интереснее найденный ракурс, чем продуктивнее освоенный прием, тем больше рисков, что творчество прекратится. Оно может превратиться в наполнение готовых форм готовым содержанием. Это уже будет не чудотворство, а процесс производства.

Сейчас к нам, живущим и пишущим в Донецке, особое внимание. Это большая ответственность и большое искушение. Как не обмануть ожиданий, но при этом и не потакать им?  Не хотелось бы, чтобы мы воспринимались как тренд.

 

Д.Т. Спасибо, я услышал точные слова. Мне приятно было среди единомышленников, и, наверное, трудно найти, с чем бы я не согласился.

Скажу пару слов насчет «Твиттера» и всего остального. Это не для спора, а для понимания. Дело в том, что меня поразило, насколько эта война вовлечена в социальные сети. Война идет активно в самой сети. Поэтому такие реалии появляются в стихах.

Абсолютно согласен с тем, что у вас света больше, чем у меня. У меня света никакого внутри нету – у меня внутри идет борьба и война…

Я понимаю, что остановить это дело можно при одном условии – только пониманием. Пока не будет понимания, будет идти война. Понимания я не вижу. А любовь без понимания не существует. Поэтому, будучи служителем церкви, я должен жить в мире, реальном, трезвенном, т.е. в том, который есть. И я прекрасно понимаю, что в этом мире кому-то удалось подняться, как Серафиму Саровскому. Я не Серафим Саровский, подняться над этим я не могу, поэтому я в этом соучаствую, и не только потому, что кто-то погиб из близких мне людей, и не потому, что я сам был под обстрелом, а просто потому, что я все лето видел ополчение и понимал: вот идут люди, которые умирают за мои убеждения. И мне было стыдно смотреть в глаза ополченцам, которых я видел каждый день во дворе, в магазине или где-то еще.

При этом я сторонник единой Украины. Но не такой, как сейчас. Украины, которая никогда не скажет слова против России. Украины, которая вспомнит слово «Великая Отечественная война». Украины, которая просто очнется от этого зомбирования, от этого психоза. Украина, которая сможет покаяться.

Что такое покаяние? Изменение ума. Вот когда Украина сможет покаяться, измениться и осознать, что мы натворили, почему мы ради чужих идей уничтожили все свое, и почему американец – друг украинцу, а русский – враг…Почему ради подчинения американцам украинец стреляет в украинца? Как такое может быть?! Это сон, дурной сон или дурная фантастика.

Очень точно А.А. сказал, что это действительно опасно, если мы начнем торговать своими чувствами. Я тоже понимаю, что художественное может стать на поток – такими кошечками фарфоровыми, которые можно купить в магазине. Сейчас мы похожи немножко на обезьянок, на которых смотрят, как их убивают, и умиляются, что они при этом стихи пишут.

Я всех благодарю за то, что меня выслушали, за вашу доброту, за то, что ваше присутствие спасает город. Мне кажется, это очень важно, когда люди занимаются своим делом: преподают в университете, ремонтируют краны, убирают город от мусора… То, что люди здесь живут, защищает город – так же, как защищает его ополчение….

К сожалению, в этот раз меньше говорили о стихах, но такой разговор вызвали, думаю, сами стихи…

 

 

Дмитрий ТРИБУШНЫЙ:

Стихи 2014-2015 гг.

 

***

Дождик должен приземлиться,

Где, не знает сам.

Валаамовой ослице

Снится Валаам.

 

В тесном небе друг за другом

Бегают стрижи.

Бродит песня по округе

В поисках души.

 

Ничего не будет боле.

Спи, моя страна.

Ветер вырвался на волю.

Так ему и на.

 

***

В два начинается бессонница.

В двенадцать – ложь.

А ты приходишь, беспардонница,

Когда не ждешь.

 

Уйдет февраль – печаль останется,

А ты, как тать,

Бредешь за нами, бесприданница,

Чтобы отнять.

 

За нас на небе бьется конница.

За нами Брест.

А ты над нами, беспризорница,

Поставишь крест.

 

 

***

Вспорхнул февраль и был таков,

А с ним остались

Пять неотвеченных стихов.

Какая жалость!

 

Не нужно критикам в тетрадь

Писать про слякоть.

Не нужно больше доставать.

Не нужно плакать.

 

Не нужно жизнь брать взаймы,

Просить отсрочку

Ни у земли, ни у зимы.

Не нужно. Точка.

 

***

Храни, Господь, беспутных птах,

С Небес не упусти.

Храни в присутственных местах,

С восьми и до пяти.

 

Храни, Господь, своих пичуг

На торжищах и за.

Прошу, не выпускай из рук,

Не закрывай глаза!

 

Храни троллейбус номер сто,

Забывший про откос.

Тот, где не думает никто

О гибели всерьез.

 

Коль город стал передовой,

Храни передовых!

Пусть вечно ангел-часовой

Заботится о них!

 

***

Як умру, то поховайте.

Большего не надо.

Спрячьте тело под асфальтом

От дождя и «градов».

 

Поминальною свечою

Догорит высотка.

Будет виться надо мною

Черный беспилотник.

 

Будут «грады», будут «буки»

Мерно править тризну.

И хохлы в чужие руки

Отдадут отчизну.

 

***

Гори-гори, Донецк бумажный.

Былое – дым.

Кому слепой заплатит дважды

За Крым и Рим?

 

Труби в промышленные трубы,

Столица роз.

Оставьте место на Ютубе

Для наших слез.

 

***

1.

У солдата выходной.

Пуговицы в ряд.

Это значит, что родной

Город не бомбят.

 

Это значит, что война

Кончилась для нас,

Даже если тишина

Длится целый час.

 

2.

Тихо в омуте и в городе –

У солдата выходной.

Из убежищ вышли голуби

За бесплатной тишиной.

 

От Луны осталась рваная,

Неприкаянная часть.

И в нее орда незваная

Умудряется попасть.

 

Спит стрелок в далеком ельнике

В серебристой лунной мгле.

«Доживем до понедельника» —

Пишет дочка на стекле.

 

***

Тише, тише – ты на самой крыше.

Ангелы не плачут – тихий час.

Опустись пониже и услышишь,

Как земля вращается без нас.

 

Высоко забрались дезертиры,

Люди, превратившиеся в дым.

Стыдно первым уходить из мира.

Стыдно задержавшимся живым.

 

***

Над городом гуманитарный снег.

Патрульный ветер в подворотнях свищет.

«Убежище» — читает человек

На школе, превращенной в пепелище.

 

У всякой твари есть своя нора.

Сын человечий может жить в воронке.

Артиллеристы с самого утра

Друг другу посылают похоронки.

 

Еще один обстрел – и Новый год.

Украсим елку льдом и стекловатой.

И Дед Мороз, наверное, придет

На праздничные игры с автоматом.

 

***

Звони, Донбасс обетованный,

На самый верх.

Пророки обещали манну,

А выпал снег.

 

Мужайся, город непорочный,

Где каждый дом

Проверен «градами» на прочность,

Крещен огнем.

 

На час открыли херувимы

Ворота в рай.

Гори, Донецк неопалимый,

И не сгорай.

 

***

На стадионах беззаботных,

На блокпостах

Корми, Донецк, своею плотью

Железных птах.

 

Корми случайные снаряды,

Прицельный «град».

Корми Смолянкой и Горсадом.

Пускай летят.

 

Не отступаем, не сдаемся

В кромешной мгле.

Черкни в «контакте» «остаемся»

Большой Земле.

 

***

За сотни бед от Рима или Праги

По улицам гуляет красный смех.

Коты, клесты и прочие дворняги

Высматривают Ноя и ковчег.

 

Стоят березы в желтом камуфляже,

И в ватники укутаны дома.

Четвертый водоем берет под стражу

Бунтующая русская зима.

 

Знакомые из горнего чертога

Передают послания живым,

Но дал обет молчания пред Богом

Дежурный по Донецку херувим.

 

СТИХИ О СХОЖДЕНИИ ВО АД

 

Легко вернуться на Итаку,

Пройти сквозь ад.

Не все записанные знаки

В огне сгорят.

 

Но как спасаться могиканам,

Когда их дом

Огнем зализывает раны,

Чужим огнем?

 

Врачи, уборщицы, шоферы

Добыли жизнь,

Спустившись ниже, чем шахтеры,

На самый низ.

 

По небу спутники и звезды

Несет амор,

А мы гуманитарный воздух

Крадем, как вор.

 

И Тот, Кто сочиняет жизни,

Когда воскрес,

Оставил горнюю отчизну.

Остался здесь.

 

СТИХИ О НЕИЗВЕСТНОМ СОЛДАТЕ

 

Перед тем как проститься, успеть бы кому рассказать,

Как клянет матерщинник уплывшую с катером сеть,

Как грозит кому-то на дальнем погосте гроза,

Как цикады в засаде пытаются слаженно петь.

 

Как учитель идет на охоту с огромным сачком

А над ним потешаются вороны и мотыльки.

Но тридцатая осень падает в небо ничком

И бездомная память развяжет ее узелки.

 

***

Есть повести печальнее на свете.

Когда бы в ДНР воскрес Шекспир,

Он рассказал бы Твиттеру о гетто,

В которое попал шахтерский мир.

 

Узнали бы Канзас и Аризона

Страну, куда не ходят поезда,

Где сталкеры ведут людей из зоны

За пенсией в чужие города.

 

А может быть и сам Шекспир не сможет

Связать времен разорванную нить.

Ведь что бы ни ответил Гамлет, все же

Решают «грады» быть или не быть.

 

***

Идет ко дну страна-самоубийца.

Уже зима. У православных пост.

В глухой столице Ирод веселится,

Задумывая новый холокост.

 

Сожжем мосты. Замрут автовокзалы.

Испепелим и детский сад, и храм.

А дети…Дети будут жить в подвале

И выходить под бомбы по часам.

 

***

На окраине сходят в ад.

Драмтеатр играет в сад.

На Текстильщике «смерч».

В соборе полиелей.

 

Привечает голодный «град»

Ополчение дошколят.

То, что нас убивает,

Делает нас сильней.

 

***

Двухсотый день зимы. Мороз и артналет.

Сегодня принимает Пролетарка.

И сквозь огонь и лед счастливый звездочет

Несет в вертеп пакет с гуманитаркой.

 

Открылся райский сад для кошек и детей.

Над городом сгустились беспилоты.

Какой донецкий марш (послушай, Амадей)

Разучивают в парке минометы…

 

***

Спи, бесполезный гений.

Все в мире ерунда.

Пускай тебя заменит

Дежурная звезда.

 

Пускай другие звезды

Запляшут невпопад.

Все в мире несерьезно-

Светила говорят.

 

Спят Пастернак и Ницше,

Ван Гог и Геродот.

И, кажется, Всевышний

Включил автопилот.

 

***

Разруха кочевая

Штурмует города,

И беженцы из рая

Уходят навсегда.

 

Бредут былые боги

Куда-то на закат.

Хрущевки вдоль дороги,

Как факелы стоят.

 

На гнойном пепелище

У мира на виду

Рождается Всевышний

В пятнадцатом году.

 

ЗОНГИ В ЗОНЕ ОЗОНА. Песни и позиция Владимира Скобцова (18.XII.2014)

ЗОНГИ В ЗОНЕ ОЗОНА

Песни и позиция Владимира Скобцова

 

Донецк

18 декабря 2014 года

 

Русь прекрасная,

Русь крещёная,

Зона красная,

Зона чёрная…

(В. Скобцов)

 

Зонг – сатирическая песенка на злободневную тему, исполняющаяся в современных музыкальных спектаклях и представлениях.

(Толковый словарь Ефремовой).

 

Озон – газ, особая форма кислорода, содержащая в молекуле три атома (вместо обычных двух атомов), образующаяся в воздухе во время грозы и обладающая сильным окислительным и обеззараживающим свойством.

(Толковый словарь Ушакова).

 

А.К. Здравствуйте, друзья! Сегодня у нас снова праздник. Вначале к нам пришел Дед Мороз Шаталов, потом – Снегурочка Ревякина, а кто пришел на этот раз – нам предстоит узнать.

Это человек с разнообразными талантами: поэт, писатель, художник, йог… Как видите, он пришел с гитарой. А есть такая военно-театральная примета: если в начале спектакля появляется гитара, то это значит, что она должна выстрелить. Посмотрим.

Простите, сейчас я выскажу одну тривиальную мысль: творческий человек определяется по тому, какие у него таланты и насколько они реализованы. Я вынужден об этом напоминать, потому что нынче принято судить автора по тому, какую позицию он занимает.

Что такое позиция? При обстреле города кого-то отбросило взрывной волной – и теперь его позиция там, где он находится. А кто-то оказался под обломками – у него другая позиция. А кто-то успел укрыться и выжидает, что когда все закончится…  Позиция – это не только выбор, но и судьба.

Главное – на своем месте оставаться человеком: думающим, чувствующим и совершающим поступки.  Нет, этого мало: адекватно думающим, адекватно чувствующим и совершающим адекватные поступки.

Какова позиция Владимира Скобцова – станет ясно после первых аккордов. Скажу лишь, о чем он, наверное, не скажет: недавно наш гость выступил в госпитале перед ранеными бойцами.  А поскольку мы тоже немного раненые и контуженые, то сегодня он пришел к нам.

 

 

Первое отделение.

 

Владимир Скобцов. У меня есть несколько песен, написанных в этом году. Вообще, когда сейчас ставишь дату под текстом, получается торговая марка: «Донецк, 2014-й год»…

 

ТАНГО 2014-ГО ГОДА

 

В начале слово,

В конце расстрелы,

Пророку снова

Заводят дело.

 

Майдан безгрешен,

Но брошен камень,

Майдан кромешен,

Где брат твой, Каин?..

……………………………..

 

Познакомились мы с Кораблевым на каком-то бардовском фестивале. Я знал, что он специалист по Булгакову, а Булгаков – мой любимый писатель. Я показал ему тогда зонги к «Мастеру и Маргарите». Несколько из них я покажу сейчас вам.

 

ПОНТИЙ ПИЛАТ

 

В белом плаще с кровавым подбоем 

Понтий Пилат, золотое копье, 

Близится туча, пришедшая с моря, 

И над Голгофой кружит воронье…

……………………………………..

 

ПЕСЕНКА ИУДЫ

 

Хватит болтать о высокой идее,

Чтоб оправдать неустройство свое,

Самый толковый народ в Иудее

Те, кто за деньги способны на все…

…………………………………………..

 

МАСТЕР

 

Как, скажите, уйти от судьбы,

Если свет Вифлеемской звезды

Вам строку на бумагу кладёт

И диктует всю ночь напролёт?..

……………………………………..

 

СЕАНС ЧЁРНОЙ МАГИИ

 

Не на балет классический,

Не в цирк, где звери — львы,

А на сеанс магический

Собралось пол-Москвы…

 

…………………………….

 

Вот так мы незаметно перешли к тому, что происходит у нас на родине. По манере исполнения вы вполне могли догадаться, кто мой любимый бард. Вот парафраз на песню Владимира Семеновича Высоцкого:

 

РОССИЙСКИЙ ТУРИСТ

 

Опасаясь контрразведки, избегая жизни светской, 

Под гуцульским псевдонимом «Вуйко Митич Правосек», 

В «балаклаве» и в перчатках — чтоб не делать отпечатков, -

Жил в гостинице донецкой пророссийский человек…

………………………………………………………………….

 

Когда все это закрутилось, я сразу понял, что разваливается страна. Я же историк по образованию. Мир разделился на людей и нелюдей. Интеллигенция теперь либо либеральная, либо…

Когда убивают детей, нужно засунуть свои политические взгляды в известное место и помогать слабым. Это моя позиция.

 

НОЯБРЬСКИЙ ВАЛЬС

 

Из застуженных губ

В медь простуженных труб

То ли вальс, то ли марш

На холодном ветру.

 

То ли смех, то ли плач

И на чёрном кумач,

И не слышит себя

Полупьяный трубач…

………………………….

 

Нормальные стихи должны появляться чуть раньше событий, это же не журналистика…

 

ПАМЯТИ ВСЕХ

 

Русь прекрасная,

Русь крещёная,

Зона красная,

Зона чёрная…

………………….

 

Понятно, что у тех, кто пишет, не все с головой в порядке.  Я видел не то, что видели ограбленные бизнесмены. Все начиналось с русского языка. Мое мнение (сугубо личное – я не претендую на истину в последней инстанции) следующее: «В начале было слово». В том смысле, что сознание определяет бытие, а не наоборот, как нас обманывали большевики. А у Бродского формулировка звучит так: «Бог есть язык». Потому и существует поэзия.

Что сделали с Украиной? Хотите лишить народ будущего – сделайте ксенофобию национальной политикой. И еще нужно стереть память. Ну, немножко почистить…

Поэтому к русскому языку у меня достаточно трепетное отношение.

 

ПРОЩАНИЕ СЛАВЯНКИ

 

Прощай – прости, прости – прощай,

И дом родной, и отчий край!

Из жизни прежней навсегда

На фронт уходят поезда.

 

Прощай – прости, прости – прощай,

Чему не быть, не обещай,

О том, что было, не грусти,

Прости – прощай, прощай – прости…

 

Походный марш труби, трубач!

Не плачь, любимая, не плачь.

Пусть обойдёт тебя беда,

Ты только жди меня всегда.

 

Прощай – прости, прости – прощай,

Примет плохих не примечай

И свет в окошке не гаси,

Прости – прощай, прощай – прости.

 

В каком бою, в каком краю

Сложу я голову свою,

Где ждут нас крест или звезда

И шаг последний в никуда?

 

Прощай – прости, прости – прощай,

Смерть как положено, встречай,

Не верь, не бойся, не проси,

Прости – прощай, прощай – прости!

 

Судьба присягой нам дана,

Судьба теперь у нас одна:

Мы офицеры, господа,

Мы обрусели навсегда.

 

Второе отделение.

 

В.С. Обкусывать щиколотки мне не надо. Обсуждать мои умственные и вокальные способности – тоже. Я об этом сам знаю очень хорошо. Тем более, как сказал Стрелков, сила современной поэзии – не в метафорах, а в огневой поддержке.

А.К. И все-таки не будем ломать формат. Я вижу, есть вопросы.

 

- А в последней песне мелодия откуда? (К. Першина).

— Это обработанное «Прощание славянки».

- Знаете, я эту мелодию слышала у Хвостенко. В «Чайнике вина»…

— Не слышал.

- Скажите, среди ваших кумиров нет Олега Митяева? (С. Белоконь).

— Нет. Митяева не держим… Говорят, что он неплохой поэт. Но говорят не все. Нет, это не мой автор.

- А ты собираешься издать альбом своих военных песен? Я имею в виду не пиф-паф, а сегодняшнюю ситуацию (С. Дегтярчук).

— Надо. Это долг любого пишущего. Но я не хочу, чтобы это была публицистика. Стих должен настояться.

Увы, это коснулось всех нас. Я не знал, что я такой патриот – спасибо Майдану. Я могу на ощупь пройти по Донецку – я здесь родился и вырос, здесь похоронены мои прадеды.

Мы никогда не делились на национальности. Но сейчас, я считаю, мы отдельный этнос на основе русской культуры.

- Как вы понимаете миссию барда? (О. Миннуллин).

— Барды в свое время стояли выше королей и священников – в Скандинавии («бард» — скандинавское слово). Бард мог проклясть, а мог воспеть, и тогда пруха была или наоборот. Он писал сатирические куплеты – и тогда хреново икалось королям и прочим, поэтому боялись и уважали…

- А сегодня?

— Сегодня это форма существования поэзии. Уберите из бардовской песни поэзию – ничего не останется. Музыка – это ритм, гармония и мелодия. Они заложены в стихе изначально.  А стихи, на мой взгляд, должны быть просты и лаконичны, аккомпанемент – минимален…

- А чем вам запал в душу Высоцкий? (В. Бурдюкова).

— Я на нем вырос. Он гениальный поэт. Это слова Бродского, между прочим. Со смертью Высоцкого русский язык понес колоссальную потерю, невосполнимую – так сказал Бродский.

- Но Бродский сожалел, что Высоцкий исполняет свои стихи под музыку. И категорически возражал, чтобы и его стихи исполнялись. Как вы думаете, сама поэзия может сопротивляться музыкальной форме? (К. Першина).

— Это старая фишка. Когда страна находится на невысокой ступени развития, то устная форма доминирует над издательской.

- Все знают, что Бродский этого не хотел, тем не менее, его исполняют…

— А Мирзаян исполнил, и Бродский не сказал спасибо. Хотя мне очень нравится, как Мирзаян это сделал. Естественно, Бродский слышал. Но он не сказал: «Хорошо». Хотя, по-моему, очень хорошо.

- Я знаю точно, что сказал Бродский Мирзаяну. «То, что вы делаете, — говно». Это мне сам Мирзаян сказал (С. Дегтярчук).

— Очень похоже на него… (Смеется.)

- Я все равно не отстану от вас со своим вопросом. Как вы думаете, почему Бродскому не нравилось, как его поют? (С. Першина).

— Потому что он другого склада поэт. Он академичен. Он петербуржец. У него все очень-очень – и тут на тебе… Но когда они встретились, Бродский за весь вечер не прочитал ни одного стихотворения, он просил Высоцкого спеть еще и еще, и еще… И тот был счастлив. Непризнанный Высоцкий получил признание от Бродского. Но какая же это музыка? Это ритм…

Из бардов самый поющий – может быть, Окуджава. Это грузинская традиция – он действительно пел. А в основном это мелодекламация. Если стих слабый или куда-то ушел – мне неинтересно.

А пробивает из современных – Михаил Щербаков. Рекомендую. Я считаю, это гениальный поэт. Но он звучит хорошо под какую-нибудь фанеру, не под гитару.

- Как вы относитесь к фильму «Спасибо, что живой»? (С. Белоконь).

— Мне гораздо интереснее то, что говорят о Высоцком те, кто его любил: Марина Влади, друзья… Когда любят, тогда больше правды.

- Кто ваш любимый герой в «Мастере и Маргарите»? Кот Бегемот? (Д. Гатаулина).

— Скорее, Воланд. И Пилат, конечно. Михаил Афанасьевич настолько был в теме… Но не только потому, что был из семьи священника. Иногда такое бывает у нас в литературе русской: автор заходит и заглядывает за край, а потом рассказывает о том, что он видел. Я спрашивал маму (она у меня психиатр), и сейчас спрашиваю у хороших специалистов, можно ли с морфия соскочить. Отвечают: нет. Наркотик как действует: если петеушник зашел – он обнулился, а когда заходит туда человек качественный, то он видит. Булгаков после морфия написал «Мастера». А Высоцкий написал «Райские яблоки»…

 

Третье отделение.

 

В.С. Я уже приходил как-то на «Кораблевник». Написал зонги к «Мастеру», показал Кораблеву, и он говорит: «Приходи». И я пришел. А меня давай за щиколотки кусать: мол, да что это… Я не ожидал такого, ответил в свойственной мне манере. Хорошо, что без мордобоя обошлось. Сейчас это мой второй визит.

А.К. Испугались? (Смех.)

В.С. Давайте лучше я вам песню спою – и мы сохраним прекрасные отношения, я вас уверяю!.. (Смеется.)

А.К. Песня будет в конце. А вот какую песню захочется спеть – станет ясно после обсуждения.

 

Иван Ревяков. Ну что я могу сказать… С Владимиром мы знакомы давно, еще с 2000 года, когда готовился сборник «Enter» — книга донецкой прозы, где мы были опубликованы. Но более тесное знакомство произошло в этом году, когда мне сломали ногу…

А.К. Хорошо, что больше никто не будет рассказывать, насколько близко он знаком с автором… (Смех.)

Сергей Шаталов. Хочу заверить как свидетель, что Володины зонги к «Мастеру Маргарите» не конъюнктурны: они были написаны задолго до нынешних событий…

Светлана Белоконь. Понравились обе стороны вашего творчества – и лирика, и политика. Но в душе вы все-таки лирик…

Динара Гатаулина. Сложно оформить свое мнение, когда попадаешь под обаяние исполнения. Оно одновременно и эмоциональное, и без надрыва. Слушать легко. И очень много точных фраз…

Екатерина Акулич. Мне тоже понравилась манера исполнения. Местами – резко, но в целом – четко и точно…

Олег Миннуллин. Сразу скажу, что вы мне интересны как автор. А критика может быть разная, в том числе и в отношении авторской песни как явления. Но сейчас я хочу сказать только хорошее. Скажу так: ваша жизнерадостная сторона творчества, с юмором и остроумием, где меньше тенденциозности, политики и пророческого перста, мне понравилась больше.

Ксения Першина. Автор просил не говорить о его творчестве… В принципе, я и не собиралась…

А.К. Да он пошутил…

В.С. Не-не-не… (Смех.)

К.П. Вообще, когда появляется гитара, всегда на нее реагируешь тепло. Но, тем не менее, слушая вас, Олег думал о бардовской песне, и я тоже о ней думала и не могу не сказать об этом явлении. Это – не мое. (Тут я наступила на грабли «отцы и дети», на которые обычно не наступаю.) Все, что было до рок-н-ролла, это все не мое. Это, мне кажется, отживший этап.

Я объясню, почему. Дело даже не в том, что этот жанр ориентирован на прямое и простое слово. Дело в том, что он – повествовательный, всегда можно сказать, о чем. Я заметила, что бардовская песня делится на тематические блоки: блок о походных делах, блок о войне… и вот выяснилось, что есть блок о Булгакове… И эта тематичность ведет автора – не язык. Да, автор работает с языком – подбирает эпитеты, ищет простое и точное выражение, но в самом языке он какой-то… не то чтобы результативный…

О.М. Формульный.

К.П. Ну да, формульный. И поэтому язык, как правило, не позволяет поэту выйти за пределы себя, подняться над собой.

В.С. Вы полностью повторили статью в газете «Советская Россия», которая критиковала бардов в свое время. (Смех.) И знаете, в качестве примера, в силу своей некомпетентности, они взяли песню Кукина, которая как раз полностью разбивает ваш тезис. Вы просто не знаете, о чем говорите. Вы просто не знаете материала.

К.П. Возможно…

В.С.    Потянуло, потянуло

Холодком осенних писем.

И в тайге гремящий выстрел

Ранил птицу и меня…

Вот вам – абсолютно без тематики. Авторская песня – гораздо шире. Гомер ведь тоже под гусли боянил…

К.П. У меня претензии не к гуслям.

В.С. А я вам не про гусли говорю. (Смех.) Это критики придумали жанры. И теперь, когда мы пытаемся, для простоты (собственного понимания), обозначить, про что мы поем, это нас немножечко упрощает. Я не сторонник авторской песни. Я вообще ее ненавижу, по большому счету. Но есть несколько личностей, которые мне глубоко интересны.

К.П. Но отрицать, что бардовская песня делится на тематические разряды, нельзя.

В.С. Я к бардовской песне не имею отношения.

К.П. Тогда я продолжу, с вашего позволения. Я не считаю бардовской песней все, что исполняется под гитару. Есть много любимых мной исполнителей, которые поют простые песни под гитару или баян. Например, Игорь Растеряев. Баян в руки – и вперед, с самыми простыми словами. Я хочу только сказать, что этот жанр, который все-таки существует, действительно, не покрывает исполнителя, но он ограничивает поэта. Он очень сильно располагает к банальности.

В.С. Эта кажущаяся простота – не в силу умственной отсталости, а как трехдневная щетина при хорошем костюме. Визбор так писал. Он журналист по сути. Все его песни – песни-репортажи. Там намеренно шершавая рифма или совсем без нее. Вот как если бы он дал микрофон работяге, и работяга бы наживую рассказал о себе. Эта кажущаяся простота вызвала целую лавину фестивалей. Я думаю, он сам такого не ожидал. Но сейчас мы говорим обо мне…

К.П. Вы же просили не говорить о вас…

С.Ш. Ксюша, ты обращаешь внимание на понятийный ряд песни: мы ее понимаем постольку, поскольку она нам доступна через слова. Но музыка здесь выступает и как слова. Убираешь музыку – туфта остается. Это же единое целое.

К.П. Хорошо. Вот я читаю стихотворение Владимира Скобцова о душе красной и душе черной. И оцениваю его как стих хороший. Не гениальный, но хороший. А вот вы берете гитару и исполняете его…

В.С. …и режет слух.

К.П. Не режет – просто интонации повторяющиеся, банальные. Я слышала эти интонации сто раз. А когда я читала ваш стих, то интонировала его по-другому…

В.С.    О вкусах не спорят: есть тысяча мнений –

Я этот закон на себе испытал, —

И даже Эйнштейн, физический гений,

Что все относительно, всем доказал.

Да, это авторские интонации.

К.П. Они общие у вас.

О.М. Они формальные. Сам формат предполагает некоторые клише, шаблоны…

В.С. Но я бы все равно читал по-своему, понимаете?

С.Ш. А помните, как Вознесенский читал стихи? А Белла Ахмадулина? Как вьюга, с подвыванием. Они читали внутренний стих. Вместо гитары эту музыкальность внутреннюю пытались передать. А когда читаешь глазами – читаешь совершенно другое.

Виктория Бурдюкова. Мне понравилось, интересно.

Максим. Актуальные песни. Есть о чем задуматься. А музыка – это второстепенно.

В.С. Спасибо. Вот так. (Смех.)

Александр Чушков. Я был на том выступлении, когда автор к нам в первый раз пришел. Я и тогда, помнится, сказал, что Булгаков – это Боян, а сейчас Боян стал на десять лет бородатее. Сколько уже об этом сказано – что тут еще добавишь… Но, отвечая на вопрос, автор неожиданно затронул тему выхода в тот мир. Ну, Булгаков неправильно делал, с помощью морфия ходил, нельзя этого делать.

А.К. Вы знаете другие пути?

А.Ч. Я сейчас над этим работаю.

В.С. Не судите, и не судимы будете.

А.Ч. А песни… Да, банальные, ничего нового… Автор уже тысячу раз выразил свою позицию. Да и бесполезно что-то говорить человеку, если он заявляет, что все в мире относительно. Ну не доказывал этого Эйнштейн, он совсем о другом…

В.С. Я процитировал Высоцкого.

А.Ч. Но при всей банальности его песен, он сделал то, что должен был сделать. Он соединил «Прощание славянки» и «Белла, чао!» (гимн партизан всего мира). Вот это меня восхитило.

А.К. Но тут говорили, что это сделал Хвостенко… (Смех.)

Сергей Дегтярчук. Когда у человека в руках только молоток, то для него все проблемы кажутся гвоздями. Мне интересно было наблюдать, как человек попал в среду людей, у которых в руках только филология и больше ничего. Забавно.

Александр Горбов. У меня много знакомых музыкантов, в том числе московских и питерских, с некоторыми я дружен. И мне очень стыдно, что я не знаю донецких исполнителей. Теперь я познакомился с творчеством Володи Скобцова. Как на мой взгляд, это очень интересный автор. Спасибо за доставленное удовольствие.

А.К. Когда мы говорим о новой донецкой литературе, то понимаем, что ее основу составляют донецкие филологи. Это и Хаткина, и Рафеенко, и Завязкин, и Шаталов, и Сокрута, и многие другие. Но есть среди донецких литераторов и группа историков: Монастыренко, Стяжкина, Губарев, Козловский…

В.С. Не к ночи будь упомянуты…

А.К. Но почему? Почему Скобцов так реагирует на них? Почему стоит поодаль от своих коллег? Можно ответить: потому что у него другая позиция. Но почему она у него другая? Они же историки, они смотрят на одни и те же факты. Они читают, как сейчас сказал Шаталов, один понятийный ряд.  Почему же видят разное? Может, Скобцов плохо учился?

В.С. Нет, я учился долго… лет семь… (Смех.)

А.К. Кажется, у меня есть одно объяснение, частное, не претендующее на окончательность. Причина, думается, в том, что у него, кроме профессоров истории, были и другие учителя – писатели-историки: Пушкин, Булгаков, Блок… Помните, герой Булгакова написал роман, будучи историком. Одно дело – знать факты, и совсем другое – увидеть их каким-то особым, внутренним зрением. Одно дело – слышать в революции завывание вьюги и чеканный понятийный ряд, и совсем другое – расслышать скрытую музыку. Поэтому я бы сказал, хотя Владимир, может быть, со мной и не согласится, что он наполовину филолог.

В.С. (задумчиво кивает.)

А.К. Честно говоря, я был удивлен, когда наши поэты-филологи, к тому же теоретики литературы, Ксения и Олег, стали высказывать упреки жанру. Жанр – понятие нейтральное, он не может быть ни плохим, ни хорошим. Ограничения – благо для поэта. Без ограничений ничего не получается. Вот почему так трудно писать верлибры, хотя кажется, что легко. Полная свобода – это открытый космос, где нет никакой опоры. Казалось бы, зачем свободному поэту загонять себя в какие-то границы? Тот же Бродский – «заражен нормальным классицизмом». Классицизм – самое жесткое направление. А за что Бродский признал поэтом Высоцкого? За точные рифмы!  Ограничения ограничивают малых поэтов, а для великих – это возможность проявить свою величину. На ограниченном пространстве явить целый мир.

О.М. Авторская песня – да, жанр, но и Высоцкий, и Визбор, и другие сильные авторы его как-то трансформируют…

А.К. Да это и не жанр, строго говоря, в авторской песне куча разных жанров… Но вы по филологической привычке слушаете только стихи, тогда как нужно воспринимать и оценивать все вместе: и стихи, и музыку, и исполнение, и манеру держаться…

О.М. Я высказался позитивно. Я лишь заметил, что автор, работая в этом жанре, только усложняет себе жизнь. Тот потенциал, который в нем чувствуется, и те реализации, которые не слишком регламентированы, мне кажется, у него лучше, чем то, что принято называть «авторской песней». Как интересней Высоцкий, чем авторская песня в целом, как интересней Визбор и Окуджава, так и здесь. Там, где есть стремление загнать себя в рамки, где авторская песня начинает диктовать штампы и шаблоны, вещь становится более уязвимой.

К.П. Возможно, я не вполне выразила свою мысль (потому что мы все время находились в диалоге… точнее, в дискуссии…). Я не хотела сказать, что авторская песня – это однозначно плохой жанр. Я хотела подвести к тому, что это жанр сложный, требовательный. Например, стихи для детей – тоже очень требовательный жанр. Только очень одаренный автор с ним справится. У всех остальных – 80% — не получается. Так же и в авторской песне.

А.К. И что это доказывает?

К.П. Сейчас поясню. Да, в каждом жанре есть вершины, но это не отменяет его как явление, со своими признаками. Да, жанр не может быть плохим, но он может быть устаревшим. И те же признаки могут воплотиться в другой модификации. Например, рэп: это тоже прямолинейное высказывание, тоже повествовательное, тоже часто злободневное, тоже тематически разделенное. Но те, кто не находится в определенном клишированном пространстве, находят новые слова, новые возможности выражения. Любое жанровое явление проходит определенные стадии, предполагает какое-то развитие…

В.С. Здесь, по-моему, была реализована очень знаковая вещь, когда Березин сбил вывеску на дверях и сказал: «Das ist fantastisch!» Стругацкие отдыхают. Союз писателей-террористов! Такого еще нигде не было. Вот это – вещь! Вот это – поворотное событие истории!.. Я перебиваю, да?

К.П. Нет. Уже нет.

В.С. (перебирая струны гитары). Дай Бог вам всем здоровья и ангела-хранителя, потому что время, конечно, тревожное. А событие – знаковое…

 

Мимо двух влюблённых тел

Звёзд полоскою

Ангел по небу летел

С папироскою.

 

Был во сне иль наяву

Поцелуй в уста,

Тихо падали в траву

Звёзды августа.

 

А наутро журавли

В неба просини

Плыли, словно корабли,

Дело к осени.

 

Как судьбе ни прекословь,

Всё начав с листа,

Запоздалая любовь –

Птица августа.

 

И под шербургский мотив,

Под смычок сверчка

Тот, кто любит, тот и жив,

Живы мы пока.

 

Чтоб, когда укроет нас

Пустота густа,

Пахли яблоками в Спас

Звёзды августа.

 

 

КУРАНТЫ ГОРОДА ДО. Анна Ревякина — городу и миру (11.XII.2014).

КУРАНТЫ ГОРОДА ДО

 Анна Ревякина представляет новую книгу

«Хроники города До. Безвременье» (Донецк, 2014)

 Донецк, 11 декабря 2014 года

 

А.К. Каких-нибудь два или три года назад, когда Анна Ревякина пришла к нам впервые, мы с удивлением всматривались в нее: кто она? с какой планеты?..  Но и сейчас, когда ее уже не нужно представлять донецкой читающей публике, мы продолжаем смотреть на нее с теми же вопросами…

 

  1. I. До + Ре

Анна Ревякина. Как только короба с книгами начали показывать дно, я решила провести презентацию этой книги, которая написана о Донецке, написана в Донецке и которая посвящена Донецку – городу, в котором я родилась, в котором живу по сей день и из которого не планирую уезжать. Эту книгу уже видели Крым, Киев, Одесса. И вот только сейчас – Донецк…

…Почему «город До»? Do – это первая нота. Полное название – Dominus, Господь. А моя фамилия – «Ревякина» — начинается со второй ноты: Re…

…Накануне перехода на зимнее время, осенью 2013 года, остановились главные куранты города Донецка – часы на главпочтамте. Когда-то давно, около 20 лет назад, они играли «Спят курганы темные…» Потом сломался механизм, который отвечает за музыкальное сопровождение. И вот теперь они окончательно сломались. И наступила эпоха безвременья.

Я надеюсь, что скоро она закончится. Более того, я думаю, что она уже заканчивается. А может быть, и закончилась – с выходом этой книги.

 

  1. II. Безвременье

- Как принимали книгу? (К. Першина).

— Люди плакали. В основном это были дончане, которые вынуждены скитаться. Это же книга о судьбе маленького человека, который попал в мясорубку. Она же не за тех и не за этих. Она – за того человека, который сидел под бомбежками… И это, безусловно, проекция моей жизни.

- Это ваша общественно-политическая реплика? (О. Миннуллин).

— Там вообще политики нет. Но есть гражданская позиция. В первой книге – я влюбленная поэтесса, во второй… не знаю, кто… а в этой книге – я поэт-гражданин. А иначе не может быть – я же не живу в лесу, я интегрирована в общество и очень остро реагирую на происходящее.

- Изменилась ли ваша гражданская позиция после выхода книги?

— С вопроса «Ты за кого?» начинается зверь в человеке. Не задавайте мне такой вопрос. Я – за свой город, я живу здесь, я работаю здесь, в Донецком национальном университете, который никуда не переехал.

- Я уточню. Если бы вы не издали книгу 23 июля, вы бы стали издавать ее сегодня?

— Да. Я считаю, что это хорошие тексты. Но, может, через год я буду думать иначе.

- Я не знаком с вашим творчеством, первый раз вас вижу и слышу… (А. Городеский).

— Я сегодня плохо выступила, ужасно читала…

- Я не о том. Я для того, чтобы сегодня прийти домой и как-то успокоить свою душу. Я хотел бы понять, где я был и что слышал. И чтобы сложить для себя ваш образ, я хочу задать один вопрос. Как вы думаете, если часы, которые остановились на почтамте, мы заведем, это может изменить ситуацию?

— Наверное, надо было раньше об этом думать. Маховик истории, если он запускается, потом трудно остановить.

- Нет, нет, я о другом. Подобное действие было бы оправдано?

— Я думаю, что в любом случае часы в доме чинить нужно.

- Вы будете чинить эти часы просто из-за того, что они стоят?

- Это магический акт! (С. Шаталов).  

— Да, это магический акт. Хотя… У Бродского есть такие строки: «Так, стенные часы, сердцебиенью вторя, остановившись по эту, продолжают идти по ту сторону моря». Вроде как он оправдывает, что можно и не чинить… (Смех.)

 - Твои стихи о площади Ленина вызывают ощущение, будто ты идешь ночью по кладбищу.  Ты знала, что филармония – это бывшая синагога, а площадь Ленина – бывшее еврейское кладбище? (С. Шаталов).

— Ой, не знала…

- А я хочу вернуться к часам. Ты сказала, что их остановка символизирует начало безвременья и поэтому сейчас невозможно начать новый отсчет… (К. Першина).

— Наоборот! Эпоха безвременья заканчивается, и начинается новый отсчет. Эпоха безвременья осталась здесь, в этой книжке. Ксюша, это ж поэзия. Это жест. Надмирность… (Смеется.)

 

III. Время чинить часы

Катерина (с цветами). Я узнала о вас в Инстаграме. Год назад. Красивый листик, красивая фотография. Сначала это привлекло внимание, потом посты, потом стихи, которые меня сразу зацепили, а потом стихи о Донецке… Стихи, конечно, трогают за душу, до слез, до мурашек…

Еще очень понравились иллюстрации. Я смотрю на них – знакомые ощущения. Такое ощущение у меня было в музее Дали. Массаж мозга. Некоторые понятны сразу, а над некоторыми приходится задуматься.

А. Ревякина. Это Марат Магасумов, донецкий художник.

Катерина. Когда вышла книга, я подумала: нет, я не буду ее заказывать – я приду на презентацию. И вот я пришла.

Приносится еще букет – от молчаливого поклонника.

Алексей Куралех. Меня очень взволновала наша встреча. Вообще, сейчас, когда встречаешь знакомого и узнаешь, что он не уехал, становится тепло в душе. Вдруг я понял, что люблю свой город и очень привязан к людям, которые, может, не входят в круг моего близкого общения, но где-то всегда рядом были и остаются. И я очень обрадовался, увидев вас в нашем городе.

Сейчас мне не хочется уходить в критические дебри. Скажу только, что, как мне кажется, ваши стихи наполнены жизненным содержанием, болью, глубиной, чего раньше не было. Наверное, можно с чем-то по отдельности не соглашаться, но ваша любовь к людям, к городу, ко всему – настолько чувствуется и передается, что не может не взволновать…

Олег Миннуллин. Я тоже хочу поблагодарить вас за выступление. Но я позволю себе и критические высказывания.  Я разделю их на две темы – гражданская позиция и творчество.

Гражданская позиция может быть такая или иная. Но после того, как ситуация у нас усложнилась, ваша позиция кажется слегка наивной и, может быть, легковесной. Ну, спорной. Если бы я написал такие стихи, а потом бы все перевернулось, я бы не стал их издавать.

А творчество ваше интересно, вы пишете в современной струе: изобретательные дактилические и неравносложные рифмы, иногда очень неожиданные ритмы, смелые образы – все это совершенно в тренде. Правда, кое-где рифма скрипит и режет слух.

Но вот что я хочу сказать: этот ваш гражданский пафос непосредственно связан с характером вашего творчества. Для меня он несколько костюмированный. Эта искренность немножко как бы напудренная. Она не переходит в преодоление этого материала. У вас боль момента еще не пережита – нет еще хотя бы минимальной внутренней дистанции.

Ну, а в целом – вас очень приятно слушать….

Антон Бессонов. …и на вас приятно смотреть. Огромное человеческое спасибо за приятный вечер.

Виктория Бурдюкова. Стихи прекрасные, превосходные…

Алена Козак. Я признаю, что не все поняла. У вас, наверное, есть где-нибудь генератор образов?..

 

Сергей Шаталов. Ну, вообще-то поэзию понимать-то и не нужно. В нее нужно окунаться, как в рассол. Представьте, если огурец будет понимать рассол…

Анна, наверное, из тех людей, кто уже прошел космическую подготовку, она не боится пропускать через себя высокую энергию и при этом оставаться живой. У нее есть скафандр, есть космодром, есть ракета, осталось нажать пуск. Поверь, за тысячу моих лет жизни я редким людям советовал нажать пуск. Потому что там нагрузки довольно-таки серьезные и очень важные. Но твой уровень женской поэзии (в хорошем смысле этого слова) уже достаточно высок.

Мне вот что вспомнилось: «На черном небе слова начертаны, и слезятся глаза прекрасные, и не страшно нам ложе смертное, и не сладко нам ложе страстное». Марина Цветаева. Вроде как и женские стихи, но уже куда-то вышли, туда, на орбиту. И благодаря этому выходу идет мощнейший поток энергетический…

Для чего все это нужно? Одно дело – самореализация. Это тоже нужно – энергетический разрыв и благодать какому-то кругу. А вот по большому счету – когда раскрывается пространство, распахивается атмосфера, и сюда идет свет, энергия, в которой очень нуждается человечество, чтобы перейти на новый уровень самопознания…

Вячеслав Теркулов. Сережа, а «женская» в хорошем смысле слова или «поэзия» в хорошем смысле слова?

А. Ревякина. «Женская». Мы с Сергеем Анатольевичем понимаем друг друга с полуслова.

Светлана Белоконь. Трудно говорить после Сергея Анатольевича, с его космосом… А я хотела бы сказать, что ваши стихи и ваше исполнение тронули до глубины души. Плачешь не потому, что нужно плакать, а потому, что не можешь не плакать. Это действительно исполнение, по-другому не скажешь…

А. Ревякина. Сегодня я плохо читала.

С. Белоконь. Тогда как же вы хорошо читаете?!

Александр Городеский. А мне после Сергея Анатольевича выступать легко – он меня вдохновляет на произнесение красивых формулировок. Я скажу так: кнопка «пуск» еще не нажата, но возможность полета рассматривается.

То, что я услышал, это стихи человека, который, соприкоснувшись со стихией, с которой, видимо, не соприкасался за всю свою жизнь, ощущает себя растерянным. Пока не более того. Дело в том, что война, как и еще немногие вещи, которые могут произойти с нами, привносят в современную нам жизнь элемент сакральности, который, в общем-то, в обычной жизни нам недоступен. И вот здесь мне интересно, как это ощущение сакральности отзывается на людях. То, что я услышал здесь, это еще не ощущение бездны…

А. Ревякина (перебивая). Нет, я думаю, что не война виною… Когда мы сталкиваемся, например, со смертью родителей…

А. Городеский. Со смертью вообще. Не будем вдаваться в дискуссию. Повторю: я чувствую только растерянность автора – полет над бездной еще не начался.

Ксения Першина. Во-первых, по поводу того, что «плохо читала». Мое личное ощущение – наоборот. Если раньше мне казалось, что ваша искренность – это такой тренд… Есть такой тренд в современной поэзии – «новая искренность», он пользуется спросом, и вы как бы к нему примкнули…

А. Ревякина. Я не рассматриваю поэзию как инвестицию.

К. Першина. Это могло произойти интуитивно. Но сегодня, именно ваше выступление, а не столько сами тексты, показалось мне прорывом – оно было очень человечным. Я увидела непосредственное чувство. Может быть, это во мне проблема – если я раньше этого не видела. Возможно, наша стрессовая ситуация позволяет людям видеть в другом другого. Ближнего. Сегодня я увидела ближнего. Чему очень рада.

Второй момент – по поводу гражданской позиции. Мне кажется, вы остались влюбленной поэтессой. Для меня это абсолютно очевидно. Конечно, я слышу многочисленные аллюзии к происходящему, но, тем не менее, призма видения – очень личная. Это именно взгляд «влюбленной поэтессы».

Есть два полюса, между которыми это чувство может осуществиться.  Вспомним, что говорил любимый нами Бродский о том, что на революционном сломе многие писали стихи и что всех качнуло в разные стороны. И только две женские головки не закружились от всего этого. Именно потому, что женщине свойственно заземление происходящего – человеческий срез. Именно женщина-поэтесса способна воплотить в тексте этот человеческий срез, поскольку она, во-первых, женщина, а во-вторых, поэтесса. Это ее внутренняя цель – раскрыться. Не на себя замкнуть, а через себя раскрыть это всё, для всех людей, чтобы в этом была и ты, которая это всё чувствуешь, и история, и мир, и всё-всё-всё происходящее. Вот у меня ощущение, что вы слишком замкнули на себя – не раскрылись вовне, а замкнулись на себе.

И есть другой момент этого спектра – этакое мещанство, которое отпирается руками и ногами и говорит: «Нет, я хочу жить нормально, хочу ездить на море, любить своего любимого, растить людей…»

А. Ревякина. Ну, это не мещанство. Ну какое это мещанство?

К. Першина. Вот у Горького мы читаем: Клим Самгин говорит своей жене: «Обезумевшая мещанка!» Но она те же чувства испытывает.

С. Шаталов. Нет, мещанство – это не значит плохо. Это в советское время сделали из него порок.

К. Першина. Ну, давайте заменим «мещанство» на «испуг обывателя».

А. Ревякина. Еще лучше! Нет уж, давайте остановимся на мещанстве.

К. Першина. Я склонна трактовать внутренний мир ваших стихов в сторону «человеческого среза». Но второй полюс тоже присутствует.

А.К. У поэта Пушкина, между прочим, есть стихотворение, где он говорит о себе: «Я – мещанин». А вообще-то слово «мещанин» означает «горожанин», так что для автора «города До» — это нормально.

Мария Панчехина. Донецк – очень сложный город.  Город сложного реализма и, я бы сказала, прямого реализма. Город, который любит мощные, большие пространства и мощные, фундаментальные вещи. И может показаться, что фигура Анны Ревякиной – не сказать, чтобы мощная – чужда этому культурному контексту. Но Юрий Олеша часто повторял, что труд писателя и труд шахтера имеют много общего: им приходится выдавать на-гора какие-то смыслы, что-то скрытое в земле. И вот в смысле такого фундаментального трудолюбия Аня – целиком и полностью донецкий автор.

Александр Чушков. Я и раньше Ревякину любил, а сейчас – еще больше.  Она всегда была для меня олицетворением того «города До», который был. Того блестящего мира, которого уже нет. И у меня было опасение, что вместе с гламурным налетом исчезнет и Ревякина. Не как человек, а как поэт. А вышло наоборот. Не только осталась, но даже выросла. Сказала во весь голос о времени и о себе.

Александр Бояршин. Для меня все неравнозначно в ваших стихотворения, хотелось бы их перечесть. Но я благодарен вам за то, что вы так любите наш город.

Дмитрий Макарчук. Вначале ваша манера подачи себя немножко меня напрягла, потом я попривык, потом стал вслушиваться, а потом я вспомнил Евтушенко, который сказал, что поэт ценен тем, что объясняет народу то, что с ним происходит. Многие строчки хорошо ложились в душу, и я попал в зависимость от вашей книги…

Я солидарен со всеми, кто сегодня говорил о нашем городе. Нас объединяет чувство, которое мы сейчас испытываем. Как много уехавших и отказавшихся, как много уехавших и страдающих, и как ценны те, которые не уехали и продолжают действовать в этих обстоятельствах. Огромное спасибо.

А. Ревякина. Я из-за вас расплакалась… Я же Ревякина – я все время реву… (Смеется.)

Екатерина Акулич. Я не из Донецка, студентка первого курса, живу здесь четвертый месяц, каждый день не зная, чем все это закончится. Но я оказалась среди людей, которые меня потрясли своей отзывчивостью, готовностью в любой момент помочь.

Стихи, действительно, очень глубокие. Нужно в них погружаться, вникать…

Вячеслав Теркулов.  Мне кажется, что в поэзии гражданскую позицию запрещено показывать. Это ж не камасутра какая-то, там совсем другой смысл – там сотворение новой реальности. И Донецк Анны Ревякиной – это некий параллельный мир, как и у каждого из нас. У нас у каждого свой Донецк, только этот Донецк воплотился в словах, стал рифмованным, стал достаточно объемным.  Я думаю, что язык – это та самая банка, в которой шаталовский поэтический рассол хранится.

Владимир Федоров.  Поскольку я преподаватель, то поэтому не могу слова сказать без того, чтобы не преподавать.

В предисловии к «Герою нашего времени» Лермонтов говорит, что, дескать, жизнь человеческой души, даже самой элементарной, бывает порой интересней и значительней, чем история народа. Тем более, государства. Кажется, что Лермонтов немножечко переборщил, да?  Ну, может, это поэтическое преувеличение или еще что-нибудь такое. Но если мы введем такое понятие, как «организованность», как «структура», то мы сообразим, почему Лермонтов так сказал. Потому что человек, по своей организации, гораздо сложнее и интереснее, чем организация космоса. Ну, скажем, народ немножечко сложнее, государство попримитивнее, но самый сложный и самый интересный – это человек. Несмотря на то, что он маленький по сравнению с космосом. Так вот, государство имеет тенденцию человека примитивизировать, т.е. доводить его организацию до своей. И поэзия этому активно сопротивляется. Она хочет человека оставить именно в его сложности и уникальности. А в государстве все просто: или мне служи, или к стенке. В народе немножко сложнее, но то же самое. Вот и имел Аполлон Григорьев сказать, что «Пушкин – наше всё», потому что Пушкин – даже больше, чем весь русский народ.

Человек, который сказал, что после Освенцима невозможна поэзия, он так сказать, примитивизировался под прессом государства, под прессом этих государственных отношений, и для него, действительно, поэзия стала невозможна. Но если бы он присутствовал на нашем вечере, господин Адорно, то он бы, наверное, передумал или задумался: «А не слишком ли я упрощаю?»

Я говорил не столько о заслугах Анны Ревякиной, сколько о поэзии вообще. Но я не говорил, что Анна Ревякина – это одно дело, а поэзия – другое. (Смех.)

Что касается поэзии, то я тут хочу поспорить (немножечко) с Сережей, который привел в пример Марину Цветаеву. По-моему, пример крайне неудачный. (Смех.) Там образ размазан, усложнен, он тягомотный и т.д. Вот противоположный пример: в «Степи» Чехов говорит, что, дескать, налево зажглась молния, как будто по небу кто-то чиркнул спичкой. Вот этот образ гораздо поэтичнее…

С. Шаталов. Речь шла о том, что это стихотворение пишет женщина, но пишет на совершенно другом уровне, и говорилось, конечно, о внутреннем космосе, духовном…

В. Федоров. В общем, я заключаю, что не потерял время, когда сюда пришел…

В. Теркулов. Это я привел.

В. Федоров. Да, Теркулов меня привел, почти насильно… (Смех.)

А.К. Итак, то, что должно было состояться, состоялось: новая книга Анны Ревякиной представлена. Это наша четвертая встреча с автором, открывшая какую-то новую сторону его личности и творчества. Теперь у нас новый повод осмыслить эту разносторонность.

Если будете об этом думать, нужно иметь в виду, что Анна Ревякина – это проект «Анна Ревякина», нравится это кому-то или не очень. Кому-то кажется излишним всё, что сопровождает существование стихов: реклама, театральность, всевозможный антураж, различные акции, атрибуты и т.д. Кому-то, наоборот, это представляется современной формой стихопредставления.  Но, как бы к этому ни относиться, очевидно, мы должны согласиться, что такое сопровождение – тоже искусство и может иметь разные степени совершенства.

Размышляя о своем городе, Анна дала ему новое литературно-музыкальное имя: «город До». Низкая, глубокая нота, открывающая нотный ряд, это еще и предлог, означающий начало и предвестие чего-то – выражение то ли тревоги, то ли надежды.

Анна любит играть слогами, и невольно сам вовлекаешься в эту игру. Так, визит Ревякиной (Ре) к Бродскому (Бро), в Венецию, на кладбище Сан-Микеле, мне представился как символ женского происхождения: Ре + Бро = РеБро. А сейчас ее творческий дуэт с родным городом выразился в фамилии известного иллюстратора «Божественной комедии»: До + Ре = ДоРе. Подобные аллюзии сейчас повсеместны. Например, въезжая в соседний с городом До город Го (Горловку), я встречаю надпись: «Добро пожаловать в Ад!» А движение из Го в До, через блокпосты и проверки на дорогах, каждый раз становится инсценировкой классической пьесы «театра абсурда»: Го + До = ГоДо

Спасибо всем, кто пришел и своим участием создал такую насыщенную интеллектуальную ауру нашего собрания.

ХОРОВОДЫ НА СЕРЫХ КОСТЯХ: Сергей Шаталов о технологии творческого бытия (4.XII.2014)

ХОРОВОДЫ

НА СЕРЫХ КОСТЯХ

 

Сергей Шаталов

о технологии творческого бытия

 

4 декабря 2014 года

 

Открытие сезона

 

 

Пролог

 

А.К. Здравствуйте, друзья. Рад сообщить, что наша жизнь, кажется, продолжается. Сегодня у нас открытие, если я правильно подсчитал, 23-го театрального сезона Вольного филологического общества.  «Филологического» не в академическом смысле, а в буквальном: это свободное общение тех, кто любит слово. И «театрального» — не в смысле лицедейства, а в смысле совместного интеллектуально-эмоционального действа.

Мы впервые собираемся в этом помещении, где до недавнего времени располагалась донецкая организация Национального союза писателей Украины. Мы хотим опробовать это место, проверить, как нам здесь будет думаться. Судя по тому, что многие, как оказалось, не знают дорогу сюда, оно порядком запустевшее. Надеюсь, своим присутствием мы его хоть немного оживим.

А еще раньше, в советское время, здесь проводились заседания областного литературного объединения. Несмотря на официальное руководство и неофициальное наблюдение, там бывали и по-настоящему значимые для донецкой литературы авторы: Наталья Хаткина, Петр Свенцицкий, Владимир Авцен, Светлана Куралех, Петр Адамовский…

Бывали случаи литературного хулиганства. Помню, на одном заседании было предложено всем почитать по одному стихотворению, и когда очередь дошла до молодого человека, сидевшего вон в том углу, он стал читать запрещенного тогда и мало кому известного Гумилева:

 

Созидающий башню сорвется,

Будет страшен стремительный лет,

И на дне мирового колодца

Он безумье свое проклянет…

 

Но наиболее скандальным было выступление Сергея Зубарева.  Он вышел на сцену и стал читать стихи Кривулина, указывая пальцем на руководителей лито: «Вы – крысы с красными глазами!..»

Я недолго думал, когда выбирал, кого пригласить на первое наше собрание в таком историческом месте и в такое историческое время. Я пригласил человека, который просто взорвал донецкую литературу – прекратил ее довольное, дремотное состояние. Он не показывал фиги в кармане и не устраивал скандалы. Он просто стал существовать так, как будто Донецк – никакая не провинция, а некий не только исторический и культурный, но какой-то еще проявленный космический центр.

Он образовал театр, в котором экспериментировал с пространством, временем, с первичными представлениями об искусстве. Он стал издавать стильный современный журнал «Многоточие», который сразу же попал в шорт-лист премии «Малый букер», выдерживая конкуренцию с лучшими журналами того времени. Сейчас он издает альманах «Четыре сантиметра Луны», который тоже открыт всему миру и впускает весь мир в себя.

Мне подумалось, что нам должно быть небезынтересно узнать, как ему, человеку с Луны, видится наша донецкая словесность.

 

 

Акт I.

Шаталов нон-стоп

 

С.Ш. Дело не в этом… Почему-то меня представляют авангардистом. Странный термин. По большому счету, и Пушкин авангардист – для своего времени… Мне кажется, дело в другом. Все эти вечные законы искусства не держат проверку временем. Если мы сейчас попробуем оценить Ренессанс с сегодняшних позиций, то окажется, что это, по сути, китч. Все эти «вечные» законы имеют одну общую особенность: они не выдерживают вечного напряжения.

Я бы, конечно, хотел всех вспомнить, пройтись по памяти… А потом подумал: а зачем?..

Вроде бы ясно, почему создавались в советское время литературные объединения. С одной стороны, нужно, чтобы молодежь где-то собиралась. С другой стороны, так было удобно контролировать: чем они дышат, чем живут. Молодые ребята, конец 70-х, совсем недавно был 68-й, когда прозвучала знаменитая фраза: «Будьте реалистами – требуйте невозможного!» Малыш всегда требует невозможного. Чего-то большего.

Помимо всей этой идеологии в работе литобъединения был еще один момент: птичка. «Мы провели для молодежи то-то, то-то и то-то. Смотрите, сколько мы проводим всего!» Но как? Совершенно бессердечно! Совершенно неинтеллектуально! Совершенно незагораемо! Люди пришли, люди ушли – и больше никогда не вернулись. А если вернулись, то не во имя того, что здесь происходило, а во имя тех людей, которые здесь собирались. И это, наверное, было главное. «Петя придет? Хаткина будет? Ну, тогда и я приду». Приходили не потому, что здесь что-то будет, а потому, что эти мероприятия имели продолжение: люди потом разбегались по квартирам, на так называемые «квартирники»… Мне кажется, механизм гибели всех систем заключается, наверное, в этой «птичке». Всех абсолютно систем.

Вот знаменитая легенда про Каина и Авеля. Из-за чего Каин убил Авеля? Каин – старший брат, он занимается земледелием, выращивает злаки. И в один прекрасный день, когда нужно принести дар Богу, он его и приносит. Ну, так положено. Собрал какую-то часть своего урожая и принес в дар. А Авель занимался скотоводством, он выращивал овец. В общем-то, грязная работа – возиться в нечистотах, стричь, резать… Но он знает, что есть такой день, когда нужно принести дар Богу, и он выращивает эту овечку, он ее выбирает, лелеет. И вот, два дара: дар Каина и дар Авеля. Каин – поставил «птичку». И не взял Бог его дар. А овцу – взял. И дело не в том, что это овца, а не злак, — это же духовное небо, здесь важна не вещь, а отношение.  Как отнесся Каин к своему дару и как Авель.

И вот все системы, которые существовали и существуют, доводятся до этой «птички». Положено провести партийное собрание. Положено в воскресенье ходить в церковь. Православная же страна Россия, стало быть: в воскресенье – положено – ходить – в церковь. А Иван Федорович подумал: «А вот не схожу». Богатый человек, все у него есть. Елку привозят из лесу ему на Рождество. Не ходит он в лес наряжать елку – зачем? Ему ее привозят домой. «Не схожу в церковь». Не сходил. Проснулся он в понедельник, подумал: «А что мне за это будет?» А ничего нет! Наказания-то нет. «Ха! Так я и в следующее воскресенье не пойду». А там еще какой-нибудь Иван Никифорович: «Иван Федорович не ходит, а чего я пойду?» И в этом «я не пойду» кроется крах системы.

Я помню, как у нас в школе принимали в пионеры, в комсомол. Лучших отбирали. Это было что-то такое волнительное: комиссию проходили, на вопросы отвечали. А потом оказалось, что все эти высокие моменты вообще не работают – ни в сердце, ни в душе их не было. Все эти символы – «комсомол», «коммунизм» — существовали только для твоего личного движения по лестнице иерархической, для твоего роста административного.

В 8-м классе я даже стал антисоветчиком.  Нет, я не слушал «Голос Америки». Мой отчим слушал – там у него что-то тарахтело, звенело, а я не слушал. Но как-то учительница отпустила нас по домам слушать открытие двадцать какого-то съезда. Я пришел домой, добросовестно включил телевизор и стал слушать речь Леонида Ильича Брежнева. И когда она спросила на следующий день: «Ну как?» — в надежде, что мы ж впечатлены, я говорю: «Да он говорить не умеет». Она: «Как ты можешь, Сережа! Он контужен был, под Новороссийском, он там в таких сражениях жутких участвовал, а ты такое говоришь!»  Вы, говорит нам, вообще ничего не поняли. Там такие идеи, такой космос!.. В общем, мы еще не доросли до этого. Вот и весь антисоветизм. Весь! Когда неестественные вещи встречаются с живой структурой (а молодость – это всегда что-то живое), оно всегда вызывает неприятие.

И вот все эти организации в большинстве своем такие же. Хорошее дело – союз писателей?  Конечно, хорошее. Взаимопомощь. Взаиморазвитие. Саморазвитие (в этом коллективе). Но ничего этого не происходит, когда оно ставится на службу государству, и не на его энергетической сущности, а на какой-то «птичке»… А у нас знаете, сколько всяких организаций? Огромное количество. А страна пропадает, страна гибнет. И никто не может понять до сих пор (там-то понимают – в Китае, в Германии…): нужно вырабатывать гуманитарную стратегию государства. Вот что удержит всех и всё в едином состоянии творящем. Творящем – потому как мы по образу и подобию Творца созданы.

На наших квартирниках мы и пытались вернуть состояние творчества (в нашем понимании, конечно). Потому что именно образ твоей жизни, молитвенность твоей жизни создает это состояние.

Сейчас я попытаюсь на опыте своего спектакля и с помощью вашей фантазии ввести вас в такое состояние. Погрузить в театр. Не в тот, психологический, «по Станиславскому», который вы видите и знаете, а в творческую живую структуру (как я ее понимаю).

Вот двенадцать олимпийских богов – кто из них главный? Скажете, Зевс? Нет, не Зевс.  Они все главные, это как организм человеческий. Что важнее – сердце или печень, или кровь, которая между ними пульсирует? Любое явление, которое мы отнимаем у себя, прекращает нас – ставит на нас крест. Прекращает нас как живое существо.

Как-то Евгений Всеволодович Головин мне сказал, когда мы были с ним на спектакле «Гамлет»: «Я вижу, Сережа, вам нравится этот Гамлет. А кто он на самом деле, этот артист, играющий Гамлета? Может, он собой ничего не представляет. Может, он полный ноль, а он вам нравится…»  Я с ним спорил, говорил об энергетическом потоке, который идет от актера. Одно дело ужимки и имитация чего-то, и совершенно другое дело, когда человек в этом состоянии живет и от него исходит энергетика, как от святого.

Святой – он же работает в своей келье. И не только вызывая энергетический удар на себя, но и тем, что передает нам эти импульсы, токи космической энергии (назовем это так), и они становятся для нас как кислород, исходящий от деревьев. Нам необходима эта энергия – ее можно назвать божественной, космической, какой угодно, — благодаря ей мы существуем. В этом заключается подвиг святого.

Итак, спектакль. Назывался он «Хроника падающей капли». В центре этого представления – Кастанеда: «Дорога в Икстлан». Мы развесили по всем вузам города объявления: в такой-то день, в такое-то время на филологическом факультете в актовом зале будет просмотр актеров для такой-то работы. Если кто читал Кастанеду, тот помнит, что там два действующих лица и оба мужского пола. Но пришли все, и, как всегда, девушек пришло больше. Человек 200. И все они были замечательные люди – все буквально. Потому что они все хотели внести в мир что-то светлое, большое, донести что-то сокровенное, которое невозможно просто так передать. С некоторыми можно было работать. Но они уже пришли – кто? Они кем-то уже пришли. Они уже пришли в состоянии: я – Дон Хуан, а я – Гамлет… Не важно, где я Гамлет, — везде. Комедию мне предлагают – все равно я Гамлет в этой комедии. Есть такие люди, которые вырабатывают в себе некую маску и в этой маске путешествуют. Как КВНщики. И когда просмотр закончился, я сказал своей группе (с которой мы уже сделали несколько спектаклей в университете): «Наверное, нам никто из них не нужен». Естественно, возник вопрос: «Так что, мы спектакль не делаем?» — «Делаем».

И я им объясняю: «Ребята, вот меня – никто не кусает. Вообще никто – ни комары, ни пчелы, ни собаки».  Однажды я провел эксперимент.  Моей жене, когда умер дедушка, досталось пчелиное хозяйство. Она начиталась специальной литературы, вошла в эту тему и попросила ей помочь. Ну, держать соты. И вот я стою, с голым торсом, босой. Видя такую картину, моя теща подошла и сказала: «Сережа, я тебя прошу, оденься». Потому что пчелы от запаха тела могут вырваться из улья, и этот рой будет носиться по деревне, и бог его знает, как его поймать потом. На всякий случай она закрыла дверь, потому что ульем мог стать и дом. Такой большой улей, где будут много пчел жить. Им же все равно, большой улей или малый, они его обживут – главное, чтобы сверху не капало… Ну, эксперимент есть эксперимент – держу эти соты. Моя жена облачилась во всю защиту: перчатки, сетка… Две пчелы умудрились ее ужалить. Даже как-то нечестно – укус пчелы ведь обладает медицинскими свойствами… А меня – ни одна не ужалила. И комары тоже не трогают. И собаки, с которыми у меня сложные отношения. Один мой товарищ так сказал: «Сергей, знаешь, дело вот в чем: вибрации твоего организма таковы, что тебя все принимают за своего».

И вот я говорю своим ребятам: «Найдите мне такого – своего». Нашли. Яшу. Он занимался восточными какими-то вещами, учительствовал. Рассказывали, что он мог перемещаться из комнаты в комнату с помощью левитации. Но сам я этого не видел…

 

А.К. (вставая). Вообще-то я людям обещал, что будет рассказ о донецкой литературе… (Смех).

 

С.Ш. Я об этом и рассказываю. Имена и фамилии ни о чем не говорят. А я хочу технологию рассказать. Технологию погружения. Вот я расскажу, и вы поймете, о чем.

Второй человек был научный сотрудник ботанического сада. Энергетика его была такова, что когда он занимался выращиванием саженцев, он вторгался в их сущность и перекодировал. Об этом он сначала не знал, но потом обратили внимание, что результаты его работы всегда не соответствовали тому, чего от него ждали. Сейчас он работает где-то в Москве, в каком-то ботаническом саду.

И вот – два таких человека. Вышли на сцену. Это уже интересно. Они просто ходили. Я их просил говорить такие простые вещи, как «Здравствуйте», «До свидания», «Я тебя люблю», «Я тебя не люблю» — и уже было интересно.

А второй момент случился так. Я был в Москве, у своего товарища. Они с женой прожили уже 13 лет, а детей не было. А в такой ситуации что тебе посоветуют, то и делаешь. И вот ей предложили поучаствовать в неком хороводе – под Москвой, где-то в Серпухово, в деревне.  Единственное, о чем ее попросили: чтобы она, если ей захочется плакать, плакала, а если захочется смеяться – то смеялась бы. Чтобы не сдерживала себя.

Собрались. Зажгли огонь. Хоровод пошел, как по солнцу, с песнями, с прибаутками. Потом пошли по избам – разыгрывается такая театрализованная внезапность: из каждого дома берут по человеку либо вообще всю семью, в зависимости от того, как они реагируют. И финал: в догорающий костер бросают сушеный зверобой – и возникает красный дым, удивительный запах, и все что-то вспоминают, какие-то веселые нелепости, и представляется нечто такое, что только здесь может случиться. Все хохочут, веселятся в этом дыму. Потом бросают бересту – черный дым, потрясающий запах… Потом бросается белая хвоя – белый дым, а запах – космический!..

И вот, когда мы все это прожили, остались вопросы. Как работает эта система? Как девушка, которая 13 лет не могла стать мамой, становится ею, почему? Я потом случайно прочитал, в каком-то травнике, что зверобой способствует деторождению. Но там не написано, что дым. А как у нее это сработало?

А вот смотрите: когда мы пьем морковный сок, то усваивается той полезности, которая в нем находится, где-то 30-20%. Но если вы добавляете туда жир, то усваивается почти 100%. Аналогичная ситуация и с этими дымами. Казалось бы, возьми и сделай себе ингаляцию, надышись – усваивается 20-15%. Но когда ты в эмоциональном состоянии, в сопереживании всего происходящего, оно срабатывает, как этот жир.

Конечно, в своем спектакле мы не делали костер, потому что это все происходило в ДК Ленина, на сцене.  Конечно, и дым был не такой – дым был театральный. Но запах был реальный – цветы мы взяли в профилактории. Еще у нас была пластическая группа из театра оперы и балета (я тогда с ними дружил). И все это – пластика, энергетика, ароматы, цвет – приводилось в движение. А еще там, в ДК, была удивительная система подвалов, и мы там сделали комнату страха. Там, кроме цвета, запаха, звука, которые шли вместе с идущими, был еще внезапный топор… И когда зрители выходили, мы раздавали им кулечки с их седыми волосами. Конечно, это были не их волосы, но кто-то все же подходил к зеркалу и смотрел: где?  Бывалые театралы, которые видели много чего московского, и не только московского, спрашивали потом: «Сергей, а что это вообще было?»

Вот я хотел бы, чтобы литература и литературные клубы не просто называли какие-то имена и не просто создавали какие-то тексты, а пытались погрузить в такое художественное состояние.  Литература – как здравница.  Ты пришел не к психологу на прием и свое плохое настроение поменял на хорошее, а ты – излечился. Так было всегда, на протяжении всей истории человечества.

Вот, собственно говоря, для чего я все это рассказывал. Я хотел объяснить, что мы с Сергеем Зубаревым пытались материализовать, уходя из этого объединения, выходя на улицу, идя на квартиры…

 

Акт II.

Имена, письмена и то,

что больше жизни и смерти

 

А.К. Выступая в своем излюбленном жанре «Шаталов нон-стоп», выступающий сказал, что имена и фамилии ничего не значат. Но поскольку литература маркирована именами, то хотелось бы их знать, хотя бы некоторые, основные.  Скажем, кого из донецких авторов можно порекомендовать своему московскому другу, чтобы он убедился, что донецкая литература существует? Кто сейчас представляет донецкую литературу?

 

С.Ш. Конечно, Володя Рафеенко.  Олег Завязкин. Дело даже не в том, что они стали победителями «Русской премии (в разных номинациях: Олег – поэзия, Володя – крупная проза). Мне сложно об этих людях говорить, потому что было время в нашей с ними жизни, когда мы практически каждый день находились в интенсивном… жизнеобмене…

Конечно, Алексей Парщиков. Посмотрите на названия его стихов: «Жужелка», «Угольная элегия», «Славяногорск», «Красный Лиман»… Это его поэтическое освоение этих территорий. Мне довелось несколько раз с ним видеться: первый раз – когда провожали в последний путь Сережу Зубарева, и дважды – в Москве. Это наш донецкий Маларме.

Сережа Зубарев… Удивительный человек. Я с ним познакомился на излете его бытия. Он не выдержал, не смог себя уберечь. Сгорел.

Любое произведение – это всегда доказательство пространству о нашем родстве со звездами. Это – прежде всего. Существо, погруженное в житейский идиотизм, бытийно несостоятельно. Человек может состояться только через культуру, в каком-то крайнем порыве, в полете. Ты себя выбираешь как жертву. Впрочем, это я говорю задним числом – никто себя как жертву не выбирает. Кому сказать, что вот ты будешь жертвой на протяжении всей жизни? Да нет, я не согласен! Но это случилось. Это внутренний камертон аукнулся со звездным камертоном. Это он из тебя сотворил жертву, и как теперь выдержать это, бесстрашно пропуская через себя высокую энергию… Это практически невозможная жизнь.

Как определяется святой? Уже после смерти, по цвету костей. Желтые кости – не получился из тебя святой. Все вроде ты делал правильно, все ты делал честно – но не получилось. А вот серые кости – значит, божий огонь прожег тебя всего, прострелил через тебя, вызвал этот благодатный огонь, и его благодать передалась всем людям и принесла пользу. Точно так же и поэт.

Вот я прихожу к Сереже Зубареву… А перед этим, словно это какая-то тайна, он мне сказал шепотом, на ухо: «Приходи, я буду один…» Наверное, потому, что один он не бывал – всегда кто-то приходил.

И вот я прихожу. Стучусь. Никто не открывает. Но он же меня пригласил? Стучусь. Слышу – кто-то там живет, за дверью, но дверь не открывает. Может, он кайфует оттого, что кто-то стучится, когда никто не должен стучаться? А может, он еще не осознал, что это я пришел?..

Вдруг открывает. С бокалом вина.

 

Невыразимая печаль

Открыла два огромных глаза,

Цветочная проснулась ваза

И выплеснула свой хрусталь.

 

Вся комната напоена

Истомой – сладкое лекарство!

Такое маленькое царство

Так много поглотило сна.

 

Немного красного вина,

Немного солнечного мая –

И, тоненький бисквит ломая,

Тончайших пальцев белизна.

 

И говорит: «Че ты там стоишь-то?» Я ему: «Ты же читаешь!» Он: «Ну, заходи». Захожу. Пустая комната. Он убрал все, даже стол. Разложил на полу книги – любимые свои стихи, и к каждому стихотворению поставил рюмочку, стаканчик, чашечку, вазочку. Подходит, читает стихотворение – «Хорошо!» — и пьет с этим автором, и вот так по кругу… А вот его стихотворение:

 

Среди обезглавленных манекенов,

белых стен и холодных зеркал

ты – единственная,

у кого теплые руки,

взволнованные губы,

влажные глаза

и совсем нет вечернего платья…

 

Сергей Зубарев – это был театр, в его уличном варианте, соединенный с природой, с природными вибрациями, некая медитация на тему всего, что я вижу и с чем не хочу расстаться, но я с этим расстаюсь…

А вот Наташа Хаткина. Удивительное явление в нашем миру донецком. Она не была так задействована в московском тусовочном мире, как Парщиков, но она была для нас носителем того всего, что происходило там. Она была как протуберанец – отрываясь от солнца, врывалась в нашу жизнь. Я очень люблю монолог из ее стихотворной пьесы, которую она потеряла…

 

Последний знаменосец войск

любви — нет счета посрамленным

поруганным ее знаменам.

Вот — желтый, как церковный воск —

до ручки довели, больной! —

стою на бывшем поле бранном.

В полотнище испачканном и драном

играет ветер надо мной.

 

Кто скажет мне — какого цвета шелк?

Я позабыл — какое имя нити

обвисшие скрепляли. Извините,

я все забыл. Мне только б не умолк

в груди моей чудесных чувств сверчок,

пускай молчит в ответ душа чужая.

Я дождик. Что до сбора урожая,

то я устал — и боле ни при чем.

 

Кто был наш враг? Кто вызвал нас на бой?

С кем я стоял спина к спине у мачты?

По вздохам — девочка,

по синтаксису — мальчик,

кто сам я? Одичалая любовь

не помнит. Ладно, не жалей.

Я под рубашкой спрячу знамя —

так безопасней: можно слиться с вами.

И так, наверное, теплей.

 

Я пел любовь. И по сей день пою.

Но где музыка полковая в трубах?

Один остался я среди безлюбых,

не победил и не погиб в бою.

Не сеятель я больше и не жнец,

и не строитель оборонных башен.

Один остался я, и вид мой страшен.

Последний знаменосец — не боец.

 

Эти люди были очень близки между собой. Не просто «здравствуй – до свидания», «как дела – что прочитал». Мы бывали в домах друг у друга, мы какое-то время в этих домах жили. Мы ездили куда-нибудь вместе. Даже не договариваясь – случайно оказывались в одном поезде, в одном вагоне… Это был круг семьи

 

А.К. Что же их объединяет? И вообще всех донецких авторов?  Есть ли какие-нибудь общие особенности донецкой литературы?

 

С.Ш.  Степь. Человек в степи. В общем-то, он беззащитен. Нет гор, нет леса. Когда степной человек сталкивается с какой-то опасностью, у него нет никакой защиты, кроме собственной персоны. И тогда включаются внутренние энергетические потоки, которые позволяли (были такие случаи) при встрече с врагами обращать их в бегство. Вроде ничего не предпринимали, и вооружены одинаковы, но почему-то происходила деморализация врага.

Второе – подземелья, в которых добывается уголь. Человек идет на работу, и неизвестно, вернется он или нет. Смерть не где-то там, за горизонтом, а она рядом. Смерть как сестра, вот она. И эта ежедневная медитация на тему смерти приводит к тому, что отношение к ней меняется.

Мне говорили: так у вас же мало шахтеров. Это не важно, сколько их. Каждый из них – носитель этой ментальности. Он – как озон, возникающий при разрыве молнии, при встрече со смертью и жизнью. Он заражает нас всех – мы все заражены этим, мы все в этом состоянии находимся. И поэтому через каждого из нас идет эта трансляция неизбежности и «бежности», смерти и жизни, потому что все мы, живущие на этой территории, постоянно находимся на этой границе – в этом рассоле энергетическом.

Откройте того же Парщикова: «В подземелье златом, где позируют снам мертвецы, предвещая погибель, боясь разминуться при встрече…» — и вы ощутите этот аромат… Аромат того, что больше, чем жизнь и смерть. Вы спросите: а что может быть больше жизни и смерти? Давайте каждый себе сам ответит на этот вопрос.

 

А. Чушков. Я б другое спросил: чувствует ли автор свою ответственность за происходящее?

 

С.Ш. Ребята, все, что с нами происходит, это результат нашего образования. Это уровень нашей культуры. Бессердечной культуры. Бессердечного образования. И бессердечных людей, которые нами управляют. Вот всё, что я могу сказать.

 

О. Миннуллин. Прочитайте что-нибудь свое.

 

С.Ш. Для меня очень важен момент гибели реальности. Взрыв, который случился вследствие каких-то моих поступков или в результате какого-то соединения, или я просто попал в какую-то точку, где соединилось солнце, я, еще кто-то, еще что-то… И для меня степень повреждения реальности очень важна. Чем ее меньше, тем интереснее. Лично для меня. И потом, когда я начинаю инвентаризацию гибели, то получается как бы сложно – много разных технологий приходится применить, чтобы выразить состояние взрыва…

 

Просто так,

словно я тебя встретил случайно,

словно дождь нас смывал с мостовой

просто так,

мимоходом.

Словно с якоря снялся корабль,

на котором тебя я умчал бы,

конечно…

 

Это будет, наверное, в среду,

в полчетвёртого у магазина,

где продают дирижабли и средства от пустоты.

Ты шепнёшь мне:

– Да? А куда?

Я спрошу тогда:

– Что же нужно тебе?

Ради бога, скажи мне, что нужно?

– Ах, не знаю, – ответишь ты мне, –

может быть, то, что ты обронил

просто так,

мимоходом…

 

Задыхаясь от страха,

что встречу тебя

в этой летней ночи,

в утомительно теплой воде,

где непристойная луна стоит за окном, словно

труп,

словно страшная правда

о нас,

словно берег,

чье имя забыто.

 

Когда кофе мелю,

когда надеваю плащ,

постоянно шепчу,

постоянно держу в голове это твоё:

– А куда?..

 

А почём я знаю куда?!

 

Есть ли место такое, где бы я был близок тебе,

как дерево дереву,

где бы я перелился в тебя без остатка

и стал бы, как вода – водой?

 

Просто так.

Словно случайно.

Словно в дождь.

(Аплодисменты.)

 

 

Акт III.

Огонек в степи

 

А.К. А теперь, если вы получили какие-то впечатления, если у вас возникли какие-то мысли и соображения по поводу услышанного, пожалуйста, не скрывайте их.

 

Александр Чушков. Очень понравилось. Вроде ничего конкретного (смех), но мысли высказаны очень положительные. И про партсобрания, и про «галочку». Чем отличался «Кораблевник»? Это было что-то живое, там творилась какая-то мистерия. И был «Союз писателей», который непонятно чем занимался. А теперь, когда мы пришли сюда, нам надо не утратить живое и обрести что-то конструктивное. Творческие личности склонны к творческому бардаку. А у бюрократии есть механизмы, которые могут производить конструктив, но нет живого, которое бы побуждало к созиданию. Вот если бы соединить живое и механическое, творческое и бюрократическое, то, возможно, из всей той руды, которую вы, Сан Саныч, собирали все эти годы, мы выплавим новую донецкую идентичность.

 

Иван Ревяков. А ты не боишься получить вдохновенного бюрократа? (Смех.)

 

А.Ч. Надо пройти между Сциллой и Харибдой. Одиссей смог пройти, значит и мы должны.

 

Светлана Белоконь. Мне кажется, это замечательная идея – объединить формат и неформат. Тогда союз писателей будет действительно Союзом Писателей.

 

Иван Ревяков. Я опоздал, но, много лет зная Сергея Анатольевича, не сомневаюсь, что его спектакль был, как всегда, великолепен.

 

Ирина Бауэр. К Сергею я отношусь трепетно. С большим уважением и, я бы сказала, с творческой любовью. Я считаю, что это знаковая фигура.

 

Валентина Тарасенко. Лучшего возобновления «Кораблевника» я не могла представить. Это была целая феерия, театр…

 

Ксения Першина. Я очень рада, что возобновились наши встречи. Когда я сообщала об этом всем, включая наших «эмигрантов», люди настолько тепло реагировали, словно их это согрело – словно для них зажегся огонек…

Лекция замечательна, несмотря на то, что она регламентирована ничем, ни сюжетом, ни тематикой…

 

С.Ш. Это умышленно!

 

А.К. Было бы странно, если бы было иначе.

 

К.П.  Какие мысли возникли… Во-первых, я тоже отреагировала на блог о гуманитарной стратегии государства. Задумалась над этим (но не впервые, конечно). Донецкая литература всегда была встроена в литературный процесс, отражала все его черты, свойственные тому или иному времени (в 50-е, 60-е и т.д.).  Но, кроме того, она также отражала вековое, еще со времен, наверное, Державина и Пушкина, умонастроение русской интеллигенции: «Всё не так, ребята…» Так или иначе, это выражается подспудно, и не только в гражданской лирике, определяя особенность нашей культуры.  И нужно осознать, что самыми лучшими творческими порывами мы разрушали и постоянно этим занимались. Это похоже на инстинкт самоистребления. И обвинить человека нельзя в этом – он действует искренне, особенно если это творческий человек. Но сейчас, мне кажется, уникальный исторический момент, когда мы можем своим творчеством, именно сейчас, найти те пути, где мы будем строить, созидать. Мне кажется, это вызов времени.

Сейчас я немного отвлекусь, но это в продолжение высказанной мысли. Когда я слушаю людей из Донбасса (не когда они в быту общаются, а когда им нужно какой-то связный текст высказать), то почти всегда проявляется, на всех уровнях, какое-то особое донецкое косноязычие. Меня это всегда расстраивало, жутко. Ну почему так? Ну что это? Но постепенно возникло понимание, что, возможно, это лакуны, это незастроенность нашего языкового пространства, которое притягивает новое слово. Там, где застроено, нового не построишь. Такое ощущение, что наша языковая культура требует слова, и как-то это оправдалось исторически сейчас. Я вижу, что мы сейчас в авангарде перемен, и думаю, что это относится и к литературному процессу. Может, поэтому донецкий журнал называется «Дикое поле». Дикое поле – это вечная колыбель. А теперь мы стали колыбелью во всех смыслах – и революции, и всего остального. И я верю, что мы можем сказать это слово.

Мы сейчас говорили о донецких поэтах, которые потом встроились в общую систему – стали московскими поэтами, как Парщиков, например.  Мы можем знать, что он здесь жил, учился, мы можем определить, что он из Донецка, по тому, что мы встречаем в его стихах уголь, жужелку… но это московский поэт. Это я к чему веду: мне кажется, перед донецкой литературой не стоит задача родить каких-то особенно одаренных поэтов, которые бы встроились в основной поток литературного течения. Мне кажется, что мы могли бы существовать, например, как сибирский панк, который не встроен в общий поток. Это отдельное явление – как параллельная реальность. Я думаю, что у нас есть все предпосылки, чтобы стать такой параллельной реальностью.

 

Олег Миннуллин. Я хочу подхватить две мысли Ксении.

Первая – это по поводу огонька, который зажегся. Действительно, многие хотели приехать, но по разным причинам не смогли. Это действительно маяк, который ведет, и хорошо, что мы его зажгли в очередной раз. Это вселяет веру в творческие силы.

Вторая – что мы собрались в Союзе писателей. Честно говоря, мои физические ощущения не очень хорошие… (смех). Но, с другой стороны, я смотрю на обстановку: хоть стулья и стоят рядами, но книжки сложены в кучу (смех), и на стене висит тремпель… (смех, шум). Слом формата присутствует.

Прошлый сезон мы заканчивали скандальным выступлением киевской поэтессы. Новый сезон начался иначе. Сегодня совсем другая атмосфера – домашняя, благожелательная… но какая-то ретроспективная, мемуарная… Мы вспоминаем, поколение постарше подводит итоги. Может, это уже начало сбора плодов…  Не знаю, у меня от этого места мороз по коже… (смех). Ощущение бронзовения…

Еще я хочу назвать имена, которые должны звучать на встрече, посвященной донецкой литературе: это Вячеслав Верховский, наш живой классик, и Дмитрий Трибушный, у которого есть замечательные стихи – на злобу дня, но не однодневные.

И в завершение я хочу прочитать стихотворение Петра Свенцицкого:

 

Куди не підеш – все зима,

Куди не вийдеш – вітер, вітер.

Майбутнього, мабуть, нема,

І за минулим – не жаліти.

Якщо і жив – то жив дарма,

Якщо не жив – не треба жити.

Куди не вийдеш – все зима,

Куди не підеш – вітер, вітер…

 

(Аплодисменты).

 

Алексей Куралех. Я опоздал, причем сильно опоздал, но мне захотелось, хотя бы ненадолго, заглянуть на огонек… Я зашел и не пожалел.

Не так давно в интернете, среди прочих материалов, я встретил описание нашего края одной из наших писательниц, от которого у меня до сих пор как-то неуютно на душе. А сегодня я послушал, как о нашей земле говорил Сережа. Он ничего такого особого не сказал – сказал про степь, про шахты, про шахтеров, которые спускаются под землю, но я почувствовал за этим любовь, добро и какое-то светлое отношение к людям, которые нас окружают. Я внутренне этому порадовался, и мне бы хотелось, чтобы и на наших посиделках, и в творчестве было ощущение тепла, любви и добра, несмотря на окружающую обстановку. Без этого, мне кажется, ни творчество, ни жизнь не могут дальше существовать.

 

Алена (психолог). Мне было очень интересно услышать про ваш театр, представляющий возвращение к своему первоначальному значению – прохождению людей к катарсису через свои эмоции. Изначально театр ведь и существовал как способ решать свои проблемы. И было бы хорошо вернуться именно к такому пониманию театра.

 

Василий Толстоус. Я впервые у вас. Перед тем, как идти сюда, я позвонил И.М. Черниченко, спросил, стоит ли идти. Она ответила: конечно, стоит; увидишь большого человека с большим IQ, и он тебя не разочарует.

Недавно я был на литературном представлении Андрея Грязова, получил тоже сильное впечатление. Но там была подготовленная композиция, а здесь я видел чистую импровизацию – это большого стоит.

Я принадлежу к несколько другому кругу, но наш круг соприкасается с вашим – четырьмя человеками: это Авцен, Верховский, Морозова и Буратынская. Переписываюсь с Лаврентьевой.

Спасибо, было здорово.

 

А.К. Спасибо, что вы пришли и назвали эти имена…

 

Здесь нужна ремарка, которая бы поясняла, что рассказ о магическом театре происходит в таком же или подобном театре.  Может, не все знают, что называемые имена и понятия имеют свойство невидимо материализоваться. Упомянутые два круга, разделенные во времени, но совпавшие в пространстве, незримо проявили двоящуюся бытийную экспозицию:

- там, где сорок лет назад сидел Владимир Авцен, сейчас сидит его сын – Алексей Куралех;

- рядом с ним, на месте Петра Свенцицкого, расположился Олег Миннуллин, который по необъяснимой, но теперь, кажется, уже понятной причине, ощутимой до мороза на спине, вдруг пожелал озвучить стихи того, чье место он занял;

- у сцены, где когда-то паясничал единожды попавший в тот круг Сергей Зубарев, сейчас актерствует его приятель и продолжатель Сергей Шаталов;

- а на месте руководительницы лито Елены Фоминичны Лаврентьевой – тот, кто когда-то сидел вон в том углу…

Нет сомнения, что и другие пришедшие тоже с кем-то совпали, и не только пространственно, но и сущностно, подпитавшись чьей-то энергией, озарившись чьей-то мыслью.

Два круга замкнулись на некоторое время в двойной хоровод, и время, уклонившись, потекло по кругу…

 

А.К.  «Времена не выбирают – в них живут и умирают». Нам досталось – такое. Не самое худшее. Как мы им распорядимся – зависит от нас самих. Надо просто делать свои дела.

 

ПОЭТ И БАРРИКАДА. Евгения Бильченко: стихи и позиция (22.V.2014)

ПОЭТ И БАРРИКАДА

Стенодрама

Место действия – Донецкий национальный университет, филфак

Время действия – 22 мая 2014 года

 

В главной роли Евгения Бильченко, поэт из Киева

 

Акт I.

 

А.К. Отношения между Киевом и Донецком давно уже как натянутая струна, а сейчас эта струна еще и раскалена. Это небезопасный маршрут, и в физическом смысле, и в метафизическом. Но это маршрут поэта…

Евгения Бильченко. Здравствуйте. Кто меня знает – здравствуйте два раза. Кто не знает – познакомимся. Я вам буду читать стихи – тексты в ритме.

Я попытаюсь сегодня прочитать вам программу, которая звучала вчера в киевском Театре оперетты. Она называется: «Кто я?» и звучит как своеобразная философская, гражданская, духовная визитка.

Я очень боялась сюда ехать.  Потому что те, кто слышал мои стихи, и те, кто знает, о чем я пишу в блоге, тот понимает, о чем я говорю. Тем не менее, я поехала. В поезде я рефлектировала над тем, что мне читать, с чего мне начать. Я себя чувствовала, как ребенок, который идет к учителю (хотя сама я доктор наук). И несмотря на свой хипстерский вид (но это принципиальная позиция)… Но дело не в этом.

Я решила, что худшая вещь на свете, которая нас разъединяет, которая вносит нотку лицемерия, это так называемое чувство такта, поэтому о себе лучше говорить правду.

Я придумала, кем я являюсь.  Это было очень сложно, потому что я это чувствовала, но не могла озвучить. Наконец-то я нашла для себя имя: «Я участник Майдана первого поколения». Чтобы ясно было, что это такое: первое поколение – это люди, которые стояли под снайперскими пулями, которые теперь попадают в вас.

Я сегодня буду читать то, что лежит у меня на душе. То, чем я вчера горела. Начну со стихотворения, которое я написала, еще ни о чем не зная, здесь, в Донецке, на фестивале «Cambala», где я получила гран-при. Называется он «Баллада о мирном человеке»:

От Грозного – до Памира

Ущелья ревут: «Огня!» –

И все автоматы мира

Нацелены на меня.

Дела мои, видно, плохи:

Предатель-костер потух.

А я – не герой эпохи:

Я – бедный больной пастух.

Я вырос в краю неближнем,

Где в замке с химерой льва,

Проламывая булыжник,

Крестами растет трава.

Где в каждом нищем поэте

Жив Бог, – как в соломе рожь…

Не знал я ни тех, ни этих,

И ни пере-этих рож,

Которые, жалко хныча,

Гадали на короля;

Которые меня нынче

Намерены расстрелять.

Уйти бы по следу Солнца

Спирально крутой тропой,

Но стыдно: у меня – овцы,

Им надо на водопой.

Вонзились стальные флаги

В медовую плоть страны.

Хиппующие бродяги

На лавочках ждут весны.

Как рыбы, молчат гитары:

Они понимают все…

Волчата пасут отару –

Овчарка волчат пасет.

На кладбище Дон Кихота –

Скелеты из жерновов…

Мне мерзок азарт охоты

На честных каменных львов!

И вот, я стою спокойный

В рубахе из гильз и дыр,

И тупо кладу на войны,

И, может, спасаю мир.

……………………………………………………………………………

Акт 2. ВОПРОСЫ

Следующий акт – вопросы, переводящие монолог в диалог. Это не так просто, как кажется, – надо не выпасть из общего действа, чувствовать внутреннюю драматургию развертывающейся импровизации.  Хорошие вопросы – точны, остры, глубоки, целят в суть, достигая ее с той стороны, с какой она приоткрылась, но остается непроясненной…

- Женя, вы воспринимаете свое выступление здесь как миссионерство? (К. Першина)

- Ну, я в принципе, любое свое выступление так воспринимаю. Только раньше миссионерство было более детское. Когда я была молодая, миссионерство состояло в том, чтобы прийти к пьяным хипстерам и вытащить от них своего любимого, и внушить ему, что лучше быть трезвым, чем пьяным. Я приходила и читала стихи. Сейчас просто изменилась ситуация, она стало социально шире, но суть не меняется.

- А почему у вас сначала шахтер застрелил гуцула?.. (Надежда).

(Смех, аплодисменты.)

- Потому что там перекрестная рифма: АБАБ… Там политического подтекста нет.

- Как человек из первого поколения Майдана, скажите: за что стоял Майдан? (Ю. Скрипник).

- Я могу сказать, но это прозвучит как глупость. Знаете, у меня любимый философ – Лао-цзы, автор текста «Дао Дэ Цзин».  Там есть такая фраза: «Когда говоришь о Дао, первая реакция собеседника – ему хочется смеяться».  А так как Майдан для меня – это форма Дао, то и реакция собеседника обычно такая же.

За что стоят люди на площади? За  материальное благополучие. Я бы никогда в жизни за деньги не вышла стоять, это совершенно мещанская мечта – стоять за то, чтобы быть богатым.

За что еще может человек стоять? За хорошего правителя. Ну, это крайне наивно: только раб может стоять за царя. Человек всегда ищет кого-то, кто за него решил бы его проблемы, на кого он мог бы опереться и снять с себя ответственность за свой дар Божий быть собой. Я бы за политика – любого – не стояла.

Мы стояли за то, что не имеет материальных аналогов и что в принципе никогда не воплощается в жизнь, – за свободу.  Это ценность, которую очень легко опровергнуть, но ее пульсирование в венах ты ощущаешь как родину. Любой прагматик скажет: где человек может быть свободен? Он же постоянно ограничивается – статусами, ролями, мамами, папами, институтами, кладбищем, наконец… Какая свобода?  Пожалуйста, идите в самадхи, идите в йогу. Но для меня это была форма йоги. Это была борьба за утопическую ценность.

У меня есть еще один любимый философ – ранний апологет Тертуллиан. У него есть такая фраза: «Credo quia absurdum» — «Верую, потому что абсурдно».  Надо читать его в первоисточнике, там написано: Иисус умер на кресте; но как может Бог умереть? Как может мудрость поддаться силе? Абсурд! Поэтому: верую, ибо абсурдно.

Для меня самое ценное – это обаяние беззащитной истины.

- Как вы определите украинскую «революцию»: она буржуазная, социалистическая?.. какая? (К. Першина)

- Начнем с того, что это не революция…

- Можно уточнение? Вы сказали, за что вы стояли.  В общем, это понятно из ваших стихов: в конечном счете, за все хорошее. Мы поняли, за что стояли вы и ваша компания. За что стоял Майдан? (В. Першин).

- Я не буду так отвечать. Я даже не буду реагировать на повышенный тон. Я буду отвечать по порядку. Я не участвую в личных спорах, я участвую в философских дискуссиях, которые у меня получаются хорошо. Сейчас я отвечаю на вопрос девушки.

В своем вопросе девушка использовала терминологию учения о формациях Карла Маркса. Потому что понятия «буржуазный» и «социалистический» — из так называемого учения о базисе и надстройке. Пожалуйста, второй том «Капитала», вперед с песней! В этом контексте революции не было. По Марксу, революция должна изменить базис и надстройку.  У нас не произошло изменения базиса. У власти оказались те же люди, которые и были у власти. И оппозиция – это тоже те же, что были у власти. Оппозиция – это альтернативная ипостась власти. У нас не произошло революции в марксовом смысле.

Если же говорить в культурологическом смысле, я считаю, революция произошла. По моему взгляду, мы имеем очень болезненный, распространяющийся от центра, как это ни, возможно, прозвучит по-снобистски, но это не связано с тем, что Киев лучше, это связано с тем, что пассионарные толчки распространяются от центра, процесс формирования гражданского общества, т.е. процесс формирования такого общества, где каждый человек будет иметь право быть собой, быть инаковым. И мои друзья, и не только мои друзья, а 85-95% киевской, днепропетровской, ивано-франковской, крымской интеллигенции, и не только интеллигенции, но и людей, которые более или менее мыслят, стояли за свободу – не в плане «быть собой» (за свою свободу любой дурак может стоять), а за свободу другого.  Чтобы вы имели право сейчас меня убивать.

Я открываю паблик для всех империалистов, я не стираю со своей стенки ни один мат. Я клянусь Богом, что ни на один мат я не ответила матом. Единственный раз, когда я позволила грубость, это когда на моей стене появились призывы к уничтожению евреев. Я – украинка, наполовину русская. Я написала, что я еврейка. И я буду любой нацией, к уничтожению которой призывают. Поэтому я не оправдываю никакие силы, которые связывают с исключительной свободой для себя. Ни сепаратистские, ни праворадикальные. И эта позиция жесткая.

- Что вам нравится и что не нравится в Донецке? (М. Панчехина)

- Мне нравится в Донецке, во-первых, Наталья Хаткина – я до сих пор ее творчество очень люблю и почитаю. Во-вторых, мне в Донецке нравится памятник Соловьяненко. В-третьих, мне в Донецке нравится возможность спорить – пока еще… В-четвертых, мне в Донецке нравилось (не знаю, как сейчас), что на улицах чисто…

- А что не нравится? (М.П.)

- Если честно… Но это не вопрос только Донецка. Эта же черта мне не нравится в моем собственном муже, которого я ужасно люблю, у нас с ним никаких проблем нет, у нас геопоэтическая семья: мой муж не просто русский, а поддерживает режим Путина. Мы отлично ладим, мне нравится то напряжение, которое между нами, оно создает ауру в семье, как будто у нас все время медовый месяц – смесь ссор и каких-то безумных страстей.  Но мне не нравится в нем то, что мне не нравится и здесь, и что мне не будет нравиться везде.

Я из репрессированной семьи. Моих родственников, всех мужчин по обеим сторонам, в 37-м году расстреляли. Мне не нравится советский стиль.  В любом его проявлении – в архетипическом, символическом, кодовом, бытовом. Я его не принимаю – видимо, это память генетическая у меня сказывается и, к  сожалению, над которой я не властна.  Я могу это проанализировать, но я не могу от этого избавиться. Я могу это принять, но я не хочу так жить. Я сделала свой выбор. Кто-то сделал бы свой, и тогда было бы все нормально, но, к сожалению, этого не происходит. Не мы ж решаем. Решает кто-то другой.

- Хочу спросить у вас как у поэта.  Расскажите, пожалуйста, о вашем внутреннем ощущении от русского языка. Большинство ваших стихотворений на русском языке, но вы пишете и на украинском. Как они у вас внутри распределяются?  И, может быть, у вас есть свое мнение о том, почему Николай Васильевич Гоголь писал на русском? (Ю. Мавродий).

- Лет до 10 я плохо говорила по-русски. Я выросла в Ивано-Франковске, мне легче было общаться на украинском языке, причем я говорила на диалекте. Это было очень мило… И я писала первые свои стихи на украинском, до 16 лет. Я их потом выбросила. После 16 я сознательно перевелась на русский язык. Объясню, почему.

Причина исключительно эстетическая. Для меня язык никогда не был политической проблемой. Я владею русским, украинским, английским и еще санскритом. Любимейшее мое занятие – копить знания языков. А почему я перешла на русский: потому что я больше гражданский лирик, чем интимный.  Я еще в детстве ощущала, что украинский язык идеален для лирики, а русский язык – для более жестких, социальных текстов. Я направляла себя на более четкие тексты, которые бы артикулировали позицию.

Что касается Гоголя. Я думаю, что Гоголь был тот счастливый случай человека транскультурной идентичности. Это не «безродный космополит», не «либеральная сволочь», это человек, который имеет четкие позиции, но способен воспринимать и другие. Он как бы рисует себя в качестве живописца: палитра у него своя, а краски он берет из разных культур.

Вот и мне, например, тесно исключительно в области национальной культуры. Я думаю, для XXI века ни проблема языка, ни проблема этническая не будут проблемами. Это все проблемы, которым уже 150 лет, а мы их до сих пор эксплуатируем…

- У вас в стихотворениях голос лирического героя – голос мужчины. Это связано с вашим самоощущением? (М. Сурженко)

- Это связано… я не знаю… Стихи я слышу. Один мой друг, московский писатель, объяснил так: ты пишешь от мужского имени, потому что это атман – «друг». Друг не имеет пола.

- «Поэт и гражданин» — для вас существует такая проблема? (О. Миннуллин)

- Нет. Гражданин – это часть человека. А у меня нет проблемы поэта и человека. Я пишу о том, что я прожила, я пишу из живого опыта. Но в дальнейшем происходит такая трагедия (или трагикомедия): я начинаю жить в соответствии с тем, что я пишу.

- Может, из-за моего повышенного тона вы так и не ответили на вопрос, за что стоял Майдан. Я спрошу спокойнее: вы думаете, что после опыта 1917 года, опыта 1987-93 годов можно стоять за свободу? (В. Першин)

- Я думаю, что можно. Майдан – это слоеный пирог. Очень дифференцирован. В нем были представлены совершенно разные модели мышления. Была либеральная модель – была интеллигенция, которая романтически верила в свободу и стояла за свободу. Была фундаментальная этническая модель – это были сельские люди, не только из Западной Украины. Третья категория – это власть имущие, которые рвались к власти. Четвертая категория – это праворадикальные силы, они к власти никогда окончательно не придут, но надо же подебоширить, покуражиться… Вот такой был Майдан. Вопрос: за что стоял? Вопрос: стоит ли это делать?

Знаете, я у Гегеля прочитала про метаморфозы гуманизма еще в 17 лет. Там говорится о том, что любое либеральное, романтическое, возвышенное движение (например, христианство) в конце концов превращается в свою противоположность. И я это знала, когда приходила на Майдан. Но один человек это смотрит по интернету и думает: ну зачем мне выходить, если уже был Гегель, если уже известно, что будет потом, а другой человек знает, что если он не выйдет, то превратится в интернетного человека, который сидит и чего-то там размышляет.

Я шёл по тропе в седую слепую рань.

Горели костры. Метался священник в каске.

Под красным крестом сидел журналист в повязке.

Студентка вопила в рупор: «Народ мой, встань!»

Повстанцы под песни Цоя счищали снег,

Разбив во дворце тиранов общину хиппи.

Никто не дрожал. Никто не стонал о гриппе.

Мне чай подарил простуженный человек.

Тем временем город спал, выходил в астрал

Компьютерных игр, за мылом ходил в аптеку,

Где очередь для избитого человека,

Просящего йод, ни разу не уступал.

Политики мирно прятались по кустам,

Латая из шкуры волка блатную суку.

Старушка в метро хватала меня за руку

И, плача, шептала: «Деточка, как вы там?!»

А мы – хорошо.

Ведь с нами – Спартак, Христос,

Гуцульский Шевченко, Пушкин и Брахма-сутры.

Над городом задыхалось от газа утро,

Спасая тем самым будущий запах роз

Для ваших детей…  А, может быть, всё – мираж?

В стране ноутбуков, грантов и пивоварен

Никто никогда не будет нам благодарен.

Но нам и не надо – это ведь наша блажь.

А где-то вдали Граалем звенит хрусталь.

Болея Вольтером и цирковой гимнасткой,

Стоят и стоят мальчишечки на Сенатской…

Вам грустно? Смешно? Вы мудрые? –

Мне вас жаль.

(Аплодисменты.)

- Мой вопрос в связи с вашей острой реакцией на любую боль, кровопролитие, насилие. У вас есть строчка: «…диктатуры и менструальных её знамён…» Все-таки за этот флаг, как бы вы к нему ни относились, в свое время проливали кровь… (К. Першина).

- Я поняла ваш вопрос. Дело в том, что это не советский флаг. Я не имела в виду флаг, который пылал над рейхстагом. Это кровь. Кровь на любом флаге – сине-желтом, черно-красном, триколоре, советском…

- Я поясню, отчего вопрос возникает. Вы понимаете, что в создавшейся ситуации, когда вы выкладываете в сети это стихотворение… (К.П.)

- Моя прабабушка – герой Великой Отечественной войны, носитель четырех орденов, партизан. Она никогда не носила ордена, но не потому, что не любила Советский Союз, – она не любила хвастаться… Понимаете, одно дело – смерть, любовь, вечность, родина – священные понятия, и другое дело – атрибутика и государственность. Почему в нашем сознании так нужно вцепиться в какую-то бляшечку социального происхождения, чтобы чувствовать себя личностью?..

- Но и гражданское общество, которое сейчас создается на наших глазах, тоже цепляется за атрибутику… (К.П.)  

- Гражданское общество цепляется за атрибутику, согласна… Но я вам отвечу так.  Мне один мой русский знакомый (он империалист, но мы друзья, и я спокойно могу с ним общаться) сказал: «Как вы можете носить сине-желтый флаг на голове?» Так вот, пока сине-желтый флаг будет банданой на голове девочки, я буду его ценить. Как только этот флаг будет в мраморном зале, куда придут новые олигархи и будут прикрывать им воровство и ложь, я такое ценить не буду.

- А сейчас по-другому происходит? (А. Кондаурова).

- У нас пока да.

- Я хочу более общий вопрос задать. Если человек интеллигентный и образованный, он, наверное, должен думать не только о каких-то наивных идеалах, но и о последствиях. У вас нет ощущения, что вы связались с очень странным предприятием, которое, так или иначе, развязало гражданскую войну? И общество гражданское будет строиться уже не на наших глазах, а на наших костях? (В. Першин).

- Вам однозначно ответить или с объяснениями? Однозначно – нет.

- С объяснением (В.П.).

- Я готова вести вселенскую войну за всех убитых. Но я не готова нести ответственность за чужую страну, которая по византийскому методу провоцирует нас…

- Какая «чужая страна»? (В.П.).

- Братское государство. К которому не относится либеральная интеллигенция, которая сейчас сидит в автозаках… (Обращаясь ко всем) Еще, ребятки, я хотела бы вам сказать одну вещь… Вот, например, я. Я вышла на Майдан. За что?  За свободу. Смешно, глупо, свободы нет… Я вышла для того, чтобы вы, сидя передо мной, вразвалку…

- Может, встать? (кто-то)

- Нет, вставать не надо. Я вышла для того, чтобы вы позволили мне оправдываться за то, что я стояла за идеальное общество, где свободно могли бы говорить мы с вами, я на свой лад, а вы на свой.

- Мы могли бы с вами об этом прекрасно поговорить и на кухне, понимаете? (К.П.)

 

 

Акт 3. ОБСУЖДЕНИЕ

Теперь, согласно ритуалу, заведенному в этом театре, сцена и зал меняются значениями. Возможность высказаться получает каждый из присутствующих. Условия два: правда и любовь. Тот, кто затрудняется сказать автору правду или испытывает к нему недостаточно любви, предпочитает воздержаться от высказывания. Обсуждаемый в это время должен терпеливо молчать и внимательно слушать, как отозвалось его слово.

Юлия Мавродий. Идя сюда, я ожидала увидеть такого, простите, фрика…

(Поэт пытается возразить, но ведущий не позволяет.)

Впечатление, конечно, совершенно другое…  Мне давно хотелось, с зимы начиная, понять, почему так много умных, толковых, талантливых людей поддерживали то, что происходило на Майдане. Мне казалось, что не может так быть, чтобы человек, который понимает жизнь, многие вещи, ошибаться в чем-то очевидном. Или не ошибаться – заблуждаться. Должен же он увидеть правду, если он видит правду сердцем, если чувствует вибрации истины, поэзии, всего остального…  Для меня вы поэт. Очень рада была вас видеть, слышать… Я думаю, вы здесь ни в коем случае не должны оправдываться за весь Майдан и за то, что там происходило, и за тех, кто дергал кукловодные ниточки…

(Поэт пытается что-то сказать, но ведущий сдерживает.)

Единственное, в чем я могу согласиться, что свобода проснулась. Есть большая разница между нацией и народом, и здесь народ тоже проснулся, и свобода тоже есть, мы это видим…

Мария Панчехина. Я не хочу рассуждать о свободе и о Майдане, хотела бы поговорить о стихах.  Я сюда шла в большом напряжении, потому что внимательно читаю то, что вы пишете у себя на Стене («Вконтакте»). Шла не с войной, шла с желанием просто вас услышать и попытаться понять.  Мне кажется, самое главное, что я сегодня здесь поняла, это то, что у вас очень хорошие тексты. И какую бы вы политическую позицию ни занимали, для меня это первостепенно.  Для меня вы один из самых главных украинских современных поэтов.

В какой-то момент, уже ближе к концу вашего выступления, у меня возникло впечатление, что я слушаю одну большую поэму.  Потом я поняла, что, по-видимому, это ваш собственный стиль, где есть какие-то основополагающие категории поэтики…

(Поэт хочет что-то сказать…)

…Родина, Поэт, Бог… в общем, какие-то ваши абсолюты. И, наконец, я окончательно определилась: мне кажется очень четкой ваша самоидентификация – «гражданский поэт». Но мне все время хотелось попросить вас прочитать что-то о любви – что-то вне страны, вне этих категорий…

(Поэт хочет что-то сказать…)

 

Не со всем я согласна из ваших гражданских взглядов, но на то мы и люди, чтобы расходиться во взглядах и чтобы каким-то образом найти общий язык.

Резюмирую: рада, что этот вечер состоялся, что вы сюда приехали.  Побольше надо таких встреч, киевско-донецких, донецко-киевских – может быть, тогда и в стране все будет немного иначе.

Александра Кондаурова. Спасибо, что приехали. Мне нравятся ваши стихи. Но, по моему ощущению, в основе вашей поэзии, вашего мировоззрения, вашего восприятия реальности – русская философская традиция, русский экзистенциализм, как бы вы ни ссылались на буддизм или лютеранство. И потому мне тем более непонятна ваша гражданская позиция. В принципе непонятна. Но стихи хорошие.

(Поэт решает нарушить табу и успевает произнести одну фразу,

чем заслуживает замечание ведущего.)

Е. Б. Свобода – это то, что пребывает за пределами добра и зла (Николай Бердяев, «Философия свободы», «Смысл творчества»).

А. К. Женя, учимся слушать. Потом ответите всем и каждому. (Обращаясь к слушателям.) Друзья, учимся раз-го-ва-ри-вать. Не только говорить, но слушать.

Алина Твердюк. У меня такое чувство, амбивалентное… Мне понравились ваши стихи. Но поскольку я представитель донецкого быдла, у меня такая зависть появилась, что с той стороны баррикады (вы простите, я оцениваю вас как человека с той стороны баррикады)… там есть голоса, а здесь…

Вы говорили, что смешно, наверное, озвучивать идеи Майдана… которые пипл не хавает… А у нас сейчас такая же ситуация. Эту аббревиатуру – ДНР – как только ни пинают, над ней не то что смеются – стебутся… Как, наверное, стебались и над Майданом… В общем, отзеркалились…

(Поэт делает попытку…)

Ксения Першина. То, что вы сейчас читали, это и есть большая любовь. Если бы мы с вами встретились, не знаю, на мирной тропе (у нас одни и те же любимые авторы, книги…), то все было бы прекрасно. Но я хочу сказать тоже миссионерски:  я хочу, чтобы вы подумали (может быть, вы об этом уже думали), что этот ваш абстрактный идеализм, ваш пацифизм, ваша атлантическая революционность – в данном случае, в данный конкретный момент истории, в очень важный момент – это зерно на очень плохую мельницу, очень страшную, трагическую. Я и себя ощущаю в этих жерновах. Понимаете? Я не хочу, чтобы вы были виноваты за весь Майдан и вообще в чем-либо виноваты. Я не возлагаю на вас всю эту ответственность. Но, тем не менее, каждый человек ответствен за свой поступок. И то, что сейчас происходит в стране, трагично.  Почему это трагично? Потому что мы живем уже не в каком-то бинарном мире, где есть что-то косное, ретроградное, реакционное – и есть революционное, свежее, новое. Этот мир теперь мультиполярный. В нем очень сложно связаны разные идеи – правые (национальные), левые (социальные), либеральные, имперские и т.д.  Это такой коктейль Молотова! И если ты это реально видишь, то присоединяться к голосу какой-то почти мультипликационной пропаганды – нельзя. Это – плохо, это неправильно. Это комично, в конце концов.

И по поводу стихов. Вы очень талантливы. Но, как мне кажется, есть у вас один поэтический дефект…  Незначительный, наверное, но если вдуматься, то значительный. Ваша внутренняя позиция, которая чувствуется в стихах, это такой голос совести. И лично мне неловко реагировать на голос совести. Мне кажется, на него может реагировать только Господь Бог. Я не знаю, как это оценить. Посыл такой, что на него обыкновенный человек должен ответить только подняв руки…

Олег Миннуллин. Мне ваши стихи тоже очень понравились. Очень мощно, талантливо. Но в них есть какая-то уязвимость, которую я никак не могу определить. Это не то, что я привык считать poesis, здесь какая-то другая форма инобытия. Ваша искренность звучит как современный голос, агрессивный голос…  В самых удачных ваших текстах проявляется что-то схожее с религиозным опытом, но часто за мастерством, за механикой, направляющей гражданский напор, идет что-то другое, негармоничное.

Я гражданскую лирику очень люблю.  Некрасов мне очень нравится (хотя сейчас не модно любить Некрасова), но у него все-таки классическая поэтика, а у вас что-то другое. Я не нашел аналога. Маяковский в юбке? Нет, не Маяковский. Скорее, Шевченко – такая сила воли гражданской…

- Это Бильченко! (А. Самойленко).

Юлия Скрипник. Я тоже не буду оригинальна. Мне кажется, это замечательные стихи, вы талантливый автор, спасибо вам большое. Лично мои ощущения – встретились два противоположных мировоззрения. Вы – либерал, с идеалами свободы, а я – традиционалист, консерватор, человек, который ценит историю и который, прежде чем пойти за каким-то идеалом, думает о последствиях. Я, наверное, впервые сегодня почувствовала, что между нами не только баррикады и мы по разные стороны баррикад, а это еще и возможность узнать друг друга, учиться чему-то друг у друга, найти слова, чтобы определить и оценить свое место и себя в этом мире. И за это тоже вам спасибо.

Валерий Першин. Я дополню то, что я уже говорил и что говорила Ксения. Стихи, несомненно, не оставляют равнодушными – искренние, честные, правдивые. В принципе, в контексте поэзии русского рока.

И тут мне хочется одну историю вспомнить. Юрий Шевчук – он тоже везде лезет на баррикады, тоже за правду, за честь, за все самое лучшее. Но несколько лет назад я узнал, откуда все это идет. Маленький Юра пошел в школу, как в храм. И перед дверями школы оставил калоши. Потому что это же храм. А когда он вышел из школы, оказалось, что калош нет. Поэтому теперь он всю жизнь ищет калоши.

Юру Шевчука я очень уважаю. Несмотря на его все более и более либеральные и либерализирующиеся взгляды. И несмотря на то, что он пишет прекрасные тексты и является барометром происходящего, очень хочется ему сказать: «Юра! Остановись! Куда тебя несет? Какая «оранжевая революция»? Чего ты хочешь?»

Женя, я вас уже второй раз слушаю. В первый раз это было в декабре, у Ревякиной, и тогда я, и не только я, вежливо промолчал. Хотя много было тех же самых пассионарных, патетических, политических воззваний. А потом вы написали в социальных сетях: я была в Донецке, все там за Майдан, все его поддерживают и т.д.  Мы тогда промолчали. Хотя мне очень, Женя, хотелось тогда, когда еще ничего практически не было, подойти к вам и сказать: «Женя, куда вы лезете? Вы посмотрите, какой кровью все закончится через несколько месяцев!»

Это первый момент. И второй. Женя, если вы действительно искренне верите во все эти прекрасные слова о том, чтобы солнце светило, птички пели, море плескалось и трава росла, то, не знаю, через год, через пять, через десять лет вам станет… скажу мягко: вы постараетесь дистанцироваться от того, что происходило с вашим участием.

То же самое и я пережил в конце 80-х – начале 90-х. Такой же восторг от «До и после полуночи», «Прожектора перестройки», «Взгляда» и т.д. Ура, раскачаем этот мир! Сейчас все будет – счастье, победа и т.д. И закончилось это в некоторых частях страны кровью, в некоторых – общим обнищанием. Большое видится на расстоянии… Может быть, через год мы будем вспоминать Януковича, как вспоминали Брежнева: «Счастливое время, елки-палки!..»

Арсений Александров. Ваши словесные конструкции технически и семантически так удачны, что, как говорится, хоть в Москву отправляй на ВДНХ.  Мне есть что сказать об отношении поэзии и стихов, социальных явлений и поэзии. Но, во-первых, не та ситуация, а во-вторых, сегодня ночью в моем распоряжении оказался вполне совершенный инструмент, который позволил выразить мою позицию в 37 словах. Понимайте, как знаете, я лишь оговорюсь, что к моей отсутствующей гражданской позиции они не имеют ни малейшего отношения:

какие вокруг размахнулись силы!

какие колоссы проходят сквозь нас!

мы всё это чаяли и любили,

когда выбирали тебя, Донбасс.

 

ни доброй смерти не даст война,

ни очистительного горнила.

а – будем скрежетно вспоминать:

как – это чаяли,

чем – любили

Сергей Шаталов. Знаешь, мне кажется, что то, что ты читала, это монологи из будущей пьесы. Такой драматический, энергетический поток в тебе, что, в общем-то… мне показалось, что пролетела тень Шекспира…

Артем Самойленко. Женя! Ты молодец, потому что человек. А как поэт… Мне трудно что-то об этом сказать, потому что к поэзии я имею непосредственное отношение всего год, а к украинской поэзии вообще никакого, кроме одной фразы от учительницы русского языка, которая сказала, что украинская литература – местечковая. Почему я это сказал? Потому что, я думаю, если бы ты писала на украинском языке больше, она бы не осталась местечковой.

Вячеслав Верховский. Недавно ушедший из жизни Бенедикт Сарнов об одном из очень хороших поэтов сказал вот что: «Его стихи не поддаются анализу. Фокус можно объяснить, а как объяснить чудо?»  Я считаю, что ваши лучшие стихи – чудо.  Почему так мало чудесных поэтов? Потому что каким бы ни был человек всесильным, чудо на поток поставить нельзя.

Вот известная фраза, что поэзия – это лучшие слова в лучшем порядке. Я бы даже уточнил (взял бы на себя такую смелость), что ваши слова в лучшем порядке не стоят.  Они не стоят по стойке «смирно!», они даже не стоят по команде «вольно!» Потому что это тоже несвобода, а они абсолютно свободны. Так же, как и свободны вы.

Конечно, вы здесь встретили дружный отпор. Это тоже объяснимо, потому что свобода – это тоже талант и дается очень немногим. К сожалению. Может, даже к несчастью.

Поначалу я за вами старательно записывал, а потом бросил, потому что такое количество поразительных метафор, что если бы встал из гроба Юрий Карлович Олеша, он просто обзавидовался бы.

К счастью или к несчастью, я совсем не поэт, и поэтому мне, на мой непросвещенный, примитивный взгляд кажется, что стихи пишутся так: дается одна строчка свыше, а остальное как бы идет прицепом. И всегда это видно, когда читаешь стихи, даже у настоящих, маститых поэтов – где строчка толчковая, а где идут остальные, как по затухающей и по инерции. Мне кажется, что в большинстве ваших стихотворений каждая строчка – как перл, данный свыше.

Я вас никогда в живых не видел (смех), но вы настолько похожи на Наталью Хаткину, что кажется, будто это реинкарнация!

Еще. Бывал я и здесь, и на других площадках, слышал, как читают стихи – плохие стихи, очень плохие, их стараются вытянуть, драматически, форсируя звук, и это бывало ужасно. Здесь – совершенно иная ситуация: замечательные стихи вы подаете актерски. От этого стихи только выигрывают.

Стихи про Украину, по-моему, умопомрачительные стихи. Готов подписаться под каждой строчкой. Готов бы был, если бы это не стало плагиатом.  «Майдановский цикл» — совершенно безукоризненный. «Небесная сотня» и другие стихи из этого цикла, кроме того, что это, безусловно, настоящая, подлинная поэзия, это глубоко нравственные стихи.

Здесь вспоминали Януковича, говорили, что мы еще будем его вспоминать. Кто-то здесь и Брежнева вспоминал, хотя при Брежневе не жил. А Брежнев – это Афганистан, это десятки тысяч трупов, это пустые полки магазинов, это отсутствие свободы. Кто не знает, что такое свобода, им по барабану, извините за выражение.

Тем, кто хочет жить при Януковиче, я очень советую посетить в Национальном художественном музее(в доме Городецкого, со львами) выставку «Кодекс Межигорья». Там экспонаты – от кичевых вещей до шедевров за 4 миллиона долларов (я имею в виду подлинник Поленова «Христос и грешница»). Но не это самое ценное. Я советую почитать книгу отзывов. И тогда вы все поймете – и о Майдане, и об Антимайдане, и о Донецкой народной республике (так называемой)…

С чем я не могу с вами не согласиться… Точно не могу согласиться, вы уж извините. Я не могу согласиться с тем, что нравится памятник Соловьяненко. (Смех, аплодисменты.) Но что меня может с вами примирить – что нравится не мне, а вам.

Возвращаюсь к стихам. Я думаю, вы приехали сюда в первую очередь как поэт. Мне так кажется. И мне кажется, что ваши стихи ну просто высшего пилотажа и с таким запасом беспосадочного перелета! Я бы мог слушать, и слушать, и слушать, и слушать.

И последнее. Сегодня в нашем театре объявляется антракт. Ну, театр вольного филологического общества, судя по всему, уходит на каникулы. Если будет мир, мы возобновимся. Я ходил исправно, как ученик, который должен ходить, мне это нравилось, и смешно было, и нелепо было, и местами интересно. Кто-то приближался к совершенству, кого-то и рядом не стояло. Я видел, как люди тужатся, пыжатся, стараясь имитировать внешне черты настоящих поэтов (это тоже было забавно). А сегодня, мне кажется, главный режиссер театра сделал совершенно ударную концовку. Сегодня было само то, чего я ждал целый год. Финал сезона, действительно, оглушительный…

Владислава Пилипенко. Женя, я тебя люблю. Спасибо!

Светлана Заготова. Женя, я вам очень благодарна за то, что вы приехали. Большое спасибо за стихи. Сколько слушаю или читаю ваше «Я мальчик…», столько плачу.

Очень благодарна, что вы напоминаете Наташу Хаткину – своей экстравагантностью, своей манерой держаться. Если кто не знает: Женя – первая победительница первого фестиваля, посвященного Хаткиной.

У меня есть один вопрос, который бы я хотела задать аудитории: скажите, пожалуйста, ребятки, студенты, 30 ноября, когда киевских студентов жестоко избили, — вы считаете, что на следующий день тысячи людей, почти до миллиона, не должны были выходить?

(Множество одновременных ответов, образующих несемантизируемый шум.

Ведущий предлагает считать вопрос риторическим и высказываться дальше.)

Татьяна Заготова. До сегодняшнего дня у меня было два ярких поэта – Наталья Хаткина и, естественно, Светлана Заготова. А теперь еще и Евгения Бильченко. Я абсолютно понимаю и разделяю ваше поэтическое и человеческое служение. Но я сейчас вас удивлю: я живу в Киеве, уже 8 лет, и на Майдан я не пошла. Поскольку для меня (я человек религиозный) самое главное – это мир в душе. А «мир» — это смирение. Я не понимаю словосочетание «мирный протест» — для меня это оксюморон. Протест не может быть мирным. В принципе. Даже после побития студентов я на Майдан не пошла. Но после сегодняшнего вашего выступления я задумалась об этом…

Никита Григоров. Я понимаю, что ваши стихи сделаны очень хорошо. Это очень хорошие стихи. И понимаю, с какой стороны они хороши. Но они существуют в какой-то другой системе координат искусства, которая мне чужда. В общем, я понимаю это мастерство, но координаты не совпадают.

А по поводу политической ситуации я не буду говорить. Расскажу только один случай. Я шел домой с книжного рынка, в руках у меня была книга, на украинском языке. Навстречу шли милые такие люди – наверное, это были патриоты Донбасса.  Они остановились – видимо, кто-то увидел книгу (я держал ее в руке) – и спросили: «А шо это? Ты чё, бандеровец?» Благо, это был Любка Дереш, и я сумел их убедить, что это чешский писатель. (Смех.)  После этого становится ясно, собственно говоря, что происходит.

Екатерина Супрунчук. Спасибо вам, вы замечательная. Одно только скажу: такой рафинированный патриотизм более присущ русскому менталитету, чем украинскому. Все наши извечные бунты никогда не заканчивались свободой…

Екатерина Казимирова. У меня такая гремучая смесь: я патриот Украины – и я патриот Донбасса. А так получилось, что сейчас нужно выбирать: кем быть? Но я хочу, чтобы мы оставались людьми, прежде всего.

Почему мы должны стоять по разные стороны баррикад? Может быть, нет никаких баррикад. Может, мы их сами выдумываем. Мы прекрасно понимаем, не Майдан виноват, не ребята, которые выходили…

Все мои киевские друзья были на Майдане. Я честно скажу: я не поддерживала их тогда. Когда били студентов, я думала: это подстава, чтобы Януковича сместить. Когда разбивали брусчатку, мне было ее жалко: какое мародерство! Потом, когда ломали, жгли, мне было жалко дома, улицы, город… Потом, когда пошли первые жертвы – это вообще уже не воспринималось… И я думала тогда: неужели невозможно прекратить все это? Разогнать. У меня было такое ощущение. И мне было стыдно просто сидеть. Мне жалко было брусчатку.

Сейчас все это продолжается. Эта ненависть множится, она множится в нас, и все это со страшной силой поднимается. И люди гибнут по разные стороны баррикад.

Наши донецкие ребята – не знаю, кто они, террористы, диверсанты… У меня уже погиб друг. Он был одержим идеей присоединиться к России. Опять же, он был чист в этой своей идее…

Гибнут эти солдаты, мальчики наши украинские, 20-летние. Они спасают людей, которые не хотят, чтобы их спасали. Это чудовищно. Столько крови, столько жертв – ради чего?

- Ради свободы… (Ю. С.)

Я не знаю, ради чего этот кошмар. Я люблю Украину, и я верю, что она будет жить, продолжаться, пусть она поруганная, больная, какая угодно. Я ее люблю, и никто мне этого не запретит.

Нас десять лет уже разделяют: Восток – Запад, украинец – неукраинец…Появились гибридные формы: русскоговорящий украинец, украиноговорящий русский… Выбирай, кто ты: либо бандеровец, либо ватник. Вешают ярлыки… меняют флаги каждый день…

Я не знаю, есть ли какие-то плюсы в том, что сейчас происходит, но надеюсь, что они будут.  Я надеюсь, что не будет противопоставления Востока и Запада. Либо мы уже не будем вместе, либо мы будем устраивать какое-то новое общество. Я все-таки верю, что мы будем его устраивать. Я молюсь об этом каждый день. (Аплодисменты.)

Обсуждение закончилось.

Ведущий благодарит всех за толерантность и принципиальность,

просит прощения за вынужденную регламентацию

и передает слово киевской гостье.

А.К. Я очень рад, что, несмотря на блокпосты, на разобранные рельсы, на психологический знак если не запрета, то вопроса – ехать или не ехать, Евгения Бильченко все же приехала в Донецк и сегодня она с нами.  Я рад, что состоялось наше знакомство, более живое, чем позволяет интернет.  И разноплановое.

Перед нами, нравится нам или нет, предстал некий, не побоюсь этого слова, феномен – некое явление нашей жизни, которое проявляется разнообразно: в стихах, в поступках, в одежде, в манере говорить и реагировать, а также в том, чтобы приезжать в самое неподходящее время в самое неподходящее место.

Мы услышали стихи, которые кое-кому показались неклассическими, но при этом мы увидели поэта – причем, в классическом значении этого слова: это когда трещина мира проходит через его сердце.  Я не знаю, как оно на самом деле у нее внутри, но так это нам представилось, и мы, кажется, в это верим.

Кроме того, благодаря вопросам, которые, наверное, не всегда предусмотрены на ее выступлениях, она открылась нам и как философ – независимый, эрудированный и умеющий вести дискуссию.

И, наконец, еще одна ипостась, немаловажная, а может быть, даже самая важная: перед нами предстал человек – как личность, занимающая в мире свою позицию. А это предпосылка как для разделения, так и для единения. Потому что личность можно не любить, позицию можно не принимать, но человек – это такая целостность, которую невозможно понять, не полюбив.

Е.Б.  Вопрос: почему я выгляжу как клоун?  Ответ: я хотела, чтобы на задней парте сидели молодые люди, которые бы сказали: «А, это ж наивная идеалистка…»

Вы думаете, это от простодушия? Я только знаю, что в условиях, когда идиоты с двух сторон баррикады борются за несуществующие мифы, быть клоуном – это единственная возможность остановить фашизм с обеих сторон. Непонятно? Это первое.

Второе. Сегодня я ехала в поезде, на блокпостах нас останавливали, и я вспомнила мой любимый эпизод из романа «Доктор Живаго» Бориса Пастернака, который вы, очевидно, читали и где-то учили.

Там есть такой эпизод. Юра, главный герой, попал в плен к красным, будучи сам белым. Но он не стал служить красным (как я сейчас). Его не заставляли убивать, ему предложили лечить раненых. А он был врач, для него лечить человека – стояло выше красных, белых и т.д. Главное – человек. Болеет – лечить надо.

Но один раз с Юрой, с этой либеральной сволочью, с этим паскудным, платоническим, интеллигентным мальчиком, произошел неприятный жизненный момент: он попал в открытую битву. Битва была между красными и белыми, их разделяла роща, где стояли три-четыре дерева. Нужно было что-то делать. Сидящий рядом с Юрой красный товарищ, естественно, стрелял в белых. И вот Юра смотрит и видит: в белых он стрелять не может, потому что это его родные люди, это мальчики, которые стояли с ним на Майдане. Говоря языком Пастернака, это мальчики из одних салонов, такие же интеллигентные, верящие в свободу, в свои какие-то идеалы, в те же, что и были и у него. Стрелять в них – невозможно. Не стрелять – это трусость, потому что эти мальчики уже стали мужчинами, они стали уже «правым сектором», они уже схватили автоматы и стали стрелять по крестьянам, по красным крестьянам, по плебсу Донбасса. И тогда Юра начал стрелять в дерево. Постыдно. Просто чтоб совершать какое-то действие. И, стреляя в дерево, он ранил белого. Этот белый, падая, ранил красного. И вот перед ним лежат двое раненых. Что было дальше, может быть, вы знаете: он их обоих начал лечить.  И когда он открыл их рубахи, обнаружилось, что у них на шее одинаковая ладанка – Святого Георгия. Только у донбасского плебса он был с надписью на простом славянском языке, а у изысканного мальчика была надпись на греческом. А Георгий был один и тот же.

Когда я приезжаю к своим в Западную Украину (я веду там мастер-класс), как я должна себя вести? Я должна с ними говорить на украинском? Я с ними говорю только на русском. И все стихи читаются только на русском. Мне жалко этих бедных детей – в Ивано-Франковске, во Львове, в Остроге.  Они кайфуют от поэзии, половину слов не понимая. Ни один человек мне не сказал: «Що це за москальска мова?» Ни один. Значит, по идее, теперь я должна здесь читать на украинском? Но я же этого не сделала.

Откуда в нас эти проблемы, если Святой Георгий один? Откуда это отсутствие человечности? Откуда желание связать ближнего? Почему?

К вопросу о любовной лирике. Я хочу прочитать стихотворение (девочка просила), посвященное самому близкому человеку на земле. Человеку, который знает, что когда мне было 20 лет, я вышла на площадь; когда мне было 30 лет, я вышла на площадь; когда мне будет 40 лет, я выйду на площадь; когда мне будет 50, я тоже выйду на площадь… Я буду всякий раз выходить на площадь, если на ней убивают людей. Я клянусь. (Крестится.)

Будут строить святые храмы,

Будут ляпать крутые клипы,

Будет солнце по небосводу

Из Парижа лететь в Ростов;

Твои волосы пахнут – мамой,

Твои волосы пахнут – липой,

Твои волосы пахнут – мёдом

Не известных полям цветов.

От судьбы никуда не деться –

Это факт, и живём сейчас мы:

В эпицентре своей Сансары

Каждый – сам себе Дон Кихот;

Твои волосы пахнут – детством,

Твои волосы пахнут – счастьем,

Твои волосы пахнут – даром

Не известных перу стихов.

Люди Богу несут огарки,

А какому – давно забыли:

Я огонь берегу руками,

Чтобы им не обжёгся Бог;

Твои волосы пахнут – галькой,

Твои волосы пахнут – пылью,

Твои волосы пахнут – камнем

Не известных стране дорог.

Истрепались в дорогах джинсы,

Окислилось железной медью

Золотое кольцо надежды

В рай на небе попасть земной;

Твои волосы пахнут – жизнью,

Твои волосы пахнут – смертью,

Твои волосы пахнут – Тем, что

Между ними стоит стеной,

Ограждая меня от боли…

Зажигалкой о пальцы чиркнув,

Шли упрямо, да не туда мы,

А потом убирались прочь:

То ли каждый был – гений, то ли –

Дорогое дерьмо с начинкой…

Твои волосы пахнут – Мамой,

У которой погибла Дочь.

А когда, завернув на запад

И покрыв гробовой рубахой

Свежий холмик в еловых лапах,

Наше солнце утратит лоск, -

Я почувствую этот запах –

Бесконечно любимый запах,

Самый лучший на свете запах –

Страшный запах твоих волос.

(Аплодисменты.)

Акт 4. МОЛЧАНИЕ ВОЛЧАТ

Тут бы дать занавес, и зрители покинули бы зал со слезами на глазах, потрясенные и просветленные.  Но неожиданно пьеса продолжилась.

В этот же вечер в сети появился еще один заключительный монолог героини, озаглавленный впечатляюще и драматично: «Молчание волчат». 

Пространство пьесы распахнулось и расширилось – как виртуально, так и семантически.  Аллюзии вызывали эффектную художественную иллюзию: слушатели – малолетние хищники, ведущий – вообще каннибал, все происходящее – судилище, жертвоприношение.

Аллюзиями договаривался и ответ на вопрос, поставленный в начале: «Кто я?» Обсуждение в Донецке ставилось в один ряд с судом в Ленинграде (над Бродским) и в Иерусалиме (над Христом).

Героизм героини вызвал новую волну любви и поклонения, вознесшую ее еще выше над рабством предрассудков и над мелочностью приличий и привязанностей. Соответственно, он вызвал и новую волну ненависти и презрения к донецким волкам и волчатам, с которыми разговор известно какой…

Евгения Бильченко:

МОЛЧАНИЕ ВОЛЧАТ.

Донецк. День первый.

Хроника из горячей точки.

Выехала на «гастроли» в Донецк – на сегодняшний день одну из самых неспокойных точек нашей страны. Выехала со стихами о Родине, свободе, человечности, прощении и Боге. Поезд задерживают на 4 часа. В Харьковской области милая бабушка на украинском суржике объясняет: «Мол, кто-то, то ли национальная гвардия, то ли сепаратисты, — разложил железку под Краматорском, потому поезд пускают в обход». На донецком вокзале объясняют: «Мол, так мы гнобим киевлян, чтобы поменьше к нам ехали». В вагоне – донецкие голенькие потные дети. Плач. Прямо с вагона прыгаю в такси и еду в университет. С водителем говорю на украинском. Реакция очень добрая, мне показывают главную достопримечательность города – здание СБУ.

На факультете филологии у меня – творческая встреча с местной интеллигенцией. В университете в Донецке не принято, чтобы доктора наук ходили в авангардной одежде, поэтому относятся ко мне все очень демократично, без церемоний. Даже слишком. Настолько слишком, что я получилась главным героем судилища. На поэтические чтения – час, еще час – на комментарии: все 30-40 человек, присутствующие на концерте, критически высказываются в мой адрес. Чем-то напомнило Синедрион или суд над Бродским за стихи о еврейском кладбище. Учитывая, что реагировать на реплики мне было запрещено, — ассоциации усиливались по мере того, как нарастала травля.

У единичных сторонников дрожат руки. В некоторых лицах читаю почти ненависть. Тема Майдана заслоняет эстетические дискуссии и расширяется до проблемы более глобальной: «А нужна ли нам вообще свобода, если все решает стабильность?» Вспоминается лозунг Цинь Шихуана: «Наполнять желудки – и опустошать головы». Старательно следую формуле трикстера – совершенно искренно, с любовью, эпатажем и юмором передавая мировую любовь. В ответ встречаю – удар по незащищенной щеке, раздираю палец до крови. Обвязываю салфеткой – суд продолжается.

Основные обвинения в мой адрес: нежелание верить в царя-батюшку и славянское единство, западничество, ответственность меня как майданера за гибель людей в Одессе, служение Америке, пособничество заразе мирового либерализма, крайняя наивность, одежда не по форме, непонимание права людей на локальную идентичность и местный реванш, разжигание гражданской розни и оправдание украинской армии.

Мое единственное оправдание: «хорошие, замечательные, восхитительные» стихи. Странно… Это как-то не считается главным…

Наблюдаю интересный конфликт энергий в душах местной богемы: очарование красотой слова вступает в противоречие с отвращением к моей гражданственности. От этого противоречия вижу слезы, дрожь прижимающихся ко мне тел, ярость, насмешки, похвалы. Становится страшно. Очень страшно. Не за себя, а за то, что приходится жить в массовом психозе времен 1930-х в Германии. Организаторы говорят, что следующий концерт может не состояться вследствие возможной перестрелки завтра и провокаций со стороны моих оппонентов…

Тала Воропаева. Смело. Героям слава!

Евгения Бильченко. Дякую. Україна понад усе.

Gromovytsya Berdnyk. Женя, хоть Христос и говорил, что лекарь нужен больным, но это не та болезнь, которая лечится Любовью и Словом. Увы.

Алёна Веремеева. Больно, больно до слёз разочаровываться в людях. Видеть как теряется человечность. Чувствуешь себя оплёванным, освистанным толпой массой, называющей себя людьми. Женечка, милый наш Ангел, возвращайтесь в родные пенаты, где воздух чист и свеж. А даже, если остался запах горелых шин –это запах Свободы!

Grusnaye Echo. Ужас. Как к этому привыкнуть, как научиться жить в этой новой реальности? С любовью и пониманием, из России.

Наталия Алексеева. Спасибо! Поступки, равные словам. Божией помощи Вам! СПАСИБО!

Лена Шурова. Женечка! Будьте поосторожнее, берегите себя, сердце за Вас. разрывается….

Denis Brilyov. Передавай привет Донецку, сходите на площадь Конституции – там каждый день собираются патриоты Украины.

Ирина Ерисанова. Женя, какой же ты бесстрашный молодец. Как я люблю тебя за это.

Татьяна Шувалова. Женя, ваша вера в силу любви прекрасна! Но, увы, этой верой не остановить гражданскую войну, увы… Поберегите себя, пожалуйста!

Svitlana Skorchenko. Да… Поэт… больше, чем Поэт! Храни Господь! Об универе – разум отказывается верить! Начинаешь понимать, что творится с гуманитариями в России…

Татьяна Шувалова (ToSvitlanaSkorchenko). Да что ж такое-то, что ж вы на Россию-то грешите при каждом удобном-то! Речь идет об украинских гуманитариях! Вот именно это непонимание происходящего в своей собственной стране и разжигает ваш гражданский конфликт!

Сергей Горохов. Хотелось бы поподробнее, Татьяна. В этой логике в России среди гуманитариев нет конфликта, царит единомыслие и, соответственно, нет конфликта? Второй тезис: вы там сами заварили, сами и расхлёбывайте, а Россия не причем, я правильно понял?

An Mor. Береги себя!

Svitlana Skorchenko (Татьяне Шуваловой). Мое безграничное удивление вызывает воинственное неприятие донецкой университетской публикой Революции достоинства в своей стране и молчаливое согласие с поведением распоясавшихся «беспредельщиков» в родном городе, включая убийство инакомыслящих! Это наследие, или отрыжка, если хотите, совка, так ярко изображенного у Булгакова. Что до России, то только 3% (как в Жениных стихах) стыдятся фашистских поступков правящего режима, мало того, еще и травят (как Червонопыский Сахарова на съезде, и даже круче) тех, кто бесстрашно выражает свое неприятие этого (Макаревич, Фатеева, Шендерович). «Но был один, который не стрелял…» На это уповаем. Прошу учесть, что моя мама – русская, у меня в России имеются родственники, поэтому «так свободно своею» называю Россию и болею за нее!

Татьяна Шувалова (Сергею Горохову). Я понимаю, что происходящее в вашей стране затрудняет процесс здравомыслия, но нужно стараться изо всех сил! Еще раз скажу – в публикации Жени речь идет об украинской интеллигенции. Называя оппонента дураком априори, вы никогда не сможете вести с ним диалог. Называя жителей востока вашей страны зомби, вы не найдете с ними общий язык, а лишь усилите конфликт. То, что Украина стала площадкой для грязных игр мировой политики, это очевидно, но произошло это благодаря тому, что вы внутренне (разногласия на уровне менталитета) и внешне (не стало законной власти) слабы! Призываю не усиливать внутренний раздрай и научиться видеть бревно в собственном глазу!

Игорь А. Козловский. Спасибо за взгляд со стороны! Мы живем и отстаиваем свою позицию каждый день. Выбор аудитории был абсолютно неправильный. У нас много адекватных людей. И наш друг Denis Brilyov прав – на пл. Конституции в 18.00 каждый день проходит молитвенный межконфессиональный марафон с молитвой за Украину…

An Mor. Расеяне учат демократии? ))) Главное, абсолютно уверены в своей правоте. Это настораживает. Противостоять «самоуверенным» тяжело – они непредсказуемы. Затокрымняш….

Сергей Горохов (Татьяне Шуваловой). Я, Татьяна, первые 15 лет жил в Крыму, а всю остальную жизнь живу в России (СССР). Так о какой стране речь? Если человек и впрямь дурак (ведь есть же дураки в жизни), о каком диалоге с ним можно вести речь? Вы видели лица представителей «новой» власти на Востоке? Ничего не смущает? Хотя… Зашел на вашу страничку. О чём после этого говорить?

Тина Леонтьевна Шишканова. Если филфак университета – неправильная аудитория – это печально… Но хорошо, что есть альтернатива – жаль, что Женя на тот момент о ней не знала. У меня есть надежда, что не все те, кто был в зале, остались такими, какими были. Женины стихи сдирают коросту с душ.

Елена Козюра. Массовый психоз – это прямо в яблочко… Женя, то, что Вы этот вал негатива достойно выдержали – это подвиг и большое внутреннее мастерство… Не знаю, чем этот феномен отсутствия элементарной логики и выпадения в прошлое лечится… Стихами – нет? Живой душой тоже? Молитвами? Вразумлениями? Похоже, пока спирали законсервированного времени в душах этих людей полностью не раскрутятся и не реализуют себя – с реальной болью и разочарованиями, реальными и важными для них утратами, переосмыслениями – и в каком их поколении, тоже вопрос – вряд ли что-то будет. Не приложу ума, насколько это может затянуться… А вообще, похоже на невротическую реакцию, когда страх заставляет стать на сторону реального агрессора и отождествиться с ним, причём настолько бессознательно быстро – что человек даже не замечает присутствия этого глубинного страха… Реакция затравленного веками босяка на присутствие мощного пахана: быстрее стать шестернёй и убеждённо превозносить… Что там в головах за установки – бог весть: я уже начинаю верить, что 25 кадр, как писали, таки российское ТВ использовало, и активно поддерживались всяческие мифы про Львов, западенцев и тому подобное… Было выгодно Янеку, России, другим паханам региона, было выгодно тем, кто не хочет развиваться… Я не верю, что эти мифы росли от простых людей. Есть целые науки, как подобное запускать, взращивать и лелеять, пожиная плоды… разделяй и властвуй… А Вам, Женя, удачи, сил, вдохновения и новых ступенек.

Людмила Рабаданова. Месяц назад была в Крыму – и насмотрелась, и наслушалась, и в свой адрес в том числе… Но все-таки, затеплилась надежда, когда коренная жительница Симферополя, со слезами на глазах, сказала: «До того, как все началось, я даже не знала, как сильно я люблю Украину», а жительница Джанкоя: «Когда меня спрашивают, что мне дала Украина, я отвечаю: Слово». Держитесь, Евгения Виталиевна, и берегите себя!!

Людмила Явна. Женю, читаю це, і сльози на очах. Реальність ще гірша в стократ, чим могла собі уявити. І це університет… А що говорити про простих людей. Надіюся, що там є нова формація людей, люди бізнесу (хоч маленького), які по своїй суті вільні і мислять по-іншому, як ці хробаки наукові (що сидять на зарплатах). Страшно і боляче за цих людей, за їхню ментальність. Але що ж робити? Залишити ці 2-і області, обгородити височезною стіною? Але це теж не вихід з багатьох причин. Перша – це те, що там є люди з іншою ментальністю і вони на своїй землі… Який вихід з цього Ви бачите?

Alexander Fradis. Жень, не сдавайся! Знаешь, меня трудно довести до слёз – но ты умудрилась. Жалею лишь об одном: что меня не было рядом с тобой! Слава Украине!

Вячеслав Куприенко. Женька, ты молодчина! Это, конечно, Дон-Кихотство, но… именно поэтому он и стал символом бесшабашного отчаяния и добра! Знаю, что большинство людей в том же Донецке приняли бы тебя на ура – не в тот двор ты вошла! Хотя, несомненно, этот двор симптоматичен!

Татьяна Шувалова (Сергею Горохову). Ну зачем вы пытаетесь прилепить мне то, о чем я не говорила. Это смешно, если вы думаете, что буду с пеной у рта обсуждать ваши провокационные реплики )) Обсуждайте этих персонажей с кем-нибудь из ярых «поклонников» России или, как уже принято в вашем благородном и интеллектуальном сообществе, называть ее уничижительно (демонстрируя весь свой примитивизм) Рашкой…

Сергей Горохов. В жизни не называл свою страну таким мерзким именем и вам не советую ни писать, ни произносить это слово. Вымойте руки, клавиатуру и прополощите с мылом язык. Потрешь «патриота», а там чёрт знает что. Ну, да вы друг Жени, ей с вами и разбираться. Прощайте.

Дмитрий Никишин. Женя, ты смелый человек. А по поводу Донецка – похоже, больной безнадёжен. Если даже в университете не нашлось никого, кто бы тебя поддержал, то это всё. Это другая нация. Или это мы уже другая нация. Будь осторожней там.

Тина Леонтьевна Шишканова. А может – наоборот – бюджетники, привыкшие десятилетиями к конвейеру – зарплаты, студенты, зачетки, купюры. Совковские учебники. Бег по кругу. Они знают, что в свободной реальности не сумеют. Боятся и агрессивны…

Янина Чупрова. Евгения, Россия сейчас безнадежно больна и разносит свою заразу в Украине. Мне больно и стыдно за свое отечество. И людям, с которыми Вы столкнулись, ничего доказать нельзя. Какой с ними может быть разговор о человечности. Не может! Берегите себя. Вы – большой поэт.

Виктория Бородина. Спасибо Вам, Женя, за Вашу смелость и любовь. Я тоже, как и Игорь А. Козловский, считаю, что Вы не в ту аудиторию попали. К сожалению, русский филфак университета (конечно, не весь) остался в какой-то «пророссийской зоне», сама не узнаю знакомых мне ранее людей. Но это не значит, что Ваше слово было напрасно. Я уверена, что Ваши стихи, раскрывающие сердце и не оставляющие равнодушным каждого слушателя, все же будут услышаны, ведь эти правда, боль, искреннее сопереживание, любовь и красота души (как Ваша, так и тех, о ком Вы пишете) – это росток, который прорастет обязательно. Но все же хотелось бы, чтобы Вы сеяли в благодатную почву. А она в Донецке есть. Вас здесь многие любят и ждут. Действительно, последуйте совету Дениса Брилева, приходите к патриотам. А для Дмитрия Никишина: не спешите выносить зловещий диагноз по отдельным симптомам. Донецк хоть и болен, но не безнадежен. Отгородиться легче всего.

Инесса Доленник. Женя, я понимаю, что Вам очень больно. Но Вы сделали все, что могли. Спасибо Вам за Поступок.

Олена Мазур. Таких филфаков много, к сожалению. Ученый совет моего херсонского «выша» — тоже порядочный совок. Надежда, в основном, — в студентах. Не всех, но, в херсонском случае, в большинстве. Спасибо, Женечка!

Nathalie Beltchenko. Восхищаюсь тобой, Женя!

Алла Грішило. Смілива дівчинка! Бережи тебе Бог! А Любов все одно переможе))))

Евгения Бильченко. Коллеги, спасибо за все проявления эмоций – многое читать просто не успеваю – выйду к ночи в сеть. Ничего, я общалась с сепаратистами – и буду дальше общаться – надо как-то останавливать это безумие, — и хотя слово на войне выглядит смешно, но других способов у меня нет. Красота искусства иногда действенна там, где аргументы смешны. СЛАВА УКРАИНЕ. Скучаю.

Владислава Ильинская. Неудержимая ты моя, держись, пожалуйста! Люблю! С тобой!

Ольга Кушлина. Храни, Господи. Только одно оружие: любовь и Слово. Разве его иного не знаем. Хожу по Питеру с сумкой «I love Kyiv».

Юрій Ляшенко. ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ – БЖ. ЖЕНЕЧКА…

Олена Мазур. Да, героиня в фенечках ))) Но от этого не меньше героиня.

Olga Dmytrenko. Женечка, если я когда-нибудь, хоть чем-нибудь могу тебе помочь, быть полезной, ты только скажи.

Моника Спивак. Женя, как хорошо, что Вы выбрались невредимой (физически). И репортаж очень хороший. Пробирает до слез и мурашек. Как плохо то, что все так сложилось. Я все время сейчас думаю: может ли эта зараза излечиться? Могут перестать стрелять, да… Но люди, опоганившие себя ненавистью, впустившие в себя бесов… Может ли все стать так, как было прежде? это и для Донбасса и для России актуально. Ужас. Обнимаю, Моника.

Иван Шолохов. «Наблюдаю интересный конфликт энергий в душах местной богемы: очарование красотой слова вступает в противоречие с отвращением к моей гражданственности». – !!!… вот так я и обнаружил себя заочно причтённым к лику донецкой богемы)))

Евгения Бильченко. Ваня, у нас – особый случай ) Это прекрасно. Боже, как вы наивны и прекрасны, оппоненты мои, просто прелесть ) Я не иронизирую. Уже. Уже – нет. Знаю слишком много изнутри, чтобы иронизировать. Храни вас Бог.

…………………………………………………………………………………………………………………………………………………….

Акт 5. РАЗМЫШЛЕНИЯ КАННИБАЛА

После сытного дружеского ужина, брутально икнув и плотоядно оскалившись, каннибал предался размышлениям.

Завершение сезона вышло нельзя сказать, чтобы необычным, но в лучших традициях нашего театра. Успеху способствовал как автор – яркий и знаковый, так и слушатели, благодарные и неравнодушные. Вопросы задавались интересные, тестирующие, обсуждение получилось насыщенным, содержательным, хотя и не особо дискуссионным. Все сошлись в том, что автор, безусловно, талантлив, не обсуждалось и его право на имидж и гражданскую позицию.  Вопросы в основном вызывала сама позиция, но было бы странно, если бы было иначе.

Не обращая, по своему обыкновению, внимания ни на титулы, ни на регалии, не отвлекаясь на внешние сценические и антуражные эффекты, донецкая публика задавала, в сущности, свой всегдашний вопрос: кто ты, человек на сцене?  Действительно поэт или талантливый иллюзионист? Действительно что-то знающий или только многознающий?

Дополнительные смыслы этому вечеру придавал социально-исторический контекст: наступившая в стране несвобода (после борьбы за свободу) и настигший страну раскол (после демонстраций за ее единство).  Ожидалось, что в обстановке честного обсуждения удастся прояснить то, что остается затемненным в форматах митингов и ток-шоу и что невозможно на политических концертах, перфомансах, флеш-мобах и т.д.  Была надежда проверить и поверить, что диалог в стране возможен.  Именно диалог, двуединство несовпадающих позиций, а не перестрелка репликами или декларации унитарности.

Пока шло общение, казалось, что диалог состоялся.  Звучали вопросы и ответы, которые потом можно будет обдумать и осмыслить.  Произносились имена и цитаты, которые воспринимались как пароли, отличающие своих от чужих. Разделяющие баррикады стали казаться бутафорскими, условными или даже несуществующими.  Но, как поется в одной донецкой песне, оказалось, что показалось.

Обнаружилась баррикада более фундаментальная, чем противостояние запада и востока, чем противоборство правых и левых, чем противоречия либералов и консерваторов, романтиков и реалистов, авангардистов и традиционалистов, пижонов и ватников.  Обнажилась старая, как мир, и коварная, как демон, противоположность – между правдой и истиной. А под ней, еще глубже и грубее, открылась трещина, нет, пропасть, забытая, заболтанная, вечная – между правдой и ложью.

Мы разделены, и это естественно. Мы разделены по разным и очень многим признакам – не только политическим, но и социальным, культурным, этническим, психологическим, биологическим, профессиональным и т.д. Различия нас разделяют, но они же нас и объединяют – в разные группы, объединения, партии, классы, нации, государства и т.д.

Иначе устроен поэт. По-человечески он тоже разделен, но он знает и способен выразить то, что вне этих различий. Он может использовать свои поэтические возможности, чтобы выразить свое человеческое отличие – мнение, позицию, манеру и т.д., но для поэзии все это не важно, как не важна для луча призма, через которую он проходит. У поэта нет мнения, у него есть истина.

Мнения – разделяют людей, истина – разделяет человека. Мнения – следствия человеческой ограниченности, но усилие понять другое мнение размыкает личностные границы, расширяет человеческое сознание. Истина же проявляется в человеке как духовная безграничность, противоположная и ограничивающим ее мнениям, и искажающей ее лжи.

Поэтическая ложь считается простительной. У нее тысяча оправданий – эстетических, художественных, культурологических, психологических, психоаналитических и т.д. Но бывают моменты, в жизни, в истории, когда лжи становится особенно много и потребность в истине становится особенно сильной, и тогда ложь остается без оправданий – просто ложью.

Почти сто лет назад почитаемый в Донецке философ Михаил Михайлович Бахтин в самом разгаре гражданской войны опубликовал небольшую статью – «Искусство и ответственность». Об ответственности художника за свой дар. О единстве искусства, науки и жизни, которое должно состояться в единстве личности. Сейчас, во время новой гражданской войны, ответственность поэта, ученого, политика, журналиста, каждого вменяемого гражданина снова становится жизненно важной.  Именно об ответственности и спрашивали донецкие читатели киевского поэта на вечере, где мог состояться, но так и не состоялся их диалог.

Наверное, это были болезненные вопросы, задевающие за живое, если они вызвали защитную реакцию.  Это как бы понятно. Но надо понять и тех, кто их задавал.  Отбросить высокие аналогии («Синедрион», «Бродский»…), отказаться от черной риторики («травля», «психоз»…), оставить только правду и ничего, кроме правды.  И тогда, может, откроется истина, которая и сделает нас по-настоящему свободными.

А.К.

Евгений ЯСЕНОВ: презентация книги «Прогулки по Донецку — 2″ (9.III.2011)

После успеха первой книги «Прогулок по Донецку» донецкий журналист Евгений Ясенов написал и издал вторую, которую представил немногочисленной, но заинтересованной публике…

 

Читать дальше

Кораблевник, 1992-2019 Creative Commons License
Для связи: ak@korablevnik.org.ru