Пятница, 23 марта, 2012 → Аплодисменты
Опубликовано в журнале:
«Знамя» 2012, №3
Борис Кутенков
Олег Завязкин. Малява. Стихи о смерти
Между фраером и богом
Олег Завязкин. Малява. Стихи о смерти и любви. — M.: Время, 2011.
Олег Завязкин, житель города Макеевка Донецкой области, широко печатается в украинских изданиях, но в России до сих пор остается малоизвестным автором. Cамый заметный факт литературной биографии — получение в 2008 году “Русской премии”, которая, напомним, ежегодно вручается писателям, живущим за пределами Российской Федерации, за произведение, написанное на русском языке. Книга, удостоенная премии, и была переиздана в 2011 году издательством “Время”. Из более или менее заметных публикаций Завязкина в России, кроме этой книги, можно назвать лишь две подборки в “Арионе” с разрывом в одиннадцать лет — в 1995 и 2006 годах — и публикацию в имевшей резонанс антологии “Освобожденный Улисс”.
С момента получения премии имя Завязкина упоминается преимущественно в обойме с другими победителями и в легковесных аннотациях вроде “книга об операх и сидельцах” или “автор активно использовал тюремный фольклор”, нацеленных на интерес читателя к заведомо провокативному контексту. Сборник, по сути, так и не удостоился внятного критического отклика, за исключением обзора Елены Семеновой в “НГ-Ex Libris” от 4 августа 2011 года — опять же в совокупности с книгами других премиантов, Марии Тиматковой и Бахыта Кенжеева.
Есть поэты, которых предпочтительнее читать целиком книгами. Одних — из-за преимущественной цикличности текстов. У других то, что может показаться недостатком или пройти незамеченным в отдельных стихотворениях, предстает в рамках книжного высказывания как органичная часть целого. У Олега Завязкина пролог и эпилог участвуют в плотно выстроенном сюжете книги и неразрывно связаны с ним. В первом стихотворении некая мать, именуемая “Мурка” и — в чужой речи — “родная мать всем фартовым людям”, провожает сына “на этап”. В последнем — хоронят саму Мурку, и сын возвращается к ее могиле. Повествование идет от третьего лица; проходящему через испытания лирическому герою в промежутке между ними, напротив, дается право говорить собственным голосом — словно в закадровом пространстве советского фильма. Голос глуховат, иногда подернут почти предсмертной иронией:
Смеется опер, точит карандаш:
— Готовься, Жилкин, в северный вояж.
Такая баба — вроде сатаны:
она тебя узнала со спины.
Книга, таким образом, становится письмом к матери из мест “не столь отдаленных”, оправдывая свое арготическое название. Картины тюремной жизни в ней обозначены со всей предметностью и, что называется, со знанием дела. (Не знаю, имеет ли тут место реальный биографический опыт, но, судя по всему, да; сам автор на церемонии вручения премии признавался, что его вдохновило обращение к миру андеграунда в романе Андрея Синявского “Спокойной ночи”). Появляются и перипетии, важные для конкретизации сюжета:
Он бил меня в кровь, он дышал мне в лицо:
— Колись, молодой, расскажи про кольцо,
про то, с бриллиантом, что взяли вчера
с убитой певички в четыре утра…
Завязкин вводит арготизмы — “майданщик”, “выцветший крап”, “малява” — в поэтическую речь так, что они не выполняют функцию бытового снижения, и употребление их далеко от всякой пошлости — в отличие, к примеру, от сленга шансонных песен. Напротив — они органично атрибутируют сюжет книги, где находится место и погоням, и укрытиям, и ожиданию “расстрельного дворика…”. В стихах Олега Завязкина задача языка арго, по природе своей являющегося средством шифрации, — скорее эвфемистическая. Вовремя обмануть конвоира, но — обмануть и мать. Обман здесь, разумеется, разного свойства: в первом случае — чтобы выжить, во втором — чтобы успокоить самого близкого человека. В стихотворении, композиционно завершающем книгу, лирический герой ожидает расстрела — и финальная строка эпилога: “что шептал, не слышал то никто” — вносит недоговоренность, но и последнюю ясность, как бы видную лирическому герою, но для читателя остающуюся в затекстовом пространстве. Таким образом, главное находится за пределами повествования — в письме матери следует говорить лишь то, что могло бы способствовать ее душевному спокойствию.
Это повествование внешне сдержанно: в ситуации “подполья” страх проговориться, выдаваемый образами половинчатости: “вполнакала”, “вполоконца”, в этот же смысловой ряд укладываются выражение “плыть по грудь” (встречается в книге дважды) и жест пересаживания “от нагретой лампы” — символизируют, думается, неполный накал лирического высказывания. Вспоминается определение, данное Ириной Роднянской Александру Кушнеру, — “поэт субфебрильной температуры”. Понижение этого градуса к финалам стихотворений приводит к минусовым концовкам:
…Я хотел бы ее ненавидеть,
как уже не умеет никто,
и пожухлые рыжие пряди
нитка в нитку сквозь пальцы цедить…
И чего, как подумаешь, ради
среди зазимков душу трудить.
Ключевые образы книги — конвоир, женщина-мать и женщина-подруга. Конвоир, на арго обозначенный “вертухаем”, — нечто возникающее в контрасте с Богом и отсылающее к есенинскому “черному человеку”, “мохнатому черному жлобу” Высоцкого, “урке с топором” Бориса Рыжего.
Кусочек черного, тарелка размазни
и ложка есть — спасибо вертухаю.
Вы думали: от жизни подыхаю,
а я живьем иду поверх весны.
Образ подруги неотделим от опасности и тоже почти мистичен. Она может одновременно и “схоронить”, как гоголевская Солоха, и спрятать “в сухих ладонях” и “челке ведьминого коня”, может угрожать преследованием и предательством. Здесь особое значение приобретает цветовая гамма: когда возникает этот образ, преобладает черный цвет: “темный гнилой оскал”, “темная любовь”, “волос — черный завиток…”. Определение “вдова”, которым в нескольких стихотворениях конкретизируется образ, связывает образ подруги с образом смерти; угроза, исходящая от нее, нарастает.
Томна, бела, домишко соблюла…
Сидим, молчим по двум концам стола.
И жизни нет, и страшно помирать,
вдову, что вечер, в жены примерять.
Движение от белого к черному появляется и в другом стихотворении, где подруга “приманивает инистым сахаром”, затем прячет
…в жарком шепоте, в грузном бархате,
в челке ведьминого коня.
Образ матери как главного адресата лирики Завязкина противостоит образу подруги как сулящий спасение от любой угрозы. В повелительном обращении к матери — “Глаза не мучай, мама” — потребность защитить; к подруге — “Храни меня, в сухих ладонях прячь” — защититься.
Стихотворение, не вполне соотносящееся с “тюремным” сюжетом сборника и потому словно стоящее на обочине, в сборнике одно — но именно оно удивляет обнажением эмоции, переходом к почти автологической речи:
В старом сквере танцуют и шутят.
В старом сквере нас больше не будет.
Этот скверик в Советском Союзе —
он ведь держится только на нас.
Мы последнее па разучили.
Нас с тобою опять разлучили.
Это я, удивленный и русый.
Это ты с детской челкой до глаз.
Подзаголовок книги Олега Завязкина — “Стихи о смерти и любви”. Поставленная первой, смерть не превосходит любовь, но и не перекрывает ее, а пребывает в гармонии с ней. Смерть воспринимается как временная отлучка, из нее можно вернуться в любовь, которая неотменима. В этой концепции и заключается витальная сила стихов, представленных в книге.
Борис Кутенков
Четверг, 11 августа, 2011 → Аплодисменты
Рыба смотрит в окно
Нейроны и нейтроны русской поэзии: Кенжеев, Тиматкова, Завязкин
Бахыт Кенжеев. Крепостной остывающих мест: Книга стихотворений.
– М.: Время, 2011. – 128 с. (Русская премия).
Много ныне есть премий, хороших и разных. И уже потому хороши они, что дают возможность не только поддержать авторов материально, но и позволить узнать о них широкому кругу читателей. Ведь поэтическую книжечку с грифом премии быстрее купят. Известное дело, там уже разные умные и образованные дяди и тети все это проштудировали и дали санкцию – читать стоит. Другое дело, всем ли премиям верить. Но тут уже все определяет разница вкусов. В любом случае для читателей будет нелишним узнать, что с пометкой «Русская премия» вышли три книжечки очень разных поэтов – признанного «зубра» Бахыта Кенжеева, талантливой поэтессы, живущей в США, Марии Тиматковой и донецкого поэта Олега Завязкина. Все они соответственно удостоились «Русской премии», «учрежденной в 2005 году с целью сохранения и развития русского языка как уникального явления мировой культуры». Это книжечки карманного формата, в мягком переплете, единообразно оформленные абстрактными иллюстрациями художника Валерия Калныньша. Но стоит заметить, что одинаковость оформления отнюдь не тушует своеобразие поэтики авторов и даже где-то подчеркивает их внутреннюю несхожесть.
Тяжеловесные, обильно заправленные философией, медитирующие откровения Бахыта Кенжеева похожи на откровения Пифии, по которым в храме Аполлона предсказывали будущее. Почти в каждом отзвучивает вековая, почти ветхозаветная мудрость: «Лечиться желтыми кореньями/ медвежьей желчью, понимать,/ что путешественник во времени/ не в силах ужаса унять,/ когда над самодельной бездною/ твердит, шатаясь: «не судьба»,/ и уплывают в ночь железные и оловянные гроба». Читаешь эти строки и ловишь себя на мысли: вот, он, собственно, и есть тот самый «путешественник во времени», порой теряющий привязку к взлелеявшей его эпохе. Но стоп, тут все законно – поэзия всегда возвышенна, она парит над квартирной тараканьей суетой. Просто хочется сказать, что, читая стихотворение Кенжеева, часто теряешь продернутый сквозь него пульсирующий нерв, являющийся абсолютным условием поэтического произведения, благодаря которому вздрагиваешь на стыках рифм, как от удара тока.
Мария Тиматкова. Микрорайон.
– М.: Время, 2011. – 112 с. (Русская премия).
Неудивительно, что ближе по своей пронзительности и явственности в нашем временном пространстве покажутся стихи живущей в США Марии Тиматковой, которая, несмотря на жизнь на чужбине, не потеряла чувства, вкуса русского языка, способности передавать болезненно тонкую ткань ощущений. Поразительно, но в ее стихах не ощущается искусственности, «американскости», если не считать энного числа географических привязок. Может быть, как раз жизнь вдали от родины помогла точнее выразиться и созреть ее поэтическому дару. Помнится, еще в 90-х, живя в России, Мария читала свои стихи в клубе «Перекресток». Читала нараспев, что приближало ее творения к русской песенной традиции: «Гей-гоп!/ Я на пороге/ Большой грусти./ Гоп-ля-ля!/ Но я еще не плачу/ Пока не плачу,/ Гей-гоп!/ Вынимайте свои бинокли,/ Гоп-ля-ля!/ Будет на что посмотреть,/ Обсудить потом». Книжечка Тиматковой называется «Микрорайон»: тут возникают ассоциации и с Москвой 80-х, и с вкрадчиво философским словом «микрокосм», который вызывает ощущение процесса, кипящего на уровне нейтронов, но при определенном направлении способного выбросить энергию ядерного взрыва. Как, например, в стихотворении «Старуха»: «Собрала первоклашка/ Соседу по парте букет./ А соседа-то нет./ И самой первоклашки/ Очнуться – не станет тоже./ На старуху похожа./ В черном платке,/ Заколотом на булавку,/ Пришла посидеть/ К своему старику/ На его лавку <…> Так шарахнуло смертью его,/ Как мячом по окну,/ Как бомбой по крыше;/ Размозжило, перевернуло,/ Поволокло ко дну –/ Ум последний из головы вышел».
Олег Завязкин. Малява: Стихи о смерти и любви.
– М.: Время, 2011. – 80 с. (Русская премия).
Чтобы довершить картину разноликой троицы, нужно рассказать и про очень интересного автора Олега Завязкина. Интересен он в первую очередь биографией, в которой нашлось место и медицинскому училищу, и филологическому факультету Донецкого государственного университета, и местам не столь отдаленным, о пребывании в которых узнаём из текстов. Собственно, название сборника говорит само за себя. Но при этом мы узнаем, что поэт является главным редактором издательства «БАО» (Донецк). В общем – картина неординарная. Когда начинаешь читать стихи, понимаешь, что по глубине, неожиданности и силе образов, по тосковальной русскости эти зэковские тексты перевешивают ветхозаветного Кенжеева и «американку» Тиматкову: «Улыбку в люди пустил./ Прости./ Линия губ прямая./ Совсем зима./ Что ни день, глубже и глубже дно. / Рыба смотрит в окно./ Молюсь./ Дождь по крышам идет./ Никто меня не найдет,/ Богоматерь… мама… Марусь…» Хочется цитировать почти каждое стихотворение. Несмотря на малый размер, все они поражают цельностью, емкостью высказывания, а главное, в них чувствуется глубинная связь с Русью убогой, с беглым каторжником, который тяжкие цепи влачил в горах Акатуя: «Я знаю, меня не убьют,/ и тело мое не отыщут/ в сухом лозняке через тыщу/ набухших туманом минут./ Живьем добегу до весны,/ а дальше – по ветке, в вагоне:/ ты, я да обозные кони,/ четыре дощатых стены». Или вот: «Я сдал квартиру на Пушкарной,/ Я сдал майданщика с Цепной,/ И ту, с сережкою непарной,/ Что завсегда гнушалась мной./ Их брали утром, серым длинным,/ Мне снилось пять ночей подряд,/ Как плыли сморщенные спины/С руками взятыми назад».
Елена Семенова
НГ Ex libris, 2011-08-04
Пятница, 22 апреля, 2011 → Аплодисменты
«Русская Премия» раздала витамины поэзии
В московском клубе «Улица ОГИ» 19 апреля прошла презентация поэтических сборников лауреатов «Русской Премии» за последние годы. Международный литературный конкурс «Русская Премия» учрежден в 2005 году и проходит при генеральной поддержке Президентского центра Бориса Ельцина.
Благодаря Ельцин Центру, а также издательству «Время» и проекту «Культурная инициатива» книги трех поэтов — «Крепостной остывающих мест» Бахыта Кенжеева, «Микрорайон» Марии Тиматковой и «Малява» Олега Завязкина — увидели свет.
Дата презентации переносилась трижды. Наконец-то двое из трех авторов – Бахыт Кенжеев, живущий в Канаде, и Мария Тиматкова из США — смогли приехать в Москву, чтобы лично представить свои стихи.
Для украинца Олега Завязкина организаторы постараются провести индивидуальный творческий вечер. Тезка поэта, литературный критик Олег Дарк в шутку назвал его отсутствие логичным. Ведь книга Завязкина называется «Малява», и, как известно, означает «записку на волю». А такие письма – не для публики. Но кое-что из «Малявы» Дарк зачитал, таким образом представив и сборник, и автора.
- Меня спрашивают – почему книжки такие маленькие? – поделился своими мыслями Борис Пастернак, генеральный директор издательства «Время». – Но ведь поэзия – не борьба сумо, в которой побеждает самый толстый или тот, что лучше толкается. Поэзия в таких малых, витаминных дозах даже лучше усваивается.
Прилетевшая из Калифорнии Мария Тиматкова перед презентацией немного волновалась: «Слишком много нужно держать в голове, а стихи – тексты многослойные». А стихи Тиматковой, как оказалось – еще и мультижанровые: Мария начала свое выступление с… песен. A capellа, похожих на те, какими давным-давно в деревнях сопровождали различные обряды. Фольклор — одно из увлечений русских в Силиконовой долине. Женщины (почему-то именно жены программистов и, в основном, сибиряков) поют старинные песни и шьют костюмы по чудом сохранившимся лекалам. Возможно, так они пытаются если не вернуться, то хотя бы приблизиться к корням. Эта тема близка и Тиматковой. Сегодня, после любовной лирики и стихов о переезде в другую страну, она вошла в период «Возвращения в детство». Отсюда и название сборника «Микрорайон» — это слово, как и детство, для нее осталось в прошлом.
Бахыт Кенжеев в этот вечер ничего из ранее изданного решил не читать. Но без воспоминаний не обошлось: поэт представил свои новые стихи, среди которых – проникновенные строки о Грузии.
По словам автора и руководителя «Русской Премии» Татьяны Восковской, издательская программа конкурса будет продолжена. В скором времени выйдут произведения лауреатов в номинациях «малая» и «крупная проза».
P.S.: награждение лауреатов «Русской Премии» за 2010 год состоится в «Президент-Отеле» в Москве 27 апреля.
