Posts Tagged ‘Мария Панчехина’

ЧЕТВЕРТАЯ НАВИГАЦИЯ: Современная проза (10.IV.2019)

ЧЕТВЕРТАЯ НАВИГАЦИЯ: Современная проза (10.III.2019)

 

Это было нелегко – представить произведение, не называя автора, по одной странице. Еще сложнее было представить произведение, не представляя себя. Сложно сказать, насколько это удалось. Но есть опыт и есть о чем подумать.

Вот результаты:

 

  1. Слава Сэ: «Кое-что о синхронном плавании» (номинатор Вячеслав Теркулов) — 12 голосов.

 

  1. Дмитрий Быков: «Орфография» (номинатор Мария Панчёхина),

Александр Монастыренко: «Про тела, превращенные в формы» (номинатор Александр Кораблёв) – по 8 голосов.

 

  1. Алексей Сальников: «Петровы в гриппе и вокруг него» (номинатор Алиса Федорова),

Юрий Коваль: «Пять похищенных монахов» (номинатор Михаил Дикушин) – по 7 голосов.

 

  1. Роман Надирян: «Дом Степаныча» (номинатор Дарина Деркач),

Мариам Петросян: «Дом в котором…» (номинатор Маргарита Пересыпко) – по 5 голосов.

 

  1. Павел Сердюк: «Сказка без лжи и намёков» (номинатор Павел Сердюк),

Александр Терехов: «Каменный мост» (номинатор Ксения Першина),

Захар Прилепин: «Некоторые не попадут в ад» (номинатор Юлия Мавродий) – по 4 голоса.

 

  1. Андрей Карелин: «SMS» (номинатор – Тимур Гараев),

Андрей Столяров: «Изгнание беса» (номинатор Михаил Южелевский) – по 3 голоса.

 

  1. Владимир Сорокин: «Соревнование» (номинатор Александра Лазуренко) – 1 голос.

 

 

ТРЕТЬЯ НАВИГАЦИЯ: Антология анонимных текстов (15.III.2017)

НАВИГАЦИЯ

в океане современной словесности

 

ТРЕТЬЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

15 марта 2017 года

 

Читаем  «Антологию анонимных текстов»  (Челябинск, 2016),

куда вошли 115 русскоязычных поэтов со всего мира,

составляем дайджест «Русская поэтическая речь — 2016″

и ставим на полочку рядом с другими выпусками.

 

А вот как происходил выбор:

 

 Строгая номинация (1 автор):

 

  • = горизонт обзора – 565 страниц поэтической речи, 115 авторов;
  • = каждый участник читал стихи 1 избранного им поэта;
  • = последовательность выступающих определял случай;
  • = тайными голосами были избраны тексты, которые произвели наибольшее впечатление.

I. № 33 (номинатор – А. Кораблев) – 26

II. № 4 (номинатор – А. Савенков) – 17

III. № 60 (номинаторы – О. Миннуллин, М. Панчехина) – 10+6=16

IV. № 62 (номинатор – А. Федорова) – 15

V. № 109 (номинатор – Ю. Мавродий) – 12

VI. № 95 (номинаторы – А. Кондаурова, А. Сидорова) – 10+1=11

VII. № 37 (номинатор – С. Шаталов) – 9

VIII. № 102 (номинатор – И. Половинкина) – 6

IX. № 28 (номинатор – К. Першина) – 5

 

.

Широкая номинация (10 авторов):

  • = прочитавшие (или просмотревшие) антологию, выбрали по 10 авторов, чьи стихи произвели на них наибольшее впечатление;
  • = эта номинация остается открытой – желающие принять участие могут прислать свои суждения (10 номеров из 115) Ксении Першиной (https://vk.com/id189112342).

 

Номинаторы:

А. Кораблев: 4, 27, 33, 37, 47, 67, 69, 73, 88, 91

Ю. Мавродий: 3, 7, 10, 22, 37, 43, 62, 69, 109, 113

О. Миннуллин: 33, 37, 60, 93, 109,

К. Першина: 1, 11, 20, 43, 64, 69, 72, 89, 91, 105

И. Половинкина: 3, 28, 51, 60, 81, 93, 99, 102, 109, 111

А. Савенков: 4, 21, 25, 31, 37, 43, 53, 79, 91, 112

А. Федорова: 1, 2, 11, 20, 27, 31, 33, 64, 69, 115

…………………………………………………….

Избранники:

4 голоса: 37, 69,

3 голоса: 33, 43, 91, 109,

2 голоса: 1, 3, 4, 11, 20, 27, 31, 60, 64, 93,

1 голос: 2, 7, 10, 21, 22, 25, 28, 47, 51, 53, 62, 67, 72, 73, 79, 81, 88, 89, 99, 102, 105, 111, 112, 113, 115

 

 

Подборка С. Шаталова:

 

№ 3: «Дождь — это чудо: моя слеза…»

№4: «Давай поговорим, а там посмотрим…»

№7: «Черствеют слов вчерашние коржи…»

№10: «Августовские ночи…»

№37: «Я не знаю, зачем это море…»

№36: «Стоит отец…»

№14: «Мы бросились в кроткое время…»

№ 33: «Как быть? как жить? куда бежать?…»

№35: «Сестра листала дальние сады…»

№ 94: «Бабочка летит над тихим океаном»

 

 

Прозвучавшие стихи:

=====================

№ 95:

 

- Очень нелегкая была работа с этим сборником – многие произведения приглянулись, показались достойными. И вот такая история вышла: читала, выбрала, а когда перечитала, то поняла, что выбрала не то. Но я прочитаю то, что выбрала… (А. Кондаурова)

 

*        * *

Переход к бессмертию, переход

от сомнений к вечности, от свобод

политических к неизбывной, той,

что находится за чертой,

обозначит странности – я и ты,

как вполне раздельные, сквозь чреду

смутных дней прошедшие до черты,

предоставят сведения суду.

Дознаватель примет нас в оборот,

и тебе с три короба про меня наврут,

мол, что я не лучший был и не тот,

о ком плачут в вечности и поют.

Ну и мне расскажут, что ты – не та,

что блудила много, теряя след,

выводящий к истине. Суета,

и жалеть о жизни резона нет.

Пристяжные ангелы – кто мы им? –

только души голые, дунь – и нет,

имена хорошие, остальное – дым,

к голубому берегу горький серый след.

 

*        * *

В диком саду вишнёвом, где спутник твой

вдруг растает, как тень случайного сна,

оглянешься – надёжный, ощутимый, живой,

и настигнет тебя тишина.

Неумолимо она стоит,

в дымы одетая, в скуку ночную и тьму,

вызывая смятенье и стыд,

недоступные изобретательному уму.

Королева всех лабиринтов, приёмных суда,

богиня привокзальных проулков, где нищие спят

у мусорных баков, как попала она сюда,

в твой сон, в твой сад,

в твой город, где ты ходил и хотел любить,

в смешанное общество, где ты время тратил навзрыд,

но иначе не может быть –

она тебя победит.

Она перескажет истории всех племён,

надежды преступников, которые не сбылись,

и после собственных похорон

ты будешь таким же, как все уходящие ввысь.

Уходящие в ночь, как прекрасны призрачность, тени, забывающиеся черты,

свободные от соблазнов и неудач,

над отражением времени, как атрибут высоты,

в небеса поднимается серый и едкий плач.

 

* * *

То, что всё было: удачи и неудачи,

город, снег,

ещё не значит,

что прожит век,

что время, тасуя лица,

не наоборот течёт,

что каждый из нас родится

прежде, чем он умрёт.

Послушай, глиняный человечек, сердце выцветших лет,

где у тебя помещаются имена?

Сюжет

запутан, но участь предрешена.

 

Хвалим праведников – стелется дым,

празднуем наугад

Новый год, Пурим,

Воскресенье, Сошествие в ад.

А потом глиняный человечек спросит: что ты праздновал, брат? –

глиняный человечек, крещённый огнём,

кусок обожжённой глины, вряд ли я виноват,

нагородили город, дышать невозможно в нём.

Хохотнуть, вздохнуть и пойти плясать,

кто-то пьёт коньяк, кто-то тянет мёд,

в наших краях нельзя на своем стоять,

через великую реку благоприятен брод.

 

- Я выбрала тексты, которые уже прозвучали. Наверное, этот автор действительно значимый, если выбор на него выпал дважды… (А. Сидорова)

 

 

*        * *

Хотелось казаться опасным,

Теперь это просто туфта,

Я был по-своему счастлив,

Не молодость – лепота.

Но в свете нового права

И взрывов в аэропортах

Моя легкокрылая слава

Пропадает за так.

В ходу иные герои,

У них иные личины…

Стремление ходить строем

Оказалось неизлечимым.

 

==================================

№ 33:

 

- Мне тоже трудно было выбрать одного автора. Нравятся все, если не забывать переключать регистры и ракурсы восприятия. Кто-то нравится за изобретательность, кто-то – за смелость, кто-то – еще за что-то… Но нужно было выбирать, и я выбрал стихи, в которых автор удивляет не столько формой, сколько отношением к читателю. Эти стихи запомнились и возвращали к себе, хотя другие авторы, может быть, эффектнее, свободнее, оригинальнее… (А. Кораблев). 

 

* * *

Люби меня за что-нибудь простое,

за что-нибудь пустое – просто так.

Чего-нибудь… я ничего не стою.

Но можно же любить и за пустяк?

Безделица – сама себе игрушка,

сама себе ракушка и песок.

О спой мне, море синее, на ушко,

и я отдам за это поясок,

сниму одежду, отпущу надежду,

шагну в твою осклизлую траву.

Ты, шепелявое, шипящее! Ну нешто

до звёзд твоих никак не доплыву?..

 

* * *

Бессоннице я волю не даю,

но третью ночь абзацем шестистрочным

привлечена, и кажется непрочным

огромный мир, застывший на краю.

Перечитаю, и опять, опять.

В повторе есть какая-то загадка.

Слова горчат, а забывать их сладко

и никогда на память их не взять,

а память вся – сплошное решето,

выскальзывай на волю, дорогое,

ведь на замену есть всегда другое,

и пусть оно, как правило, не то,

мне всё равно, ведь всё вокруг – не то.

Не те деревья и не те соседи,

и дождь не те натягивает сети,

а сколько слёз бессмысленных зато!

За что – за то? За что-нибудь из детства,

за первый стыд, которого не ждёшь.

Воспоминание! И никуда не деться.

Терпи, переживай и слушай дождь.

 

Вот, говорят, не время – мы проходим,

вчерашним днём проходим, навсегда,

проходим так, как будто в воду входим,

и вот уже вокруг одна вода.

Нет, не круги от камня побежали –

жизнь выронили, раз не удержали –

а зеркало блеснуло пустотой,

не дрогнуло, не отразило лица.

Как хорошо, когда никто не снится

из тех, кто пребывает за чертой.

Я думаю, всему на свете сроки

положены свои, к чему спешить, –

верни назад невинные уроки:

чей гриб и почему он одноногий,

как пуговицу лишнюю пришить

туда, куда не надо, что случится,

когда умрём, а если не умрём?

От смеха всё морщинками лучится.

 

Смерть пользуется тем же словарём.

У бедных смертных есть обычай давний –

перебирать любимое в слезах.

Клад хрусталя солёного. Куда мне

нести его невыносимый прах?

Кому нужны печальные обряды

то проводов, то встреч, кому отдать

коричневые школьные наряды,

в линеечку нечистую тетрадь?

Да никому. Оставь себе. Довольно.

Бессмертия ломается игла.

Подумаешь о ней, и сразу больно

от нежности внезапной и тепла.

 

============================================

№ 102:

 

- У меня было очень мало времени на ознакомление с этой поэтической книгой. Не могу сказать, что все, что я прочла, меня очень тронуло. Но, в принципе, это очень хорошая затея. Я решила довериться интуиции и выбрала автора, который, на мой взгляд, пишет просто, но лаконично (И. Половинкина).

 

Трезубец преодоления

 

  1. Юродив

 

Проснулся во втором часу.

Всё было навзничь белой мглою

покрыто. Не перенесу,

подумал, смерти, став золою.

Подумал: снег и есть зола

навыворот. Ведь это те, кто

смерть поняли как почерк зла

и выбросились из конспекта.

И выпали, чтоб снова жить.

(Не жить нецелесообразно,

подумал мельком). Снег лежить.

Как хорошо, мой брат, как праздно!

Я против нежити, я против

того, кто мёртв. Я Бог Юродив.

 

Из книги «ТРИНаДЦаТь ТРЕЗУБЦЕВ»

 

Бог в прологе

 

Я не могу пересчитать

ни атомы под микроскопом,

ни эту рать

москитов, налетевших скопом.

Ответ на бесконечность прост:

позывы рвоты.

Тьма звёзд. А что за тьмою звёзд?

Ещё одна. Одни темноты.

Ты спрашиваешь, что есть Бог?

Он с бесконечности (наивность!)

акробатический соскок.

Он эта живность.

– Так что же Он? – Дурак оглох?

Конечная непостижимость.

 

[Трезубец преодоления]

 

  1. Душа

 

Как за окном синеет иногда!

Ты замечал? Взял простыни из синьки –

и разложил. Снега лежат. Беда.

Все вымерли. В особенности инки.

Ты замечал? Но тянется к перу

рука. Тиха квартира, как бумага.

Шуршащая. Ты знаешь, где Перу?

Пари, пари. На то дана отвага

вдохнувшему весёлый кокаин.

Мне Анды – ад. Не догоняя птичку,

я в тихих остаюсь снегах равнин.

Не пичкай дрянью. К чёрту Мачу-Пикчу.

А в целом — хорошо. Застолье. Синь.

Душа – вот, за столом. Ты тоже вынь.

 

=====================================

№ 28:

 

- Все начинают с предисловия, как у кого сложились отношения с этим сборником. У меня сложились хорошо, причем этот лимит, который мы установили (10 авторов), для меня оказался оптимальным, потому что как раз где-то 10, максимум 15 авторов, мне показались особенно интересными.

В одном из предисловий к сборнику сказано, что можно выделить ряд весомых имен, если их узнать. Я на это не ориентировалась, но у меня почему-то включилась эта функция. В итоге из выбранной десятки выделилось три имени, которые, как мне кажется, я узнала. Мне было очень сложно выбрать из этих троих одного, и я выбрала того, кого мы здесь еще не читали. Он из наименее популярных авторов, поскольку его поэтика сложная, не классическая… (К. Першина).

 

* * *

пространство элементарных событий

система простых аксиом

равенство градусных мер

воздуха и стакана

что там за фудзияма на горизонте

никак сион

да и не всё ли едино

ежели нет стоп-крана

заволокло загустело

хоть пей

хоть ешь

хоть ножом его режь

хоть на хлеб намазывай

дым отечества

метасимвол

обратный слеш

и никак иначе

в такой евразии

жить надо долго и счастливо

счастливо это как

ну тогда долго

ввиду исчерпанности всех остальных вариантов

чего не скажешь про этот

как в каспийское

нефтедобывающее

газоснабжающее

высыхающее

впадает система водохранилищ и гидроузлов

но местами всё-таки волга

так и надобно жить

пусть это не довод

не выход

не повод

не диалектический метод

жить надо долго

искусство короче

молодцу плыть недалече

если корячится

если корячит

если не может быть речи

 

*        * *

если не это любовь а иное

скажи на кой мне такое ретро

чую затылком

ознобом

спиною

все твои перемещения

в радиусе полукилометра

 

* * *

в два часа ночи

на канале культура

обсуждают

кому сегодня нужны стихи

тому кто

вместо того чтобы

смотрит как

в два часа ночи

на канале культура

обсуждают

кому сегодня нужны стихи

 

====================================

№ 109:

 

- Конечно, хочется сказать о времени, которого нет: нужно проживать каждый голос, представленный в антологии, изнутри, и, действительно, переключать регистры. Мне кажется, на это нужно было бы месяца четыре. Но отмечу, что даже при беглом чтении иногда погружаешься – и видишь, что некоторые голоса объединяются, сливаются в один, а другие – разделяются: одни – играют в поэзию, у других проливается свет, поэзия им говорит о чем-то, ну а третьи – это рифмоплетство, эксперименты, крайне спорные… (Ю. Мавродий).  

 

* * *

Я шёл по местности безлюдной

И слышал голос в вышине.

Казалось, этот голос чудный

Так много сообщает мне.

 

Но разве передать словами

Его божественный привет,

Когда я тут, когда я с вами,

На этой ярмарке сует…

 

* * *

Когда в восторге и тоске,

Судьбой нещадно огорошен,

Как ящерицын хвост, отброшен,

Ты дико бьёшься на песке –

 

Как знать, быть может, в этот миг

Разумный житель Андромеды

Твои просматривает беды

И просветления достиг.

 

* * *

Взглянуть в оконце поутру,

Где как-то не совсем обычно

Трепещут листья на ветру –

Так внятно, стереоскопично,

 

Где с неба прыгает вода…

Взглянуть – и глупо улыбнуться,

И вдруг нечаянно проснуться

Всерьёз, как в детстве, навсегда.

 

=====================================

№ 60:

 

- Не буду повторяться, но то, что ни у кого не было времени, по-моему, надо учитывать. Такова наша жизнь, и поэзия существует в таких условиях. И то, что нам приходится выхватывать случайное, — закономерно. Я начал читать эти стихи очень поздно – вчера. (Смех.) Трех авторов прочел полностью – и думаю: это долго будет. Наверное, все начнут читать с начала (все люди серьезные) – и стал читать с 50-го. И скоро понял, что это тоже невозможно. Тогда стал читать первые две строчки, и если они меня не останавливали, читал дальше, другого. Мне понравились стихи о вахтерах – они отличаются от остальных текстов. Читаешь – информационный шум, и вдруг – человек нарисовался, который думает, чувствует… Но я решил, что если я стану читать о вахтерах, то это будет как-то несерьезно, а наше сообщество, хоть и всякое обсуждает, но вообще-то консервативное, честно говоря… Я прочитаю другие стихи, которые мне тоже нравятся: какая-то свежесть в них…  (О. Миннуллин).

 

* * *

Почти отчизна. Нимфы говорок.

Дождь моросит, шепчась в сосновых ветках.

Пляж выдирает скатерть из-под ног,

и чаек узнаешь в его салфетках.

Здесь сизый дым над крышами и шпиль,

две башенки над хрупким мезонином.

И зеркала волна не тронет – штиль.

Последний лист горит над магазином.

И если этот почерк приведёт

тебя, мой ангел, следом за собою,

то зрак, погаснув в полночи, найдёт

не шелест крыл, но губ пятно слепое.

Плыви же здесь, среди слепых аллей,

углов и лестниц, там, где свет рассеян,

сверкнув слезой – дорожкой ноябрей

и дрогнув веком – флейтою осенней.

 

Стихи на Рождество

 

4

 

Дыханье, бабочка, Психея, Рождество.

И снег летит в лицо, как облак платья,

и не осталось больше ничего –

и пустоту уже не взять в объятья.

И лишь квадрига чёрная коней

влечёт за край пространства Аполлона

и мириады бабочек-свечей

ссыпаются, не выдержав наклона.

Квадрига ли, громада парусов,

дыханье на окне – не всё ли это

равно, когда не слышно голосов

ни белого, ни остального света.

Фонарь горит. И не летит на зов

ни бабочка, ни с ангелом карета.

 

5

 

Один не спит ослепший особняк.

Но пуст приют российской Терпсихоры:

сезон закрыт, скрипичный ключ иссяк.

Забытый инструмент венчает хоры.

И только вдоль по улице сквозняк,

завязывая складки и узоры,

фонарь вращая, входит в коридоры

и там стоит, как чёрный луч в конях.

Всё, что пропало, оставляет след

и воскресает либо в форме краски

по контуру пропажи, либо свет

сгущая, образует контур маски.

Есть Ангел Пустоты. И смерти нет.

Но это всё не подлежит огласке.

 

- Я так и знала! Я выбрала этого же автора и эти же стихотворения. Мне хотелось выбрать что-то классическое на фоне очень рваных, очень экспериментальных форм… Я прочитаю другие стихотворения этого автора (М. Панчехина).  

 

2

 

В такую ночь, упавши на кровать,

ты спишь на ней, не оставляя пятен.

И бабочку ресницами поймать,

в твой сон влетевшую, тебе мешает катер,

чей борт елозит о ночной причал

и отдаётся в памяти, как эхо,

похожее на лишнюю печаль

при виде свежевыпавшего снега.

И ты встаёшь, и, распахнув окно,

глядишь на пляж и на фонарь у пирса.

Бренчит стекло. Белеет полотно.

Фонарь горит, как ангел, что явился

на крик о помощи, его повесил, но

взглянув в лицо, убавил свет и скрылся.

 

1

 

То, что отчаянье даёт любви,

назад та возвращает слабой складкой

портьеры, юбки, и лепные львы

сграбастать норовят её с оглядкой.

Ночь. Особняк. Свеча. Ни Боже мой

здесь не найдёшь ни зеркала, ни двери.

Слепой Эрот, качая головой,

запрятался в коричневой портьере.

И сильно лупит ночью в волнолом

упрямая волна, фонарь прибрежный,

качнувшись в ветре, дребезжит стеклом,

куда ни бабочка, ни профиль нежный

не залетят, но, вспомнив их, приник

к волне, как к зеркалу, светящийся двойник.

 

============================================

№ 37:

[Выбор С. Шаталова озвучили Ю. Мавродий и К. Першина]

 

- Я слышала это стихотворение вживую два раза. Сергей Анатольевич [Шаталов] им поражен был – он сообщил о нем как главную новость, открытие года… В общем-то, я с ним согласна (Ю. Мавродий).

 

* * *

Я не знаю, зачем это море

и каспийская злая волна,

для чего эта дырка в заборе,

если вечность в неё не видна.

 

Где мужчина с обветренным взглядом

не находит от жизни ключа

и красивая женщина рядом,

что ему чуть повыше плеча.

 

Как они обнялись у простенка,

подростковый отбросивши стыд,

и на шее пульсирует венка,

и серёжка горит и горчит.

 

Всё как будто банально и просто –

вот их двое при свете луны

и слова вразнобой, не по росту,

но слова им уже не нужны.

 

Он в запале ей лезет под майку,

сильно колется борода,

а она превращается в чайку,

исчезая вдали навсегда.

 

- Я, конечно, не прочитаю так артистично, как Сергей Анатольевич… Скажу только, что он выбрал три стихотворения разных авторов, но когда он узнал, что принцип выбора другой, то добавил еще два стихотворения этого автора (К. Першина).

 

* * *

Подбирал бы с утра и до ночи слова,

отдавая всё время высокому слогу.

Но опять во дворе облетает листва,

и орех раскололся, упав на дорогу.

 

На окне пыльный кактус и заспанный кот.

Запах жареной рыбы на лестничной клетке.

И сосед встрепенулся, втянувши живот,

лишь завидя длиннющие ноги соседки.

 

А другого ругает жена: идиот,

пропил деньги, откуда-то чучело птицы

приволок. А зачем? Он плечами пожмёт.

Да на всякий пожарный, а вдруг пригодится.

 

Я и сам не пойму этот антисюжет –

у ларька голубей, облепивших перила,

на пивнушке записку: ушла на обет.

Не поверишь, вот так и написано было.

 

* * *

Кто виной? А никто не виною,

что, раздевшись почти догола,

не Арагва шумит предо мною,

а шумит предо мною Ташла.

 

Не шумит, а брюзжит, как соседка,

или, может, мурлычет под нос.

И тутовник касается веткой

этих жидких и мутных волос.

 

Кто виной, что повсюду бутылки,

а письма не сыскать ни в одной.

И снежинки, а может – опилки

или пепел летит неземной.

 

Что мальчонка с лопаткою в парке

на ворону ужасно сердит

и кричит ей: ворона, не каркай! –

но она на него не глядит.

И, своё осознав превосходство,

над землёй расправляет крыла…

Лишь одно безусловное сходство:

ты, печаль моя, тоже светла.

 

=====================================

№ 62:

 

- В общем, та же история: мало времени, много текста. Но зато когда много читаешь, вот так, сплошняком, то какой-то особый эффект создается. Мне кажется, это особый вид чтения. Нырнул – и пока давление в уши не додавит, можно не выныривать… Очень понравился мне №1 – не знаю, почему я не взяла его стихи читать, это странно. Надо было читать №1, но читаю №62… (А. Федорова).

 

* * *

покуда май к июню не привёл

давай на майках вырежем цветы

над нами василиск расцвёл

на фоне васильковой пустоты

 

и притворимся будто мы цветы

зажмуренные в утренней траве

природой обречённые цвести

на горе непокрытой голове

 

лучатся в нас змеиные хвосты

мы сочетались узами корней

рты пальцы грудь и наши животы

в земле сплелись и приютились в ней

 

из нас в июне вырастет цветок

из животов и пальцев и груди

он будет извинением за то

что сына не смогу тебе родить

 

*        * *

всюду природа даже в палатах где

утки плывут вдоль кафельных берегов

все паруса белы на седой воде

капли на той воде не дают кругов

 

ветер шумит в берёзах как в волосах

свет перепутался с ветками за окном

весь Петербург в лесах и за ним леса

тянутся болью в корне волосяном

 

мне говорят домой на руках нести

солнце мое укрытое в голубом

тем кто вернулся воду нести в горсти

тем кто остался биться о воду лбом

 

что у природы выторговать взамен

право на стыд прикрытый её рукой

хлопковой кистью парусом и заметь

всем в одиночку плыть но одной рекой

 

млечны пути под пасмурным потолком

катит сестрица грохающий лоток

мамка меняет воду на молоко

чтобы у смерти был для неё глоток

 

*        * *

маменька нас атакуют боты

проповедники и глисты

люди идут с работы

сбрасывают хвосты

 

в соседней высотке с балкона

вытряхивают ковёр

я завернулся в него как в кокон

будто я бабочка а не вор

 

одно отрастил крыло вместо

второго плавник

мам я лечу

как учила ещё до детства

головою вниз

 

прими меня

будь нежная как сатин

будто не много нас

только я один

 

чем я останусь

титром из новостей

рефлексами на воде

словом о том

как я ловил бабочек в темноте

неуклюжим ртом

 

============================

№ 4:

 

[Выбор А. Савенкова озвучил А. Кораблев]

 

русалки (холодное)              

 

вот так и мы, мой ангел, так и мы:

остыли и попались на холодном

среди неподражаемой зимы,

её стихов, мелодий и полотен.

 

холодные текущие дела

горазды непрерывными вещами,

царевна ничего не умерла,

поскольку ничего не предвещало.

 

она влита в русалочий косяк –

не потому ли, что тому не важно,

что не о том, не вместе и не вся –

здесь так безотносительно и влажно.

 

вот так и мы – так глухо, так сказать,

так сухо, так, что только и видали

……………………………..

усталые русалые глаза

не постигают быстротечной дали.

 

их длительные волосы текут

в суровые коралловые гребни.

царевна, утонувшая в соку,

и соки, пересохшие в царевне, –

 

всё смоется в сугубый голубой,

вода пускает в них свои коренья,

и их большая мытая любовь

чиста, как смерть в минуту сотворенья.

 

 

октябрь (провинциальные стансы)

 

а что здесь делать? а читать псалтырь,

лелеять, умножать и паче нежить

октябрь, периферию пустоты,

где пустота становится всё реже.

 

октябрь уж не отступит – это два,

а стало быть, во-первых, не отпустит:

протяжный сон, продлённая трава

и на зиму засоленное пусто.

 

а вот кленовый заговор, а двор

обходит юго-красно-жёлтый ветер

повышенный, а из-за рыжих гор

заходит солнце, а тебе не светит.

 

но не покинь нездешние места

за то, что в них сама себе дороже

восточная святая пустота,

подмешанная в золотые дрожжи.

 

вот память-именинница, гляди,

не оставляет брошенное тело.

быть или быть, ворочаться в груди –

ну что здесь делать? что ещё здесь делать?

 

скажи мне, ну скажи мне, ну ска-а-ажи-и-и

дни-близнецы и годы-побратимы.

провинция. клиническая жизнь.

вестимо.

 

 

 

ВТОРАЯ НАВИГАЦИЯ (13.XII.2016)

НАВИГАЦИЯ

в океане современной словесности

 

Продолжаем прояснить наши читательские горизонты.

 

ВТОРАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

13 декабря 2016 года

 

Как это было:

  • каждый участник представлял творчество одного современного поэта в течение 5-6 минут, не называя фамилии;
  • последовательность выступающих определял случай;
  • тайными голосами были избраны авторы, которые произвели наибольшее впечатление.

I. Юрий Казарин (А. Кораблев) – 38

II. Семен Кирсанов (С. Шаталов) – 28

III-IV. Олег Чухонцев (О. Миннуллин) – 11

III-IV. Анна Герасимова (К. Першина) – 11

V-VI. Екатерина Сокрута (Ю. Мавродий) – 9

V-VI. Мария Шахтимир (В. Теркулов) – 9

VII. Елена Фанайлова (М. Панчехина) – 8

VIII. Ольга Гуральник (С. Белоконь)

 

Прозвучавшие тексты:

 

Юрий КАЗАРИН (1955, Екатеринбург):

 

***
Попробуй птичье говорение
устами мертвыми вполне —
вода расставит ударение,
как восемь камешков на дне
ручья, мышления, течения,
небес, колеблющихся в ряд,
когда молчанье и мученье,
обнявшись в сердце, в горле спят…

Так только птицы говорят.

 

***
Деревья шли, деревья шли,
не вынимаясь из земли,
и сквозь себя на мир смотрели,
и обнимались, и летели
вперед, а виделось — назад,
сквозь свой последний листопад.
И только дождь стоял, как сад…

И только дождь стоял, как сад.

 

***
Плачешь во сне. Во сне,
прямо во мне, на дне
бездны моей. До дна —
ни одного окна.
Я хорошо живу:
небо ношу в груди,
мягко обут в траву,
тесно одет в дожди.
Скоро примерю снег —
вьюги скользит петля.
Все еще человек.
Или уже земля…

 

***

Бог иногда ночует в яблоке. Червячком.

Этого не увидишь серым сухим зрачком.

Только зелёным, сладким, синим и золотым,

чтобы в живую мякоть взял его горький дым —

и поносил по ветру, в дырах и в облаках,

где, обнимая яблоко, ангелы скажут: “Ах!”

Где ты ещё летаешь мальчиком в полусне,

слыша, как чьё-то сердце дятлом стучит в сосне.

 

***

Где очень больно, там светло,

а здесь темно и небывало.

Я спал и думал: всё прошло,

а оказалось — всё пропало.

 

Удушье снов, удушье слёз —

до немоты и полной муки

произносить большой мороз

и в нем клубящиеся звуки.

 

У этой музыки твои

зрачки сиреневые… Боже,

и ледяные соловьи

без оперения и кожи…

 

***

Допили водочку — и ладно,
посмотришь в небо, как в окно:
а где же бог?.. Здесь так прохладно —
Его так много, что темно.
Все, что безвидно, стало взглядом,
и время высохло во рту.
И новый дом под листопадом
переоделся в пустоту.
И на крыльце белеет кружка,
и небо смотрит, как в окно.
Сосновая гуляет стружка —
шумит янтарное руно.

 

***

 

Но наш язык — изнанка тишины

ворсистая, где нити сплетены

и стянуты в узлы — и, золотая,

она молчит, сама себя глотая.

Ей кажется, что воздух не звучит,

но воздух — слух, дыхание и стыд

за сказанное без тоски и смысла —

так замкнутая кровь в тебе провисла.

Так петли гласных и согласных нить

безгласны, бесконечны, несогласны.

И можно только богом говорить

или уста разъятые зашить —

и паузы твои, как песнь, прекрасны.

 

***

 

Большой бессоннице в угоду

ты выйдешь в сад обнять погоду,

и звёзды пьют тебя, как воду,

и голос твой, и мысль, и слух, —

вдувая горькую свободу

в неуловимый вольной дух.

 

============================

Семен КИРСАНОВ (1906 – 1972):

 

ХУДОЖНИК

 

Художник — этакий чудак,
но явно с дарованьем,
снимает нежилой чердак
в домишке деревянном.

 

Стропила ветхи и черны
в отрепьях паутины,
а поздней ночью у стены
шуршат его картины.

 

Картины странного письма
шуршат, не затихая:
— Ты кто такая? — Я сама
не знаю, кто такая…

 

Меня и даром не продашь,
как «Поле на рассвете».
Я не портрет, я не пейзаж,
но я живу на свете.

 

Другая застонала: — Нет,
ты все же чем-то «Поле»,
а я абстрактна, я портрет
неутолимой боли…

 

А третья: — Это все одно,
портреты или виды.
Вот я — пятно, но я пятно
на сердце, от обиды.

 

Четвертая: — Пусть обо мне
твердят, что безыдейна.
Но я пейзаж души во сне,
во сне без сновиденья.

 

И пятая: — Кто любит сны,
меня же тянет к спектру,
и я — любовь голубизны
к оранжевому цвету.

 

Шестая: — Вряд ли мы поймем,
что из-под кисти выйдет,
зато меня в себе самом
всю ночь художник видит.

 

Я в нем живу, я в нем свечусь,
мне то легко, то трудно
от красками плывущих чувств,
хотя я холст без грунта.

 

Его задумчивых минут
ничем я не нарушу, —
пусть он сидит, глазами внутрь
в свою цветную душу.

 

ИЮНЬСКАЯ БАЛЛАДА

День ещё не самый длинный,
длинный день в году.
Как кувшин
из белой глины,
свет стоит в саду.

А в кувшин
из белой глины
вставлена сирень
в день ещё не самый длинный,
длинный
летний
день.

На реке поют
сирены,
и весь день в саду
держит лиру
куст сирени,
как Орфей в аду.

Ад заслушался,
он замер,
ад присел на пень,
спит
с открытыми глазами
Эвридики тень.

День кончается
не скоро,
вьётся рой в саду
с комариной
Терпсихорой,
как балет на льду.

А в кувшин
из белой глины
сыплется сирень
в день ещё не самый длинный,
длинный
летний
день.

 

СТРОКИ В СКОБКАХ
Жил-был — я.
(Стоит ли об этом?)
Шторм бил в мол.
(Молод был и мил…)
В порт плыл флот.
(С выигрышным билетом
жил-был я.)
Помнится, что жил.

Зной, дождь, гром.
(Мокрые бульвары…)
Ночь. Свет глаз.
(Локон у плеча…)
Шли всю ночь.
(Листья обрывали…)
«Мы», «ты», «я»
нежно лепеча.

Знал соль слез
(Пустоту постели…)
Ночь без сна
(Сердце без тепла) —
гас, как газ,
город опустелый.
(Взгляд без глаз,
окна без стекла).

Где ж тот снег?
(Как скользили лыжи!)
Где ж тот пляж?
(С золотым песком!)
Где тот лес?
(С шепотом — «поближе».)
Где тот дождь?
(«Вместе, босиком!»)

Встань. Сбрось сон.
(Не смотри, не надо…)
Сон не жизнь.
(Снилось и забыл).
Сон как мох
в древних колоннадах.
(Жил-был я…)
Вспомнилось, что жил.
===========================

Олег ЧУХОНЦЕВ (1938, Москва):

 

***

и дверь впотьмах привычную толкнул,
а там и свет чужой, и странный гул —
куда я? где? — и с дикою догадкой
застолье оглядел невдалеке,
попятился — и щелкнуло в замке.
И вот стою. И ручка под лопаткой.

А рядом шум, и гости за столом.
И подошел отец, сказал: — Пойдем.
Сюда, куда пришел, не опоздаешь.
Здесь все свои.- И место указал.
— Но ты же умер! — я ему сказал.
А он: — Не говори, чего не знаешь.

Он сел, и я окинул стол с вином,
где круглый лук сочился в заливном
и маслянился мозговой горошек,
и мысль пронзила: это скорбный сход,
когда я увидал блины и мед
и холодец из поросячьих ножек.

Они сидели как одна семья,
в одних летах отцы и сыновья,
и я узнал их, внове узнавая,
и вздрогнул, и стакан застыл в руке:
я мать свою увидел в уголке,
она мне улыбнулась как живая.

В углу, с железной миской, как всегда,
она сидела, странно молода,
и улыбалась про себя, но пятна
в подглазьях проступали все ясней,
как будто жить грозило ей — а ей
так не хотелось уходить обратно.

И я сказал: — Не ты со мной сейчас,
не вы со мной, но помысел о вас.
Но я приду — и ты, отец, вернешься
под этот свет, и ты вернешься, мать!
— Не говори, чего не можешь знать,-
услышал я,- узнаешь — содрогнешься.

И встали все, подняв на посошок.
И я хотел подняться, но не мог.
Хотел, хотел — но двери распахнулись,
как в лифте, распахнулись и сошлись,
и то ли вниз куда-то, то ли ввысь,
быстрей, быстрей — и слезы навернулись.

И всех как смыло. Всех до одного.
Глаза поднял — а рядом никого,
ни матери с отцом, ни поминанья,
лишь я один, да жизнь моя при мне,
да острый холодок на самом дне —
сознанье смерти или смерть сознанья.

И прожитому я подвел черту,
жизнь разделив на эту и на ту,
и полужизни опыт подытожил:
та жизнь была беспечна и легка,
легка, беспечна, молода, горька,
а этой жизни я еще не прожил.

 

1975

 

***

А зима весьма, говорят, весьма…

Побежали мышки с полей в дома,

притаились кошки на их пути,

схоронились блошки у них в шерсти:

стужно, страшно!..

А в подполье спрятался старый кот,

Он с мышами крут, он воротит рот,

Не хочу , мол, морду марать в крови,

Ты мне лучше, мыль, блоху излови

Иззудила тварь, но не будь я кот,

Я на зуб ее, хай в кишках живет!

Чтоб ей тошно!

А у дома пес на цепи лежит,

он лежит, и шерсть у него дрожит,

потому что враг его — старый кот,

кто в дому, но сам по себе живет,

но не будь я пес, говорит он, хвост

задеру коту, хай орет прохвост,

чай, не барин.

А хозяин двух бутылей промеж

Третью начал, а рядом созрел мятеж

Пес решил из мести кота известь,

Кот решил блоху вместе с мышью съесть,

А о чем решили блоха и мышь

Борода хозяина знает лишь,

Да не скажет.

И мужик мозгует о том о сем,

В бороде почесывая ногтем.

То ли вошь, родная сестра блохи,

То ли мысль – свояченица чепухи,

Зудят бороду и не йдут с ума,

А зима, думал он, весьма

И сугубо.

2015

 

====================================

Анна ГЕРАСИМОВА (УМКА) (1961, Москва):

 

***

Я вижу сверкающий лед
И острых отрогов оскалы
Вот наш небольшой самолет
Упал и разбился о скалы
А я ничего не боюсь
Мне нечего больше бояться
И если сейчас разобьюсь,
Все ангелы будут смеяться

***

Губительно литература
Корежит женский индивид.
Когда я не пишу — я дура.
Когда пишу — я инвалид.

Болит шальная поясница,
Пируют мыши в голове…
Усну ль — опять футбол приснится,
Хоккей и завтрак на траве.

 

***

У женщины-писателя бывает
Короткая, но длинная пора:
Весь день болтаешься, как ручка от трамвая,
И лучезарны вечера.

Сидишь, глядишь, как милый ест картошку,
Молчишь, лицо ладонью подперев,
И думаешь: а ну его в лукошко!
Вот канарейку выпущу в окошко —
Пускай летает, желтая, как лев.

 

***

Бега балерин и лошадок
Срисуй нам, художник Дега!
Как приступ отчаянья сладок,
Как жизнь через силу сладка!
Мой дядя до женщин был падок,
Именье пустил с молотка.
Ты лучше меня на порядок —
Купи мне бананов с лотка.

 

* * *

Не хочу быть столбовою дворянкой,
Не горжусь я славой мирскою,
Не хочу быть ни Умкой, ни Янкой,
А хочу быть травою морскою.

Оттого я тоскую и скучаю,
Что хочу быть корочкой хлебной,
Или чашкой горячего чаю,
Или маленькой таблеткой целебной.

И не знать ничего ни о свободе,
Ни о буковочках, ни о фрилаве,
Ни о разнице меж соулом и боди,
Ни о Боге, ни о сне, ни о яви,

Чтобы было меня настолько мало,
Чтобы мысли даже не возникало.

ПРО ЛЮБОВЬ, ПОЖАЛУЙСТА 

У Пьеро с Буратиной прекрасные отношения:
Друг для друга готовы терпеть лишения,
Вместе плакать и вместе пить.
А еще вот если бы не Мальвина,
Жить бы стало бы легче наполовину,
Просто стало бы легче жить.

А Мальвина крутит хвостом, чертовка:
Послала бы обоих, да ей неловко —
Все же целая жизнь прошла,
Хоть не нажили ни ключа дверного,
Ни двора завалящего проходного,
Ни осинового кола.

Буратино ей нравится как мужчина,
А Пьеро — не очень, и в чем причина,
Не понять даже ей самой.
Был еще Арлекин, шутовская морда,
Долго злился, скулил — и свалил из города,
А Мальвину не взял с собой.

Да и ладно, не очень-то и хотелось.
Прижилась ведь как-то же, притерпелась,
Ну, уехал, и черт с тобой.
Как ни выйдешь с пуделем Артемоном
Посидеть на лавочке под балконом —
Поздоровается любой.

Только эти черти уже задрали.
Как-то раз с Колпаком от Пьеро удрали,
Чисто в шутку, выпив бидон вина —
Так Пьеро затеял целую свару
И кричал полицейскому комиссару,
Что сбежала его жена.

А тому нипочем, деревянной сволочи,
Разве лишь иногда ухмыльнется молча,
Волю дав осиновой пятерне —
И обратно носом уткнется в кружку.
Я себе нашел, говорит, подружку,
И она, говорит, в вине.

А Пьеро, представьте, это не нравится.
Он-то знает, кто у нас тут красавица,
Не согласен — значит, козел.
И когда опьяненье сильнее лени,
Неизменно падает на колени
И пытается целовать подол.

Так и водят они хоровод привычный —
Деревянная кукла и две тряпичных,
Позабыли страшного с бородой.
Мы о них зачем-то все больше знаем,
И несется кругами с веселым лаем
Черный пудель, почти седой.

 

***

Говорит Буратино в лесу деревьям:
Не гоните меня, я гонец из Пизы
Я же свой, я только кажусь евреем,
Я совсем деревянный сверху и снизу.

Запустите в меня свой бессонный шепот
Пропустите в свой бессловесный опыт

Я совсем безвредный, даже полезный,
А мой нос похож не на дятла стук ли?
Пропустите меня, ведь я не железный!
И деревья молча сказали кукле:

(кивают)

 

***

Когда выключается тело
Включается голова
Душа достигла предела
За коим уже мертва

Но не выходи из дому
И не совершай полет
Не думай впадая в кому
Что кома тебя спасет

Последний листок осенний
Лежит на земле пластом
Не будет тебе спасенья
Ни в этом мире, ни в том.

 

***

Здравствуй, русский воздух! Ты тяжел.
Ты меня ребеночком нашел.

Я тобой пропитана насквозь.
Убегу куда-то на авось,

Наобум, на шару, налегке, —
Ты лежишь, как туча, вдалеке

И меня, с пустой моей сумой,
Тащишь на веревочке домой.

 

=====================================

Екатерина СОКРУТА (1982, Донецк – Москва):

 

ЗАБОЛЕЛ

 

Так ломает, как будто снова Он месит глину
и лепит меня по-новому, без углов.
Сегодня смотрела зеркало — как картину
и видела Сад Его в глубине зрачков.
И я там была веселой,довольной звонкой
и незачем вовсе микстурами портить бред.
По мне, иногда полезна такая ломка.
Она очищает получше житейких бед.

 

РАЗЛУЧНОЕ

 

К сентябрю я сделаюсь анонимом. В октябре — исчезну за горизонтом. Пропадай, интернет со своим анлимом. ICQ, телефоны — издержки понта. Надоело, ей-Богу. Какие шансы, что еще удастся, и что — удастся? В мелодраме главное — не романсы. В мелодраме главное — улыбаться, много плакать, почаще кричать «доколе?» — беспрестанно болтать — ни о чем, но с жаром. Человек- испытатель фантомной боли. Расставайтесь почаще с привычным жанром. Не могу не признать свое вдохновение, не могу отличить его от беды. Но надеюсь выйти из окружения окружающей насмерть меня среды. Города, где пустует почтовый ящик. Затеряться — на то есть свои резоны. Разделю всех прежних на настоящих. Отвести глаза от моей персоны — лучший способ сделать большой подарок.. До свидания. Право же, честь имею. Растворяясь в тенях переулков старых — Восхищаюсь. Радуюсь. Не жалею..

 

СЕРДИТЫЕ МОЛОДЫЕ ЛЮДИ

 

Люди нового поколения. Золотая волна.
Непонятно, что чудится в нахальных очах.
С одинаковой частотой «Да пошел ты на»…
И «я считаю, что постмодернизм зачах».

Из них можно выжать все, если сжать им сроки.
Они любят судить о поэтах и подлецах.
Хорошо воспитаны как на высоких,
Так и на искусно завышенных образцах.

Много читают. С ними устанешь спорить.
Цитируют Библию, Достоевского, Джи Эф Кей.
Еще больше пьют. К утру выпивают море.
И становятся только злее и веселей.

Верят во всякую чушь вроде вечных истин.
Не согласишься — голову оторвут.
Ищут любовь, трагедию, смысл жизни.
Говорят, что не ищут — и, как обычно, врут.

 

СНЕГ И ГРОХОТ

 

А первый снег упал второго ноября. Присыпал страхи. Притрусил сомненья. Он шел всю ночь, и, честно говоря, уже к утру сошел за избавленье. Шел снег — попыткой чистого листа, скрипел фонарь, вились на землю нити, снег пел в ночи симфонией куста, скамейки, шага, перечня событий. Он врачевал ожоги черных луж, он бинтовал тропинки и аптеки, с оконных глаз стирал угар и тушь, и остужал у памятников веки.

Костры чадили. Месяц был жесток. Осколками оскалились витрины, бордюра длинный черный кровосток, вел перечень утрат до середины, спала в руинах новая страна, истории которой я не знаю – и только снег шел, невзирая на, и таял над военными кострами. А жизнь на переломе – просто боль истории, мир вывихнул колено и рухнул всем столпом на нас с тобой — мы оказались в будущем мгновенно. Смесь вирусов, предчувствие войны припишут нам в две тысячи девятом — нечаянным свидетелям страны, насмешникам, наемникам, солдатам. Мы — стихоплеты лучшей из эпох, мы — очевидцы нового закона, из наших слов, окурков, дней, сапог и сложится печать Армагеддона.

Век-беспризорник бродит по камням растрепанным, неузнанным, босым.
Век пишет по семи святым церквям, что все его апостолы – лжецы.

Седеет год — простуженный, уставший.
Грохочет ночь.
Сбоит теплообмен.
Снег.
Масло.
Холст.
Весь Питер Брейгель-старший —
С поправкой на эпоху перемен.

 

ГАРМОНИЧНО-ВЕСЕННЕЕ

 

Сердце бьется в таком джаз-ен-блюз, безотказном ритме,
Ему подпевают все улицы и дома,
и вторит Синатра: «Hello, my dear! Its me!»
И кажется, я уже не сойду с ума —
не этой зимой. Она кончилась — мы остались,
Печально, что врозь — но живы, а так важней.
И так хорошо: тянулись, но не сорвались.
Стучались, но ждали — и вышли из миражей.
Ты знаешь, my dear, по утрам я хожу сквозь город —
Здесь столько любви — хоть ладонями набирай…
И столько весны, что держу нараспашку ворот.
И столько восторга, что, кажется, через край.
Ведь все это рядом: все плещется, реет, вьется —
И облака,и птицы на площадях…
Можно мне петь о том, что само споется?
Можно мне больше не прятать тебя в глазах?
В высоких бокалах? Изысканных шарфах, рифмах?
Пожить нараспашку — хороший, простой дресс-код.
Мы все — персонажи в грядущих весенних мифах.
И каждый наш жест — это новый сюжетный ход.

 

 

***

Настало такое лето, которого и не ждали.
Настало такое лето, что лучше б его не надо.
Время его записано на скрижалях:
Лето горящих туров в чертоги ада.

Слабо дрожит земля, расколовшись красным.
Сильно дрожат и мажутся гарью руки.
Но тишина дается всего опасней:
Уходят звуки.

Минус: машины, моторы, клаксоны, пробки,
Люди, которые плачут, орут, смеются,
Мячи не прыгают, ударяясь в чужие стекла.
Они не бьются.

Ветер обходит владенья, театр без зрителей.
Небо пригнулось под тяжестью тихой ноши.
Мы сидим на холме, мы слушаем истребители.
Нас все больше.

 

НОВОГОДНЕЕ

 

С Новым годом, моя Родина.
С новым годом.
С новой ротой и новым взводом.
Белым бинтом и ярким йодом,
Новым громом и новым «градом».
Каждой школой, двором, детсадом,
Новым Раем и новым Адом.
С новым годом, моя бессмертная,
Несгибаемая, бесстрашная.
Разделенные километрами,
Все твои остаются нашими.
Нас не взять – ни живьем, ни пленными.
Тьма сгущается –  воет, злится ли,
Но Господь стоит с убиенными.
Не с убийцами.
Этот тезис простой, бесхитростный,
Стоит «нации как идеи».
Нас бы сжечь – за инакомыслие.
Только где им.

 

(Прислано 13.12.2016)

 

Не ходил бы ты к людям за тем, чего у них нет:

Одобрением, спокойствием и советом.

Для того, что ты должен знать, у тебя есть свет.

Так иди и договаривайся со светом.

Говори ему: Господи! Сил нет, хочу понять.

Я ведь тоже часть устройства, деталь девайса.

Для чего я здесь, Господи, зачем ты сюда меня?

Признавайся.

Постоять в тишине, посмотреть в этот Божий день,

В этот белый декабрь, слезящимися глазами.

Помолчать и пойти, на сугробы отбросив тень,

В совершенной какой-то радости Несказанной.

 

=============================

Мария ШАХТИМИР (1995, Донецк):

 

МАМЕ

 

волочу за собой свои грабли? возможно.
наивная, маленькая тупица.
эта боль или проклятие, или дар Божий,
от которого ночами не спится.

у меня два ноль пять-у него часом раньше.
сквозь недели и месяцы боли
чайка путает города и летит дальше,
чтоб хлебнуть родной морской соли.

бежала бы полотном, станциями вокзала,
в тьму спотыкаясь о каждую яму.
я видела больше мира в его глазах,
чем за окном, мама.

я видела столько любви,
как у моряка может быть только к морю.
я отдам все, что есть, забери
чтоб быть рядом и в счастье и в горе.

 

ТОМУ, КОТОРЫЙ ЕСТЬ

 

будь оттенком на палитре,
в лесу холодном лисом хитрым
музыкой в финальных титрах

будь

в хороводах Артемиды,
разбивающим граниты,
тем, кто выжил в пылу битвы

будь

газом из хвоста кометы,
небесным заревом рассвета,
свободным, сильным, южным ветром

будь

ловцом во ржи, Ленским нежным,
зеленым огоньком надежды,
как блеск луны в ночи кромешной

будь

будь движением орбиты,
в последнем слове из молитвы,
каким бы ни был ты разбитым

будь

жизни терпким вкусом винным,
дыши, твори и будь любимым,
обретай в падении стимул,
будь сильным, друг мой.

друг,

будь

сильным

 

 

МЫ ДЫШИМ

 волною нежной по побережью

смывая погрешность словом небрежным
ты остывшим останешься внешне,
но глубже —
прежним

душами, рвущимися друг к дружке бешено,
родными движениями снимая одежду,
обнаженную кожу замерзшую, снежную,
ласкавшим
бережно

еще вчерашнее бывшее, продажное, лишнее,
сегодня нужнее, важнее и ближе
а прошедшая боль в сердцах наших остывших
покажется очередной
чушью
свыше.

сегодня
мы
дышим.

 

 

К

 

Сидней, Торонто и Питер,
Аляска, Детройт, Форт-Смит,
он оставил бы ей свой свитер,
если б знал, где её найти.

пустотой пропитал одиночество,
теплой кровью артерий и вен,
серых писаний пророчества,
комната сиреневых стен .

продирает сквозь пальто холод.
кино, кафе, парки, театры-
он снова истопчет свой город
под песни Фрэнка Синатры.

будних дней календарный шорох,
неизменность оконных картин,
важно знать, что ты нужен и дорог,
когда остаешься один

и жить ради тех, кем любимый,
материк колесить поездами.
абонент потерял свой мобильный
в песке моря, на дне под ногами.

и насколько позволит беспечность-
Неаполь, Камчатка, Мадрид-
он хотел разделить с нею вечность,
если б знал, где её найти.

 

==============================

Елена ФАНАЙЛОВА (1962, Москва):

 

***

Что мне ждать от тебя, что мне делать с тобой,
Непроглядная ночь на щеке восковой,
О, больная любовь, твой воздушный конвой,
Чьи солдаты поют невпопад, вразнобой.

Ни закрыть, ни унять, ни платком утереть.
Ни одной горевать, ни с тобой умереть.

Жизнь проходит как сон, как дурное кино.
Как рассказы попутчика в дальнем купе.
Подступает, отхлынет, светло и темно,
И шумит, как деревья, в своей высоте.

Где кончается смерть, на ее берегах,
Где любовные песни, как гибельный вой,
Ты лежишь навсегда у меня на руках,
Утыкаясь в колени мои головой.

 

***
О, Святой Николай, покровитель ворья,
Где-то на море гаснут Твои сыновья,
Где Тобой не забыта и я.

Будто теплится свечка, зимняя звезда,
Будто кто-то поет навсегда,
Расстается, молчит, как вода.

Будто тонкая свечка в церковке зимой,
По-над трудной могилой, равнодушной тюрьмой,
Где сгорает и дрогнет возлюбленный мой.

По-над тонкой порошей, да над первым ледком,
В синеве, высоте — что горит угольком
Над мирами любви, над людским очагом?

Отпусти, я пойду, я тебя не держу,
На пустом перекрестке тебя подожду.
Там невидимый крест на груди положу.

На пустом перекрестке рубиновый цвет.
Гибель-долю свою заклинает фальцет.

Я рукою махну, понимая с трудом,
Что светиться останется там, подо льдом.

 

***

Моя нитка, моя квятынка, моя слатка,
Глубока вода, по ней ходит лодка,
В лодке парень, над парнем парус.
Он улыбчивый, как Гагарин.
Над ним космос, девятый ярус.

Скоро лето, святые стирают платья,
Госпитальные простынки и тряпки.
На твоём плече лицом лежит солнце.
В груди бьётся сердце.

Расскажи мне какую-нибудь гадость,
Выиграй у меня в гляделки,
Посиди со мною, возьми за локоть.
Я запомню тебя почти счастливым.

Радость моя далеко за морем.
Разные города вижу в иллюминатор.
Будешь собираться, не забудь бритву
И очки, которые ты на столе оставил.

Будешь засыпать, не забудь помолиться,
Сядешь в поезд — поцелуй в глаза проводницу,
Возьми железнодорожного чаю,
Выпей с попутчиками водки.

Выходила к тебе простоволосой,
Голой и босой, ко свету спиной.
Давай покурим твои папиросы
Ещё по одной.

 

***

Я райская птица
Я старая птица
Я старая райская птица
Я красная девица

Но не всё, что снится
Является прекрасным,
Человечек-тупица

Я райская адская
В смысле донецкая гадская
Выдающаяся рассказчица
Чисто сестра Стругацкая

Чернокрылая пария
Живородящая гурия
Все эти твари — я

 

Они приходят домой,
Они ложатся вдвоем.
Им наплевать на других
И на себя заодно.
Им вообще все равно.
Они ложатся на дно.

Они садятся вокруг,
Они ложатся на снег,
Как будто Север и Юг,
Друг ко другу головой,
Как по воде меловой,
Как на войне мировой.

Они ложатся, молчат,
Они целуют в глаза,
Они не помнят причин,
Не оставляют следов.
Ничто не держит их здесь:
Ни долг, ни доблесть, ни честь.

Для них пусты города,
Обращены к небесам.
Для их полуночных крыл
Объятья воздух отдал.

У них, вообще, нету сил.
Никакой такой правоты.
Ничего, кроме воды,
Что унесет их черты.

 

***

Уже вчера наступал ноябрь.
Уже вчера изменился свет.
Проснешься: призрак стоит у окна,
В жилетном кармане лежит ланцет.

За окном улица, которой нет.
У смерти уже такой легкий вкус,
Гигиенический лаконизм
И бедная лексика наизусть.

У смерти уже такой легкий слог.
Ее улыбка модели «Вог».
Ее движения старых ревю,
Сухие крылья балетных ног.

 

===============================

Леля ГУРАЛЬНИК:

 

СКАЗКА НА НОЧЬ

 

не открывай глаза, иначе тебя заметят,
ночь станет прозрачной, и ты потеряешь тень.
есть такое мгновенье: когда затихает ветер,
и время выходит испариной. на руке
синей пастой неловко прочерчена вязь заклятий,
но ты знаешь точно: они тебя не спасут.
твой пронзительный крик оборвется на всхлипе «хватит».
есть мгновенья: когда под кожей холодный зуд.

ты сама всё прекрасно знаешь, и каждый вечер
родителей просишь в детской включить ночник.
но отец смеется — приобнял тебя за плечи -,
мать вздыхает с улыбкой: мол, ты начиталась книг.
пахнет липой и медом пузатый чуть теплый чайник,
на оконном стекле проявляется снежный узор,
то ли с каким-то расчетом, а то ли случайно
превративший в серебряный сад ваш запущенный двор.

и часы все никак не умолкнут: уже поздно, пора…
Мать уложит в постель, подоткнет как всегда одеяло.
Свет погашен, свет умер. лишь рыжий фонарь со двора
чем-то может помочь, но по правде, его слишком мало.
Есть такие мгновенья: весь дом уже крепко спит,
да и если б не спал… Ведь взрослым уже не заметить
те безмолвные тени, от которых лишь свет защитит,
под кроватью, в шкафу… кого так боятся дети.

крепко зажмурившись (так ты им не видна),
ждешь, когда же пройдет самый тихий час.
Чтобы ни было днем, ночью ты здесь одна,
никто не поверит в сбивчивый твой рассказ.

Повзрослев, первым делом купишь маленький ночничок,
начав забывать, почему он необходим.
А однажды впервые скажешь: «Маленький светлячок,
спи-усыпай, вырастай поскорее сын»,
и выключишь свет. И мальчик поймет, что он в темноте один.

 

Ох если б он был один.

 

ОСТОРОЖНЕЙ, МИЛОРД

 

Осторожно, клинок отравлен
Острожно, милорд, ступени!
Поплотнее закройте ставни
Меч повесьте над изголовьем
Осторожно, проснуться гости!
Как же громко скрипят ступени…
Не забудьте, что ровно в восемь
обернусь я огромной кошкой

Осторожно крадутся тени,
прикрываясь подолом ночи
Сквозняки, коридор, ступени —
вот проклятие графских спален.
Осторожно, один лишь вечер
Вам отпущен. Так будьте кротче.
Поднимайте ж вино за встречу!

…я забыла. Был яд в бокале.

 

ХРУСТЯТ СУСТАВАМИ ДЕРЕВЬЯ

 

Хрустят суставами деревья
я под дождем насквозь промокла
Я так хочу, чтобы навстречу
янтарно загорались окна.
Чтоб свет фонарный грел мне руки
огромный пес бы ждал в прихожей
тепло весеннего рассвета
рекой струилось бы под кожей
Чтоб где-то ждали моих писем
и улыбались, вспоминая
приветливо открылись двери
большого красного трамвая
Но только дождь меня встречает
Артритные деревьев руки
скрипя протянутся навстречу
пророча новые разлуки

 

КУРАНТЫ ГОРОДА ДО. Анна Ревякина — городу и миру (11.XII.2014).

КУРАНТЫ ГОРОДА ДО

 Анна Ревякина представляет новую книгу

«Хроники города До. Безвременье» (Донецк, 2014)

 Донецк, 11 декабря 2014 года

 

А.К. Каких-нибудь два или три года назад, когда Анна Ревякина пришла к нам впервые, мы с удивлением всматривались в нее: кто она? с какой планеты?..  Но и сейчас, когда ее уже не нужно представлять донецкой читающей публике, мы продолжаем смотреть на нее с теми же вопросами…

 

  1. I. До + Ре

Анна Ревякина. Как только короба с книгами начали показывать дно, я решила провести презентацию этой книги, которая написана о Донецке, написана в Донецке и которая посвящена Донецку – городу, в котором я родилась, в котором живу по сей день и из которого не планирую уезжать. Эту книгу уже видели Крым, Киев, Одесса. И вот только сейчас – Донецк…

…Почему «город До»? Do – это первая нота. Полное название – Dominus, Господь. А моя фамилия – «Ревякина» — начинается со второй ноты: Re…

…Накануне перехода на зимнее время, осенью 2013 года, остановились главные куранты города Донецка – часы на главпочтамте. Когда-то давно, около 20 лет назад, они играли «Спят курганы темные…» Потом сломался механизм, который отвечает за музыкальное сопровождение. И вот теперь они окончательно сломались. И наступила эпоха безвременья.

Я надеюсь, что скоро она закончится. Более того, я думаю, что она уже заканчивается. А может быть, и закончилась – с выходом этой книги.

 

  1. II. Безвременье

- Как принимали книгу? (К. Першина).

— Люди плакали. В основном это были дончане, которые вынуждены скитаться. Это же книга о судьбе маленького человека, который попал в мясорубку. Она же не за тех и не за этих. Она – за того человека, который сидел под бомбежками… И это, безусловно, проекция моей жизни.

- Это ваша общественно-политическая реплика? (О. Миннуллин).

— Там вообще политики нет. Но есть гражданская позиция. В первой книге – я влюбленная поэтесса, во второй… не знаю, кто… а в этой книге – я поэт-гражданин. А иначе не может быть – я же не живу в лесу, я интегрирована в общество и очень остро реагирую на происходящее.

- Изменилась ли ваша гражданская позиция после выхода книги?

— С вопроса «Ты за кого?» начинается зверь в человеке. Не задавайте мне такой вопрос. Я – за свой город, я живу здесь, я работаю здесь, в Донецком национальном университете, который никуда не переехал.

- Я уточню. Если бы вы не издали книгу 23 июля, вы бы стали издавать ее сегодня?

— Да. Я считаю, что это хорошие тексты. Но, может, через год я буду думать иначе.

- Я не знаком с вашим творчеством, первый раз вас вижу и слышу… (А. Городеский).

— Я сегодня плохо выступила, ужасно читала…

- Я не о том. Я для того, чтобы сегодня прийти домой и как-то успокоить свою душу. Я хотел бы понять, где я был и что слышал. И чтобы сложить для себя ваш образ, я хочу задать один вопрос. Как вы думаете, если часы, которые остановились на почтамте, мы заведем, это может изменить ситуацию?

— Наверное, надо было раньше об этом думать. Маховик истории, если он запускается, потом трудно остановить.

- Нет, нет, я о другом. Подобное действие было бы оправдано?

— Я думаю, что в любом случае часы в доме чинить нужно.

- Вы будете чинить эти часы просто из-за того, что они стоят?

- Это магический акт! (С. Шаталов).  

— Да, это магический акт. Хотя… У Бродского есть такие строки: «Так, стенные часы, сердцебиенью вторя, остановившись по эту, продолжают идти по ту сторону моря». Вроде как он оправдывает, что можно и не чинить… (Смех.)

 - Твои стихи о площади Ленина вызывают ощущение, будто ты идешь ночью по кладбищу.  Ты знала, что филармония – это бывшая синагога, а площадь Ленина – бывшее еврейское кладбище? (С. Шаталов).

— Ой, не знала…

- А я хочу вернуться к часам. Ты сказала, что их остановка символизирует начало безвременья и поэтому сейчас невозможно начать новый отсчет… (К. Першина).

— Наоборот! Эпоха безвременья заканчивается, и начинается новый отсчет. Эпоха безвременья осталась здесь, в этой книжке. Ксюша, это ж поэзия. Это жест. Надмирность… (Смеется.)

 

III. Время чинить часы

Катерина (с цветами). Я узнала о вас в Инстаграме. Год назад. Красивый листик, красивая фотография. Сначала это привлекло внимание, потом посты, потом стихи, которые меня сразу зацепили, а потом стихи о Донецке… Стихи, конечно, трогают за душу, до слез, до мурашек…

Еще очень понравились иллюстрации. Я смотрю на них – знакомые ощущения. Такое ощущение у меня было в музее Дали. Массаж мозга. Некоторые понятны сразу, а над некоторыми приходится задуматься.

А. Ревякина. Это Марат Магасумов, донецкий художник.

Катерина. Когда вышла книга, я подумала: нет, я не буду ее заказывать – я приду на презентацию. И вот я пришла.

Приносится еще букет – от молчаливого поклонника.

Алексей Куралех. Меня очень взволновала наша встреча. Вообще, сейчас, когда встречаешь знакомого и узнаешь, что он не уехал, становится тепло в душе. Вдруг я понял, что люблю свой город и очень привязан к людям, которые, может, не входят в круг моего близкого общения, но где-то всегда рядом были и остаются. И я очень обрадовался, увидев вас в нашем городе.

Сейчас мне не хочется уходить в критические дебри. Скажу только, что, как мне кажется, ваши стихи наполнены жизненным содержанием, болью, глубиной, чего раньше не было. Наверное, можно с чем-то по отдельности не соглашаться, но ваша любовь к людям, к городу, ко всему – настолько чувствуется и передается, что не может не взволновать…

Олег Миннуллин. Я тоже хочу поблагодарить вас за выступление. Но я позволю себе и критические высказывания.  Я разделю их на две темы – гражданская позиция и творчество.

Гражданская позиция может быть такая или иная. Но после того, как ситуация у нас усложнилась, ваша позиция кажется слегка наивной и, может быть, легковесной. Ну, спорной. Если бы я написал такие стихи, а потом бы все перевернулось, я бы не стал их издавать.

А творчество ваше интересно, вы пишете в современной струе: изобретательные дактилические и неравносложные рифмы, иногда очень неожиданные ритмы, смелые образы – все это совершенно в тренде. Правда, кое-где рифма скрипит и режет слух.

Но вот что я хочу сказать: этот ваш гражданский пафос непосредственно связан с характером вашего творчества. Для меня он несколько костюмированный. Эта искренность немножко как бы напудренная. Она не переходит в преодоление этого материала. У вас боль момента еще не пережита – нет еще хотя бы минимальной внутренней дистанции.

Ну, а в целом – вас очень приятно слушать….

Антон Бессонов. …и на вас приятно смотреть. Огромное человеческое спасибо за приятный вечер.

Виктория Бурдюкова. Стихи прекрасные, превосходные…

Алена Козак. Я признаю, что не все поняла. У вас, наверное, есть где-нибудь генератор образов?..

 

Сергей Шаталов. Ну, вообще-то поэзию понимать-то и не нужно. В нее нужно окунаться, как в рассол. Представьте, если огурец будет понимать рассол…

Анна, наверное, из тех людей, кто уже прошел космическую подготовку, она не боится пропускать через себя высокую энергию и при этом оставаться живой. У нее есть скафандр, есть космодром, есть ракета, осталось нажать пуск. Поверь, за тысячу моих лет жизни я редким людям советовал нажать пуск. Потому что там нагрузки довольно-таки серьезные и очень важные. Но твой уровень женской поэзии (в хорошем смысле этого слова) уже достаточно высок.

Мне вот что вспомнилось: «На черном небе слова начертаны, и слезятся глаза прекрасные, и не страшно нам ложе смертное, и не сладко нам ложе страстное». Марина Цветаева. Вроде как и женские стихи, но уже куда-то вышли, туда, на орбиту. И благодаря этому выходу идет мощнейший поток энергетический…

Для чего все это нужно? Одно дело – самореализация. Это тоже нужно – энергетический разрыв и благодать какому-то кругу. А вот по большому счету – когда раскрывается пространство, распахивается атмосфера, и сюда идет свет, энергия, в которой очень нуждается человечество, чтобы перейти на новый уровень самопознания…

Вячеслав Теркулов. Сережа, а «женская» в хорошем смысле слова или «поэзия» в хорошем смысле слова?

А. Ревякина. «Женская». Мы с Сергеем Анатольевичем понимаем друг друга с полуслова.

Светлана Белоконь. Трудно говорить после Сергея Анатольевича, с его космосом… А я хотела бы сказать, что ваши стихи и ваше исполнение тронули до глубины души. Плачешь не потому, что нужно плакать, а потому, что не можешь не плакать. Это действительно исполнение, по-другому не скажешь…

А. Ревякина. Сегодня я плохо читала.

С. Белоконь. Тогда как же вы хорошо читаете?!

Александр Городеский. А мне после Сергея Анатольевича выступать легко – он меня вдохновляет на произнесение красивых формулировок. Я скажу так: кнопка «пуск» еще не нажата, но возможность полета рассматривается.

То, что я услышал, это стихи человека, который, соприкоснувшись со стихией, с которой, видимо, не соприкасался за всю свою жизнь, ощущает себя растерянным. Пока не более того. Дело в том, что война, как и еще немногие вещи, которые могут произойти с нами, привносят в современную нам жизнь элемент сакральности, который, в общем-то, в обычной жизни нам недоступен. И вот здесь мне интересно, как это ощущение сакральности отзывается на людях. То, что я услышал здесь, это еще не ощущение бездны…

А. Ревякина (перебивая). Нет, я думаю, что не война виною… Когда мы сталкиваемся, например, со смертью родителей…

А. Городеский. Со смертью вообще. Не будем вдаваться в дискуссию. Повторю: я чувствую только растерянность автора – полет над бездной еще не начался.

Ксения Першина. Во-первых, по поводу того, что «плохо читала». Мое личное ощущение – наоборот. Если раньше мне казалось, что ваша искренность – это такой тренд… Есть такой тренд в современной поэзии – «новая искренность», он пользуется спросом, и вы как бы к нему примкнули…

А. Ревякина. Я не рассматриваю поэзию как инвестицию.

К. Першина. Это могло произойти интуитивно. Но сегодня, именно ваше выступление, а не столько сами тексты, показалось мне прорывом – оно было очень человечным. Я увидела непосредственное чувство. Может быть, это во мне проблема – если я раньше этого не видела. Возможно, наша стрессовая ситуация позволяет людям видеть в другом другого. Ближнего. Сегодня я увидела ближнего. Чему очень рада.

Второй момент – по поводу гражданской позиции. Мне кажется, вы остались влюбленной поэтессой. Для меня это абсолютно очевидно. Конечно, я слышу многочисленные аллюзии к происходящему, но, тем не менее, призма видения – очень личная. Это именно взгляд «влюбленной поэтессы».

Есть два полюса, между которыми это чувство может осуществиться.  Вспомним, что говорил любимый нами Бродский о том, что на революционном сломе многие писали стихи и что всех качнуло в разные стороны. И только две женские головки не закружились от всего этого. Именно потому, что женщине свойственно заземление происходящего – человеческий срез. Именно женщина-поэтесса способна воплотить в тексте этот человеческий срез, поскольку она, во-первых, женщина, а во-вторых, поэтесса. Это ее внутренняя цель – раскрыться. Не на себя замкнуть, а через себя раскрыть это всё, для всех людей, чтобы в этом была и ты, которая это всё чувствуешь, и история, и мир, и всё-всё-всё происходящее. Вот у меня ощущение, что вы слишком замкнули на себя – не раскрылись вовне, а замкнулись на себе.

И есть другой момент этого спектра – этакое мещанство, которое отпирается руками и ногами и говорит: «Нет, я хочу жить нормально, хочу ездить на море, любить своего любимого, растить людей…»

А. Ревякина. Ну, это не мещанство. Ну какое это мещанство?

К. Першина. Вот у Горького мы читаем: Клим Самгин говорит своей жене: «Обезумевшая мещанка!» Но она те же чувства испытывает.

С. Шаталов. Нет, мещанство – это не значит плохо. Это в советское время сделали из него порок.

К. Першина. Ну, давайте заменим «мещанство» на «испуг обывателя».

А. Ревякина. Еще лучше! Нет уж, давайте остановимся на мещанстве.

К. Першина. Я склонна трактовать внутренний мир ваших стихов в сторону «человеческого среза». Но второй полюс тоже присутствует.

А.К. У поэта Пушкина, между прочим, есть стихотворение, где он говорит о себе: «Я – мещанин». А вообще-то слово «мещанин» означает «горожанин», так что для автора «города До» — это нормально.

Мария Панчехина. Донецк – очень сложный город.  Город сложного реализма и, я бы сказала, прямого реализма. Город, который любит мощные, большие пространства и мощные, фундаментальные вещи. И может показаться, что фигура Анны Ревякиной – не сказать, чтобы мощная – чужда этому культурному контексту. Но Юрий Олеша часто повторял, что труд писателя и труд шахтера имеют много общего: им приходится выдавать на-гора какие-то смыслы, что-то скрытое в земле. И вот в смысле такого фундаментального трудолюбия Аня – целиком и полностью донецкий автор.

Александр Чушков. Я и раньше Ревякину любил, а сейчас – еще больше.  Она всегда была для меня олицетворением того «города До», который был. Того блестящего мира, которого уже нет. И у меня было опасение, что вместе с гламурным налетом исчезнет и Ревякина. Не как человек, а как поэт. А вышло наоборот. Не только осталась, но даже выросла. Сказала во весь голос о времени и о себе.

Александр Бояршин. Для меня все неравнозначно в ваших стихотворения, хотелось бы их перечесть. Но я благодарен вам за то, что вы так любите наш город.

Дмитрий Макарчук. Вначале ваша манера подачи себя немножко меня напрягла, потом я попривык, потом стал вслушиваться, а потом я вспомнил Евтушенко, который сказал, что поэт ценен тем, что объясняет народу то, что с ним происходит. Многие строчки хорошо ложились в душу, и я попал в зависимость от вашей книги…

Я солидарен со всеми, кто сегодня говорил о нашем городе. Нас объединяет чувство, которое мы сейчас испытываем. Как много уехавших и отказавшихся, как много уехавших и страдающих, и как ценны те, которые не уехали и продолжают действовать в этих обстоятельствах. Огромное спасибо.

А. Ревякина. Я из-за вас расплакалась… Я же Ревякина – я все время реву… (Смеется.)

Екатерина Акулич. Я не из Донецка, студентка первого курса, живу здесь четвертый месяц, каждый день не зная, чем все это закончится. Но я оказалась среди людей, которые меня потрясли своей отзывчивостью, готовностью в любой момент помочь.

Стихи, действительно, очень глубокие. Нужно в них погружаться, вникать…

Вячеслав Теркулов.  Мне кажется, что в поэзии гражданскую позицию запрещено показывать. Это ж не камасутра какая-то, там совсем другой смысл – там сотворение новой реальности. И Донецк Анны Ревякиной – это некий параллельный мир, как и у каждого из нас. У нас у каждого свой Донецк, только этот Донецк воплотился в словах, стал рифмованным, стал достаточно объемным.  Я думаю, что язык – это та самая банка, в которой шаталовский поэтический рассол хранится.

Владимир Федоров.  Поскольку я преподаватель, то поэтому не могу слова сказать без того, чтобы не преподавать.

В предисловии к «Герою нашего времени» Лермонтов говорит, что, дескать, жизнь человеческой души, даже самой элементарной, бывает порой интересней и значительней, чем история народа. Тем более, государства. Кажется, что Лермонтов немножечко переборщил, да?  Ну, может, это поэтическое преувеличение или еще что-нибудь такое. Но если мы введем такое понятие, как «организованность», как «структура», то мы сообразим, почему Лермонтов так сказал. Потому что человек, по своей организации, гораздо сложнее и интереснее, чем организация космоса. Ну, скажем, народ немножечко сложнее, государство попримитивнее, но самый сложный и самый интересный – это человек. Несмотря на то, что он маленький по сравнению с космосом. Так вот, государство имеет тенденцию человека примитивизировать, т.е. доводить его организацию до своей. И поэзия этому активно сопротивляется. Она хочет человека оставить именно в его сложности и уникальности. А в государстве все просто: или мне служи, или к стенке. В народе немножко сложнее, но то же самое. Вот и имел Аполлон Григорьев сказать, что «Пушкин – наше всё», потому что Пушкин – даже больше, чем весь русский народ.

Человек, который сказал, что после Освенцима невозможна поэзия, он так сказать, примитивизировался под прессом государства, под прессом этих государственных отношений, и для него, действительно, поэзия стала невозможна. Но если бы он присутствовал на нашем вечере, господин Адорно, то он бы, наверное, передумал или задумался: «А не слишком ли я упрощаю?»

Я говорил не столько о заслугах Анны Ревякиной, сколько о поэзии вообще. Но я не говорил, что Анна Ревякина – это одно дело, а поэзия – другое. (Смех.)

Что касается поэзии, то я тут хочу поспорить (немножечко) с Сережей, который привел в пример Марину Цветаеву. По-моему, пример крайне неудачный. (Смех.) Там образ размазан, усложнен, он тягомотный и т.д. Вот противоположный пример: в «Степи» Чехов говорит, что, дескать, налево зажглась молния, как будто по небу кто-то чиркнул спичкой. Вот этот образ гораздо поэтичнее…

С. Шаталов. Речь шла о том, что это стихотворение пишет женщина, но пишет на совершенно другом уровне, и говорилось, конечно, о внутреннем космосе, духовном…

В. Федоров. В общем, я заключаю, что не потерял время, когда сюда пришел…

В. Теркулов. Это я привел.

В. Федоров. Да, Теркулов меня привел, почти насильно… (Смех.)

А.К. Итак, то, что должно было состояться, состоялось: новая книга Анны Ревякиной представлена. Это наша четвертая встреча с автором, открывшая какую-то новую сторону его личности и творчества. Теперь у нас новый повод осмыслить эту разносторонность.

Если будете об этом думать, нужно иметь в виду, что Анна Ревякина – это проект «Анна Ревякина», нравится это кому-то или не очень. Кому-то кажется излишним всё, что сопровождает существование стихов: реклама, театральность, всевозможный антураж, различные акции, атрибуты и т.д. Кому-то, наоборот, это представляется современной формой стихопредставления.  Но, как бы к этому ни относиться, очевидно, мы должны согласиться, что такое сопровождение – тоже искусство и может иметь разные степени совершенства.

Размышляя о своем городе, Анна дала ему новое литературно-музыкальное имя: «город До». Низкая, глубокая нота, открывающая нотный ряд, это еще и предлог, означающий начало и предвестие чего-то – выражение то ли тревоги, то ли надежды.

Анна любит играть слогами, и невольно сам вовлекаешься в эту игру. Так, визит Ревякиной (Ре) к Бродскому (Бро), в Венецию, на кладбище Сан-Микеле, мне представился как символ женского происхождения: Ре + Бро = РеБро. А сейчас ее творческий дуэт с родным городом выразился в фамилии известного иллюстратора «Божественной комедии»: До + Ре = ДоРе. Подобные аллюзии сейчас повсеместны. Например, въезжая в соседний с городом До город Го (Горловку), я встречаю надпись: «Добро пожаловать в Ад!» А движение из Го в До, через блокпосты и проверки на дорогах, каждый раз становится инсценировкой классической пьесы «театра абсурда»: Го + До = ГоДо

Спасибо всем, кто пришел и своим участием создал такую насыщенную интеллектуальную ауру нашего собрания.

ДОНЕЦКАЯ СЛОВЕСНОСТЬ: ИСПЫТАНИЕ ОГНЕМ

Политики снова принуждают к ответу: «С кем вы, мастера культуры?»  Для чего так ставится вопрос, понять несложно. Это древний и проверенный принцип правления: чтобы властвовать, нужно разделять. Но как же быть мастерам, когда пытаются разделить и разделать их цеховое братство?  Ответ очевиден, и он тоже древний и верный: не отвлекаясь на подобные провокации, продолжать делать свое дело.

Времена меняются, но не настолько, чтобы изменилась их суть и природа: есть «шум времени», и есть его беззвучная «музыка».  Ответственность художника возрастает в шумные времена, когда легче обмануться или соблазниться, когда крики толпы, речи правителей или резоны экспертов могут заглушить смысл происходящего – голос истории и логос бытия.

Как и прежде, время испытывает художника. Как и прежде, надо побеждать время. А для этого пытаться услышать сквозь информационный шум нечто более реальное, несомненное, истинное. И просто передать услышанное как можно точнее: в словах, звуках, красках – кто как умеет. Не беспокоясь, сколько это будет стоить или чем придется расплачиваться.

Это нелегкое испытание. Когда рвутся снаряды, они всегда попадают в сердце. Линия фронта проходит не только по земле. Полюбить врага, который смотрит на тебя в прицел, очень трудно. Но на то и испытания, чтобы их преодолевать, становясь сильнее и мудрее.

Донецкая литература, которая едва успела заявить миру о своем существовании, рискует рассеяться и распасться. Кто-то уехал, кто-то умолк, кто-то поддался наваждению. Чужая позиция воспринимается как чуждая и враждебная, даже если она честна и принципиальна.  Друзья становятся бывшими, связи обрываются, литература превращается в политику.

Лет двадцать назад донецкая литература так же испытывалась на прочность. Тогда ее отрывали от России, теперь – от Украины. Разрывы кровоточат, но жизнь продолжается, и значит, нужно продолжать что-то делать: строить, лечить, учить, а главное, понимать, что с нами происходит.

Донецкая литература продолжается. Разрозненная и разная, но все так же связанная общей судьбой. Время войны, время выбора, время испытаний и потрясений преодолевается, обращаясь в тексты. Когда-нибудь мы перечитаем их, если останемся живы, и, может быть, поймем, что это было.

А.К.

=============================

Владимир СКОБЦОВ

 

ПАМЯТИ ВСЕХ

 

Русь прекрасная,

Русь крещёная,

Зона красная,

Зона чёрная.

 

Ты яви, Господь,

Мудрость ясную,

Ты прости, Господь,

Душу красную.

 

Душу красную,

Жизнь напрасную,

Душу праздную,

Совесть грязную.

 

Приюти её,

Безобразную,

Накорми её

Икрой красною.

 

И кум чалится –

Куда денется,

То отчается.

То надеется.

 

Ты прости, Господь,

Дуру вздорную,

Ты прими, Господь,

Душу чёрную.

 

Душу чёрную,

Закопчённую,

На чистилище

Обречённую.

 

Ты уйми её

Суть позорную,

Накорми её

Икрой чёрною.

 

Райский сад, вышак,

Зона строгая,

У ворот душа

Босоногая.

 

Ты яви, Господь,

Мудрость зрелую,

Отпусти, Господь,

Душу белую.

 

Душу белую,

Забубённую,

Неумелую,

Безымённую,

 

Птицу смелую,

Птицу гордую,

Дай ей белую

Корку твёрдую.

 

——————————————————

Дмитрий ТРИБУШНЫЙ

 

……

Над городом гуманитарный снег.

Патрульный ветер в подворотнях свищет.

«Убежище» — читает человек

На школе, превращенной в пепелище.

 

У всякой твари есть своя нора.

Сын человечий может жить в воронке.

Артиллеристы с самого утра

Друг другу посылают похоронки.

 

Еще один обстрел – и Новый год.

Украсим елку льдом и стекловатой.

И Дед Мороз, наверное, придет

На праздничные игры с автоматом.

 

……

Звони, Донбасс обетованный,

На самый верх.

Пророки обещали манну,

А выпал снег.

 

Мужайся, город непорочный,

Где каждый дом

Проверен «градами» на прочность,

Крещен огнем.

 

На час открыли херувимы

Ворота в рай.

Гори, Донецк неопалимый,

И не сгорай.

 

….

За сотни бед от Рима или Праги

По улицам гуляет красный смех.

Коты, клесты и прочие дворняги

Высматривают Ноя и ковчег.

 

Стоят березы в желтом камуфляже,

И в ватники укутаны дома.

Четвертый водоем берет под стражу

Бунтующая русская зима.

 

Знакомые из горнего чертога

Передают послания живым,

Но дал обет молчания пред Богом

Дежурный по Донецку херувим.

 

……

Есть повести печальнее на свете.

Когда бы в ДНР воскрес Шекспир,

Он рассказал бы Твиттеру о гетто,

В которое попал шахтерский мир.

 

Узнали бы Канзас и Аризона

Страну, куда не ходят поезда,

Где сталкеры ведут людей из зоны

За пенсией в чужие города.

 

А может быть, и сам Шекспир не сможет

Связать времен разорванную нить.

Ведь что бы ни ответил Гамлет, все же

Решают «грады», быть или не быть.

 

——————————————

Арсений АЛЕКСАНДРОВ

 

……

на время дольше выполнения команды

никак нельзя загадывать у нас,

но сигарет, сегодня, вот, невиданной «Армады»

я, воля ваша, сделаю запас.

в траве становится не видно светлячка,

когда ракеты нас вычерчивают в поле.

Твоя святая, да моя земная воля,

как два навстречу связанных рожка

 

……

окраина континента, юный просторный город,

степными волнами улицы, площади укачало,

встречает каштанами, если едешь из аэропорта,

караваем угля в шахтерской руке, если с жд вокзала.

сдрых ПАЗов багряные да янтарные шторки

горький ветер, играя, бросает нам в лица,

а пуще ветра режут глаза эти борды,

на которых одни бесстыдные небылицы.

всё вместе это чистый простой аккорд моей главной песни,

а значит, нет мне другого места,

кроме Донецка!

 

теперь из слова «сквер» нагло скалится слово «смерть»,

здесь остались умельцы верить, любить и терпеть,

в кои-то веки открытых церквей больше, чем кабаков,

ходить за хлебом теперь всегда и везде далеко,

ведь от разрывов на стенах, как будто адские фрески,

а всё же, нет нам другого места,

кроме Донецка!

 

всё реже и реже граждане в мирных костюмах

заглядывают в мои сны,

уже три недели подряд здесь в глазах никакого шума,

и дружба, и ложь, первобытные, как тростник.

у нас три линии обороны от утренних холодов

в заброшенной ферме, в горбатой версте от села.

война из пасмурных дней всё вила для нас гнездо,

и был ураган, и ты в этот приют вошла.

и будет гитарный звон в фиолетовой ночи апрельской,

прогулки с тобой по улицам юности, по дворам детства,

и значит, нет нам другого места,

кроме Донецка!

 

эй, земляки, от адского рока и веерных отключений,

ветераны всяких психоделических ополчений,

клинические игроки, так, чтобы сильно и грубо,

ценящие потери всего, вплоть до целых судеб,

нам не нужно кричать, чтобы ясно сказать вместе:

нет нам другого места,

кроме Донецка!

 

 

—————————————

Александр САВЕНКОВ (Горловка)

 

*   *   *

небо рушилось на дома,

камни брызгали ало…

так хотелось сойти с ума

и не получалось.

накрывала и кровь, и боль

жирная копоть…

так хотелось, чтоб мир – любовь,

а не окопы.

искорёженной жизни ось

просто вырвут, как жало…

запрягай, мужичок, «авось»,

трогай помалу.

 

 

666

 

                 /

полночь ввязалась в бой:

громче да глуше

бреет солдатский бог

наголо души…

перепроверь, комбат,

рыжий чертяка,

веру в окопах, сегодня на ад

будет атака…

выжившие сыны

станут, цедя минуты,

клочьями тишины

сны затыкать под утро

 

                //

вьётся над чёрной башней

белый от жара воздух…

вот я и стал вчерашним,

травам по капле роздан,

пахнут горелым житом

спаса пустые дали,

вот я и стал убитой

мыслью о генерале,

чтоб не мечтать ревниво

стать рядовым обратно…

боже, какое чтиво –

трупные эти пятна

на васильковом поле

после ночного боя…

в сердце былинка колет

и не даёт покоя

 

*   *   *

бывает так, и было так, и будет:

внезапность, очертив незримый круг,

тасует судьбы на зеркальном блюде,

как мишуру на ледяном ветру…

ещё покоен дом и дети рядом,

и ужин на столе горячий, но

смерть за спиной стоит с холодным взглядом

и смотрится в разбитое окно…

и треснет время в деревянном чреве,

и протечёт забвением имён,

и дочке будет пять, а сыну –  девять

отныне до скончания времён

 

*   *   *

ты только будь

здесь, где не надо быть

никем другим:

ни прежним, ни грядущим,

ни азбукой безумств,

ни добротой без дел,

ни словом без любви,

ни правом без надежды…

ты только будь

здесь, где не надо быть

никем другим

и оставайся рядом

 

*   *   *

январь, канун крещенья, иней

с ветвей слетает так картинно,

и мы бежим по паутине

протоптанных в снегу тропинок

в убежище, в слепую сырость,

где позабыв о всяком зле,

дворовый кот покойно, с миром

спит на строительном козле

 

*   *   *

тёмные шторы в спальне

цвета корней маниока:

близкое стало дальним,

родное – далёким…

в белом квадрате стрелки

бегло спешат по кругу

монументально-мелким

шагом и всякий угол

между большим и малым,

разницу опрокинув,

месит в горсти трехпалой

огненных судеб глину,

и обжигая кожу,

и обжигая душу

ловит её безбожник,

собственной кровью тушит

 

*   *   *

время течёт, оба времени:

горнее и земное…

свет мой становится теменью,

чтоб оставаться со мною,

в сердце течёт оскоминой

и отлетает дымом,

чтоб на последней отмели

камнем осталось имя

 

*   *   *

им нет покоя – ангельский уют

саднит и колет там, где сердце билось,

им видно землю грешную свою

до мелочей, вплоть до своих могилок…

им несть числа… заоблачный приют

не по душе, и как в строю – по трое

невинноубиенные встают

среди живых – незримою стеною

 

*   *   *

затишье… в оцеплении минут,

когда ничто не рвётся и не жалит,

ты слушаешь живую тишину

везде: в дому, на улице, в подвале,

ты слушаешь её до немоты,

до хруста пальцев, до ушного звона

и чувствуешь: меняются черты

и тишина становится иконной.

 

————————————

Иван НЕЧИПОРУК (Горловка)

 

ГУЛЛИВЕРОПАД

 

Без надежды, без любви, без веры,

Одурев в предчувствии войны,

Лилипуты валят гулливеров

С постаментов гибнущей страны.

 

Изолгав историю и даты

Малорослый озверел народ,

Словно гулливеры виноваты,

В том, что лилипутам не везёт.

 

И летят, раскалываясь, туши,

Массой содрогая города…

И мельчают нищенские души,

Оскверняясь раз и навсегда.

 

————————————-

Екатерина РОМАЩУК (Горловка)

 

Мой город охрип от молитв,

мой город оглох от бомбёжек,

мой город сегодня безлик…

Прошу, защити его, Боже!

 

Голодный, как брошенный пёс,

и часто дрожит от озноба

мой город, уставший от слёз,

ещё уповает на Бога.

 

Калека, бессильный на вид,

но тлеет в нём дух поколений.

Мой город стоит на крови…

За то, что не встал на колени…

 

——————————————-

Егор ВОРОНОВ (Горловка)

 

ДОНБАСС НЕ МОЖЕТ БЫТЬ КРАСИВЫМ….

 

Донбасс не может быть красивым,

Как руки старого отца

И фронтовые негативы

На пыльной полке продавца.

 

Пропахший дымом и уставший,

Донбасс всегда был некрасив.

Спокойный, честный и бесстрашный,

Наполовину грек и скиф.

 

Он сотни раз в труде и быте

Сгорал дотла, минуя смерть.

Подобен сотне общежитий,

Готовый каждого согреть.

 

В шахтёрской робе и косухе,

С разбитой в драке головой,

Немного зол, но не напуган,

С улыбкой грустной и живой.

 

Донбасс идёт к своей Голгофе

Под крики сытых гордецов.

Да, некрасив мой край, панове,

Но я люблю его лицо.

 

 

***

Этот город – Харонова пристань,

похоронный смеющийся пристав,

Пастернак, Бунюэль, Бодрийяр.

 

Этот город прогнил до измены,

превратив бесконечность Вселенной

в заурядный космический шар.

 

Он не верит словам и молчанью,

пополам дарит горе с печалью,

находя в этом высший экстаз.

 

Он давно потерял своё имя,

как змея средь синайской пустыни,

превратился в библейский рассказ.

 

Это лимб, закольцованный в гетто,

где оборваны струны у ветра

и сожжён клавикорд пустоты.

 

Это церковь помешанных женщин,

где умерший всегда безупречен,

совершенен, знаком, опостыл.

 

Каждый день – причащенье расстрелом

у стены, нарисованной мелом

окровавленной детской рукой.

 

Каждый день – возвращенье в Помпеи,

где усыпаны пеплом идеи

на пути между львом и орлом.

 

Этим городом дышат убийцы,

обречённые с ним не проститься

и святые на всех блок-крестах.

 

Этим городом можно напиться,

окрестив его третьей столицей,

сделать Римом на птичьих правах.

 

***

В раненом городе ходят трамваи

Мимо бумажных оконных крестов,

Мимо людей, закалённых до стали,

Тех, что остались и очень устали

От непогоды, конфет и кнутов.

 

Прошлое смято воронками страха,

Где-то в подвалах затравлены сны.

Рвётся сквозь тело господней рубахи

К небу в надежде последней атаки

Маленький принц нерождённой страны.

 

Вдоль кенотафов казённых инстанций

По тротуарам из оспенных ран

Ангел шагает, закованный в панцирь,

Впредь не способный уже улыбаться,

Верить и биться за новый майдан.

 

В городе осени ссорятся черти,

Деньги меняют на пыль домовых,

Каждый из них непременно ответит

В книгах и фильмах грядущих столетий.

Мы что? А мы остаёмся в живых.

 

Александра ХАЙРУЛИНА (Горловка)

 

***

аты-баты, шли солдаты

шли без песен, убивать.

аты-баты, аты-баты

тихо будем умирать.

краля плачет, краля воет,

краля бровью не ведёт,

краля песен соловьиных

с хрипотцою не поёт.

аты-баты, в бой солдаты –

Украине золотой

вы нужны. вперёд, ребяты!

вам споют за упокой.

 

 

***

читаю чужие строчки.

хороши вот до этой точки.

дальше ложь, стишки

ишь как строчит!..

хорошо.

хороши вот до этой строчки.

русский бунт бессмысленный и беспощадный.

аллюзии да парафразы.

а у нас в орде не до пафоса –

жгут глаголом замыленные фразы.

а у нас в орде степь да степь кругом –

простая поэтическая реальность.

эх, да разгулялся буйный молодец –

река разлилась широко,

кто сказал что сухопутная?

Я! Я вышел в поле!

пропади голова моя буйная!

ай, да мороз!

не морозь меня!

что?

я пьян?

пьян!

своей тоской

неизбывною,

неключимою.

да, я – пьян!

удавись гульбой моей сирою,

не завистною.

гуля, гуленька,

Гюльчатай…

открой личико,

загуляй.

ай, ты – горлица сизокрылая,

ай, ты девица, станешь милою!

всё звенят ключи да от горницы,

заходи, не бойся сиза горлица.

что ты смотришь на меня взглядом сивым?

на столе ключи,

постель стынет.

знаешь, где ключи

да где нож покладено,

выбор за тобою,

не неволю – дарую.

 

 

***

на этом круге реальность оставила только

картонные декорации,

революционные заготовки, историческое пугало,

пустые формы от нации.

 

гремят на площади пустые скорлупки –

слова да лозунги.

торгуют смертью, опт по закупке,

берите, оплачено. Господи!

 

завоет мама над доставленным счетом,

почтальон глаза отводит.

а небо падает не картоном – железобетоном

придавливает. Душит!

 

душит синее, звонкое, настоящее,

заполняет легкие.

в комнате пустой на телеэкране

идут серые полосы.

 

***

ты слышишь?

у этого города

что-то случилось с сердцем:

ритм его рваный-рваный.

как будто на седьмой этаж забегаешь

без лифта,

вроде бы и привык,

но пульс сбивается как новичок на ударных.

тра-та-та-та

отдаётся в висках,

и дышишь обрывками,

урывками, невпопад,

ничего – ещё пролёт и

выровняется, успокоится,

ничего – ещё пролёт и добежишь,

не возвращаться ж назад?

и город дышит со свистом

и поднимается,

поднимается на седьмое небо

под сбитый грохот своего сердца,

которое ухает под горлом взрывами,

глухо стучит миномётами в грудную клетку,

и рвётся, рвётся, рвётся автоматной очередью.

 

 

***

Город – знак,

поднят на стяг.

Город – меч,

место всех встреч.

Город – гром,

глушит трезвон.

Город – зов,

крепче оков.

Город – сон,

ветром пронзён.

Город – сад,

плач против врат.

Город – дом

встретит теплом.

Город жив,

пока любим.

 

 

***

летит-летит лепесток

через запад на восток,

вот коснулся он земли –

мертвой девочка лежит.

через север, через юг,

замыкая жизни круг,

траекторию пути

мальчик рассчитал вдали.

мальчик в армию пошел,

мальчик в жизни цель нашел,

он готов был умереть,

быстро девочке гореть.

 

—————————————

Андрей МАКСИМЕНКО

 

***

Вокруг пустыня, как и прежде,

Не выйти из дому без маски,

Там встречный ветер око режет,

Стирает контуры и краски.

 

По Миру дух наживы бродит,

От крови и от грязи пьяный,

Скача от радости, народы,

Спешат обратно к обезьяне.

 

И мы уже по горло сыты

Дерьмом и гнусным этим веком,

Когда ж таки придёт Спаситель,

Дай, Бог, остаться человеком!

 

Народ не сеет больше хлеба,

И даже знать не строит замок,

И лишь сияет в зимнем небе,

Как будто фортка в тёмной зале,

 

Звезда. И никуда не деться

В большой, почти пустой Вселенной,

Так помолись за всех младенцев,

Ещё живых и убиенных!

 

—————————————

Дмитрий МАКАРЧУК

 

В испепелённой полосе

Есть травы дикие в росе,

Когда среди пожарищ боя

Бог укрывает нас рукою –

 

И подле тысячи падут,

Но Божий устоит редут!

7.09.14

 

—————————————

Стелла МАСЛАКОВА (Енакиево)

 

ВСТАВАЙ!

 

Слышишь меня, мой друг?

Ветер гудит иль пламя?

Это в три цвета знамя

чертит над нами круг.

 

Слышишь, мой друг, вставай!

Горечью, болью, плачем,

верой! А как иначе

нам достучаться в рай,

 

где не бывать войне,

где  дом наш тих и светел,

где в нём смеются дети,

а не кричат во сне?

 

Есть у терпенья край.

Мать да обнимет сына.

Все мы в пути едином.

Слышишь, мой друг, вставай!

13.06.14

 

НЕ ОСТАВИ МЯ…

 

Не остави  мя злую,

Не остави  мя добрую,

Не остави  больную,

Не остави здоровую.

 

На пороге отчаянья,

когда силы оставили,

не оставь меня, Каина,

не прощённого Авелем…

 

Не возьми меня в радости,

когда жить ещё хочется.

Не возьми, когда в тягость мне

труд молитв одиночества.

 

Если ж к лезвию острому –

приговору суровому –

не готова я, Господи!

Не возьми неготовую…

                                                      сент 14

 

Александр КУРАПЦЕВ (Старобешево)

 

* * *

 

«ты не виновен, тело, как земля…»

                                Вячеслав Пасенюк

 

Посадил у дороги дерево – вырос крест,

вырос дом, а за домом – улица и район,

показал лубяному небищу средний перст,

а оттуда ни сна, ни духа, там – никого.

 

Распахал, распахнул, распарился и пристыл,

зашумел, заиграл под корою солёный сок,

что ни сей, из дурного семени, всё – кресты,

что ни пой, всё твоё дыхание – ветерок.

 

Вот стоишь огородным пугалом, и поля

под тобой скользят, сползая за горизонт,

и в тебе самом говорит, говорит земля,

и ты слышишь голос, но не разбираешь слов.

 

И всплывает в памяти что-то совсем не то:

головешки, сажа, измятая береста…

У земли два имени тихих – Исток, Итог,

ты растёшь в неё, руки в стороны распластав.

 

 

* * *

 

Мы меняемся, линяем

не во сне, так по весне –

век увечен, невменяем,

неприступен, глух и нем.

Наши шкуры стали толще,

скулы сделались острей,

мы, отчаявшись и корчась,

начинаем матереть,

начинаем материться,

и ТАКОЕ мастерить,

и теряем наши лица,

попадая в общий ритм.

 

7.04.2014, Славянск

 

ЧЕМОДАН

 

Чемодан, вокзал, Россия,

в чемодане города,

кто бухает от бессилья,

кто дерётся за спасибо,

выносить невыносимо

этот скрежет в проводах.

 

Чемодан, вокзал, Россия,

вся Россия – как вокзал,

мы в себе Тебя носили,

всю Тебя исколесили,

оборзевшие русины:

на войну, как на базар.

 

Чемодан, вокзал, Европа,

зарешёчено окно,

галлы, гунны, толпы, топот,

табор наш уходит в штопор,

не проспать бы эту пропасть,

кони съедены давно.

 

* * *

 

Чай, братан, не сладко там,

в наших пятихатках?

И батяня – комбатант,

и сестра – комбатка.

Все в пути и всё – путём,

в мире мало мира,

пуля дырочку найдёт,

а снаряд – квартиру.

В поле корчится трава,

чёрная, как дата,

ручки, ножки, голова –

собери солдата,

он станцует и споёт

под твою шарманку,

дай пятак и ставь в ружьё,

и пущай под танки.

Ничего, что неживой,

были б сыты пушки,

рыло Родине умой

розовою юшкой.

Пухом-порохом земля,

падай – землю радуй,

если падаль у руля,

всем придётся падать

не в дерьмо, так в небеса

оловянным горем

в европейских чудесах

увязать по горло.

 

 

СОЛДАТЫ ЕЛИ ТАНК

 

Солдаты ели танк, он был больным и старым,

и не хотел давить ни травку, ни народ,

скрипели на зубах с песком его суставы,

душа попала в рай, а гусеницы – в рот.

 

Солдатский аппетит не знает передышки:

сидят кружком, сосут броню четвёртый день,

прожектором – луна, Всевышний смотрит с вышки

в оптический прицел на эдакую хрень.

 

Тревога, батальон, на нас напали зимы!

Фашист грызёт букварь с виршами Кобзаря,

и путины Господни всё неисповедимы,

и матереет Мать Нерусская Земля.

 

 

——————————————

Вера АГАРКОВА (Старобешево)

 

* * *

 

голова голове говорит: смотри – смерть

голова голове говорит: не сметь смотреть

смерть не имеет смет, смерд

но в этом и сон, в этом и суть

города, спящего столько лет

 

головы в городе чешут небесный бред

головы спят, не закрывая глаз –

головы смотрят не отрываясь телеки:

это – не правда, это – помимо нас

это – не больно, это – совсем не страшно

в это не верится, этого как бы нет

стёкла дрожат

ставнями окон машут

стёкла ломает выбитый взрывом свет

но… это – не кровь, это кисель домашний

это – не слёзы, это червячный след

окна разбиты – в окна глядит смерть

окна разбиты – и стёкла врастают в головы

некому верить, есть кого убивать

стёкла врастают в зданий пустые коробы

в мокрые шеи, в память и в повесть города

в повесть

которую некому дописать

 

 

* * *

 

«цей дощ надовго…»

 

Дождь – неистовый, плотный, длинный

холод — лезет за воротник

дождь не стихнет, пока не сгинут

в поле тощие колоски

ветер свалит их, изувечит

ветер вывернет им нутро –

мясо жаркое, человечье

поле русское обожжет

 

Дождь – блаженный, болящий, стонущий

как юдоль моя – на юру

бесноватая, Богу молится

этот дождь – не пройдет к утру

этот год никогда не кончится

этот град обмолотит рожь:

лягут рядом в родное полюшко

брат мой колос и брат мой нож

 

 

* * *

 

Двор мой ветхий, дом разбитый

псинка старая моя

видишь, папа, наши квитки

стёрла мёрзлая стерня

чёрный ветер ночью грозной

выдул память из щелей

видишь, папочка, берёзки

наклонились до корней

стало холодно и жутко

в том краю, где пел наш птах

в поле выжженном и жухлом –

человечьи кровь и прах

двор мой милый, дом мой отчий

кто хранит ваш детский сон?

 

выйду босой, выйду ночью

на чужой хромой балкон:

вижу – сквозь туман лохматый –

край, измученный войной

вижу: в поле ангел – папин –

ищет стежечку домой

 

 

* * *

 

Будь осторожен, друг

город изрядно болен – в лицах людей испуг

горлом выходит осень, горлом выходит муть

будь осторожен – путь

может быть слишком долгим, и одиноким – дом

город тебя не ждет, люди тебя не ищут

люди надели маски, люди заводят пляс

не открывая глаз, не размыкая рук, не издавая звуков

люди вступают в танцы

 

будь осторожен, друг:

призраки где-то тут…

все, кто включился в пляску, все, кто надели маски

слишком больны и слепы

город заклеит окна, город откроет склепы, выпустит вороньё

нет ни тепла, ни света, нет ни глотка воды

друг, не ходи за реку, не доставай ружьё

 

тихо ступай по пеплу

тихо считай следы…

 

 

ТЕНЬ ПЕТЛИ

 

Когда-нибудь придется умирать

и в общем надо прекращать стесняться

морщин и живота и лопнувших подошв

и каждого стиха, что не похож

на стих

когда-нибудь придется провалиться

в петлю

и в тень петли

и в тень стены, хранящей тень петли

и тень страны накроет наш погост

на мирном кладбище в немирный год

распустятся цветы, как и сейчас цветут

когда-нибудь

придется всем уйти

 

так что же так тревожит ум беда: куда уйти и главное когда?

нам всё равно не жить, а выживать

нам всё равно полынь-траву жевать

и горевать, и горечью блевать

и помнить всё

и ни–че–го не знать

 

——————————————

Александр ТОВБЕРГ (Красноармейск)

 

***

Вот отрывок из речи, которой нет

Натекают мысли на дно души

И невнятен почерк, и глуп рецепт

И тюльпанов глохнут карандаши

 

Вот отрывок из речи, аппендицит –

Воспалённым оловом по листве

Аз есмь память – сиреневый гиацинт

Распустившийся вдруг поверх –

 

Вдруг поверх всех окон, поверх картин –

Так нахлынет – кажется – не жилец

Наша речь – только то, что мы все едим –

Отмирание клеток, запас солей

 

Скажешь тоже – не может быть, чтобы так

Было просто и ясно движенье вниз –

Над землёй склониться и тень достать

Превратившуюся в нарцисс

 

Говоришь – не может быть, не затем

Ты сирени утренней пил росу

Чтоб закрыть глаза среди рыхлых тел

Растеряв, стерев ножевую суть

 

Соглашусь, наверное, не таясь –

Я – заложник звука, живущий вне

И чем дальше голос – тем крепче связь

С тем нарывом речи, которой нет

 

 

11.11.11.11.11

 

Время распределяется в единицы –

В толпы выстреливает градом стрел.

Настоящее с прошлым соединится

В точках соприкосновения тел.

 

Соприкосновения ведут к разрывам

Мягких тканей и крепких лбов.

Незаметно, без льгот и без перерывов

Единицы времени рвутся в бой.

 

Не уворачивайся – попадание

Расписано для каждой из верных стрел.

Неопровержимы секретные данные

С мест разворачивающихся стрельб.

 

Так и поляжем на поле брани –

Утыканные стрелками от часов,

Минут и секунд. И не будет раненых,

Но будут – кости, вода, песок…

 

 

РАДУНИЦА

 

А трава на кладбище хороша!

Урожай на диво, ‒ что твой укроп.

Погоди, душа, не спеши решать –

Совершать ли шаг от меня во гроб.

 

Колосится зелье: пырей, кипрей, ‒

Так и тянет в землю – глазами ввысь.

Погоди, душа, не спеши стареть,

В чистом поле встреть существо Арысь.

 

Ох, Анчутка-чёрт, не зови в расчёт,

Там костям почёт, а душе – беда.

Посижу ещё, полежу ещё,

Тронет кожу щёк лебеда.

 

А везде – крес†ы, камень-Ала†ырь

По-над каждой дыркой в другую жизнь.

Алконост, взлети, урони цветы

На святы места пустоты и тризн.

 

Ах, трава плакучая, мурава.

Отдохнули, да и пошли домой.

И душа-кровинушка-крапива

Засияла солнцем над головой…

 

 

ДЕВОЧКА-СМЕРТЬ

 

ходила-бродила маленькая девочка –

плакала-плакала -плакала

— я потерялась

нашёл девочку добрый дяденька

взял её на ручки

— ты чья, девочка?

— спроси лучше, дяденька – как меня зовут –

говорит девочка

— как тебя зовут, девочка? –

спрашивает дяденька

— смертью меня зовут, добрый дяденька –

и я теперь твоя

 

 

***

Вакханалия, свистопляска…

-Думаешь — закончится?

-Думаю — нет.

Кем ты рождён — тем и обласкан.

выпьем чаю

и поскучаем.

Мама, спасибушки за случайный

необычайный

эксперимент!

 

Меланхолия

губит лучших,

друг, голубчик,

Максимильян,

хули маешься, хули, слушай,

как выживать среди трупов, путчей,

если не пить?

Вот я и пьян!

 

Разум, увы, ошибка природы.

при родах

мозга где был ты, Бог?

отходят воды,

приходят воды,

а ты как недоросль,

а ты, как водоросль,

от слёз и пота пупок размок.

 

Чего ты просишь,

тупой, как пробка,

вина ещё бы,

да в стену лбом!

выверни внутренности, попробуй!

мама, родная,

какая боль!

 

Это похмелье —

привыкнешь — будешь

карамелькою мелкою леденеть

в последствиях каждодневных

ночных побудок.

мозги — в стакане

лежат, как зубы,

и тает тело, как леденец…

 

——————————————

Андрей ШТАЛЬ (Краматорск)

 

ЭНЕРГИЯ. ПРО ТЕСТО

 

Масса поднималась и бурлила,

Больше становилась на дрожжах,

В ней жила неистовая сила,

Вес ее и мощь не удержать!

 

Убегая дальше за  пределы,

Масса не боялась крепостей

И округу подчинить  хотела

Силе одноклеточных дрожжей.

 

Вот она — энергия протеста,

Что заполонила города!

Жаль, что из утраченного  теста

Хлеб уже не выйдет никогда.

 

 

МЕСТА ДЛЯ ПОЦЕЛУЕВ

 

Кому споешь ты завтра «аллилуйю»?
Кого пошлешь куда подальше матом?

Мы выбрали места для поцелуев,
Чтоб посмотреть войну в 3D-формате.

Попкорна нет. Есть леденцы, соси — на,

И наблюдай историю о том, как

Воскрес Иуда, снял петлю с осины

И целоваться научил потомков!

 

ЗЕЛЕНЫЙ ЧЕЛОВЕЧЕК

 

Меняем флаги как портянки,

Страна трещит как теремок.

Я передал с попутным танком

Тебе последнее письмо.

 

Сквозь блок посты иду на вече.

До рубежа совсем чуть-чуть.

На светофоре человечек

Зеленый указал мне путь.

 

—————————————

Евгений МОКИН

 

ТЫ РУССКИЙ

Пока и боль на стороже
Желание уйти уже
Пускай себе сидят как в ж –
Ты русский

Пока развеяна печаль
А рядом замертво молчат
Дома без створок как моллюски –
Ты русский

Пока по городу ведом
В твой городом прикрытый дом
Где хлеб нарезанный стеклом –
Ты русский

В какой-то день в чужом году
Построю новый и войду
И уши заложу при пуске –
Я русский

 

ГЛАДКОВКА

Некоторые вещи стоят и ждут
В сервантах прячутся, потеют пылью
Нет, дорогие, они не придут
Но хорошо, что были
Тёрли стекло, остужали салат
И новогодними звякали
Косо окно подпирает сервант
Утро бездомное воет собаками

Так там и жили и газы текли
В трубах и папа в беседке копался в деталях
Сено седое от сладких малин
Ветер валяет

 

***

Донецк лежит как девушка во сне
За окнами буянят партизаны
А может быть, мы как-нибудь, но сами? –
Без вас в зелёно-высохшем говне?

Вы доставали долго, вы достали
Машинками, снарядиками – пук…
А мамы вам будильник не поставили
На сердца остановленного стук?

Донецк, как девушка – умна и осторожна
Три платья в рвань, четвёртое – возможно.

 

***

Мне скушно без тебя проснуться
Звенеть на кухне, тапками шуршать
Какое тонкое садистское искусство –
Ждать

Пусть лучше дождь и солнце ниоткуда
Ключи в замке
Какой-то там две куклы вуду
Зажал в руке

Война-войной, но телу не прикажешь
Звони
Два беглых ангела стоят на страже
Твои мои.

 

МИР

Скоро придут военные
И будет мир.
Будут прятаться пленные
В закутках квартир.

Будут солдаты около
Сон твой оберегать.
Будут смотреть в окна –
Шторочку отодвигать.

Чтобы ты на работу
Смело шёл,
Чтобы не смел кто-то
Покуситься на жён.

Скоро уйдут военные –
Живите сами.
Хрустите позвонками
шейными.
Звоните маме.

                        январь 2009 г.

 

***

В какой стране, ты уточни,
Родишь которого ребёнка.
И скажешь – на, тебе котомка.
Учи историю, молчи.

В какой стране, в каком году
В глаза опять попала чёлка
Ты дунь… а пусть. Не видеть чётко.
Сидеть на корточках в саду.

Желать от аиста котёнка.
И молодость стирать в пруду.

 

 

МОЙ ГОРОД

Какие-то чужие времена.
Мой город мимо – всё, как в телевизоре.
И нечем говорить, как будто вырезали
Крестом на сердце чьи-то имена.

Иди, всмотрись в чугунные фигуры.
Там ты и женщина и колокол глухой
Молчит, хоть пни его ногой.
Он просто символ, часть архитектуры.

Когда-то мы по городу брели,
В три ночи, или так – в четыре,
И нас никто никак не берегли,
И ангелы не плакали о мире.

Теперь весна и солнечные дни.
Мы бессердечны – смотрим, что случится,
В душе скребёт и моется и чистится.
Паршивый год.
Мы заново одни.

 

——————————————-

Ирина БАУЭР

 

ПРЕДЫСТОРИЯ ДОЖДЯ

 

Лето горчит пересохшими травами. Гуляет по оврагам и балкам мелкое зверье, прячется в чабреце и полыни, вырыв норы. День сегодня прозрачный, голубое небо сливается с выгоревшей стерней и только цикады поют беспрерывные песни. Осень пьяная не от вина, от моего ожидания; танцует на большой дороге, как последняя сумасшедшая на этой земле

Последняя ли? Нет, нас много: мы как корни, как мелкая заблудившая трава прорастаем сквозь страх. И я стремлюсь в неудержимом желании заглянуть за горизонт. Там мне будет лучше? Не знаю, но подозреваю, что проговорен на вечное сторожение этого куска земли со спутанными травами, жилистыми глиняными окатами оврагов и деревом, что торчит посреди прогорклого, пахнущего кострами пространства.

Ребята снуют, суетятся. Поддоны из-под покрышек  ставят плотно друг к другу и одного за другим штабелем укладывают на них убитых из моего батальона. А я в стороне. Я вне костра, вне крематория, удобренного соляркой, где горящие трупы напоминают мне куски сардин в овальной банке, наблюдаю за происходящим.

Падают чистые звезды, теряясь в высоких травах, степь,  оглушенная тишиной, залегла в оврагах.

Поминальные костры, к  вам мы вернулись в 21 веке из скифских кибиток. Когда в камнях пристужена кровь, моя кровь до последней капли, на месте последнего боя будет вечно тлеть пламя, хотим мы этого или нет.

Сижу на валуне и удивляюсь простоте устроительства мира. Вот степь лежит у распятья дорог, поджидает набежавший дождь, и тот, наполнив канаву водой, так и не загасив последнюю головешку, уйдет подальше от пьяной осени.

С каплей ливня на щеку упадет зерновка ковыля. В этом семени весь я, словом все то, что осталось от меня, восемнадцатилетнего призывника, попавшего в донецкую дикую степь, в бой, в смерть.

Она смахнет ладонью дождь, оботрет руку о передник и продолжит квасить капусту. Она  надеется на чудо и принять то, что мы уже  никогда не увидимся для нее более чем невозможная мысль, которая ест ее изнутри, врастая большим крабом в сердце. Но не все потеряно. Зерновки  разметал степной ветер и, значит, я буду приходить к ней вместе с дождем, оседая на плечи, волосы, сгустком войны.

 

 

————————————-

Владислав РУСАНОВ

 

ВАЛЬС ОБРЕЧЕННЫХ

 

Нас не язвите словами облыжными,

Жарко ли, холодно? По обстоятельствам…

Кто-то повышенные обязательства

Взял и несёт, а мы всё-таки выживем.

 

Мальчики с улиц и девочки книжные…

Осень кружится в кварталах расстрелянных.

Знают лишь ангелы срок, нам отмеренный,

Только молчат, а мы всё-таки выживем.

 

Не голосите, холёно-престижные,

Будто мы сами во всём виноватые.

На небе облако белою ватою

Мчит в никуда, а мы всё-таки выживем.

 

Не разобраться, что лучше, что ближе нам?

«Шашки подвысь, и в намёт, благородие!»

Нам смерть на Родине, вам же — без Родины.

Вот как-то так… А мы всё-таки выживем!

2014

 

СМУТА

 

Как горящая искра в куль иссохшего трута,

Пламенеет разрухой горящая смута.

Воздух стылый поет в колокольном трезвоне

И дрожит государь на высоком балконе.

А холопы роятся, как жирные мухи.

Куда взглядом не кинь — армяки да треухи,

В реве грозном, зверином изорваны губы:

«Ой, не люб нам боярин! Не любо! Не любо!!!»

Вот выходит боярин — брады лик белее,

А толпа все напористей, шибче и злее.

Жгучей язвою площадь в том городе стольном:

«Натерпелися! Будя! Доколе? Доколе?!!»

Жарче пороха-зелья, крепче стали булатной

Это клич озверелый, истошный, набатный.

Ввысь протянуты руки, оскалены зубы:

«Ой, не любо, братва! Не любо! Не любо!!!»

За резным палисадом стрельцы схоронились

И, пищали сжимая, дрожат от бессилья.

Как взовьется толпа кровоточащим морем,

Будут слезы и радость, веселье и горе!

Перекошены лица в зловещем угаре

И, как птица, с балкона шагает боярин.

В клочья мелкие вмиг соболиная шуба:

«Любы суд да расправа! Ой, любо! Ой, любо!!!»

Разлетелись холопы, насосавшись, как слепни,

Крови алой, горячей, хозяйской, целебной.

Стал народ сам собою смиренного нрава,

Успокоил их суд, ублажила расправа.

Незаметно и тихо вся площадь пустеет,

Подгоняют стрельцы зазевавшихся в шею.

Сгусток крови и мяса лежит вместо трупа.

Это ль любо вам, люди? Видно это и любо…

 

 

——————————————

Иван РЕВЯКОВ

 

В Городе полночь неожиданно молча начинает будить,

прорезаясь сквозь звезды едва слышимым визгом.

Напряженность струны: где-то поблизости – свист, –

я листаю блокнот, ища хотя бы пару чистых страниц,

чтоб зафиксировать момент тишины и, возможно, распада…

 

В Городе – полночь… – Но разве во времени дело? – А в чём же:

в искрящихся молча снарядах, в шипящем надрывном потоке,

свистящем о смерти исключительно мирного люда?

Или в чём-то ещё? – Неизвестно, что будет потом…

Но вернёмся ли мы с тобою обратно в довоенное время

с цветами, полями, походами, сбором грибов и рыбалкой?..

Не знаю… Знает ли кто-то ещё, – мне неизвестно…

 

А пока я ищу пару чистых страниц,

чтоб купировать ностальгический приступ…

Где-то могильщики всем вырыли ямы…

 

Свист и шипенье, – всё рядом. Мир

завершается бредом

и классическим возгласом:

«Дайте мне яду»…

 

———————————————-

Мария ПАНЧЕХИНА

 

КОНЕЦ ВОЙНЫ ЧЕТЫРНАДЦАТОГО ГОДА

 

Когда отцветают «Гвоздики», «Тюльпаны»,

падают самолёты, бушуют донецкие «Смерчи», –

о, только не уезжай. Будь городским сумасшедшим.

В конце войны я окончательно стану вещью,

вещью

в

тебе.

Теперь не будем дёргаться. Время стеречь дом,

время беречь тело от модных униформ.

Не рыпаться, если услышим щелчок.

Страх всегда прячется за зрачок.

И на дне твоих тёмных – темнеющих! – глаз

прочитаю, что смерти нет и что кто-то всех спас

от войны, от любви,

от того, что не перестаёт.

Мы, городские сумасшедшие,

знаем всё наперёд.

 

————————————-

Ксения ПЕРШИНА

 

***

Кому сказать, беспочвенный синдром

донецкий, шахтный, для меня – провальный,

закат, а я, как дева с топором,

ищу себе мирок материальный,

закат, а я, как девушка с веслом,

и рассекаю все налево справа,

сплавляя вещи по теченью лавы

 

Закат не тлеет, пищевая жесть,

ее отлив сверкает над домами.

Как первый брошенный в меня тобою камень,

на свете все способно надоесть.

Кто создан без единого гвоздя,

тому, наверно, тяжело собраться,

свои подарочные открываю святцы,

в них только дождь и только шум дождя

 

Прольется с неба дармовой закон,

все поменяет, все переиначит,

всех округлит, куда-то новый мальчик

покатит землю, брызги, красота!

смеются дети, расплылась черта,

и за черту летит пятнистый мячик

 

И я хотела, если не Сион,

то Арарат почувствовать под пяткой.

К вершине поднимает вас канатка,

разрежен воздух, наполняет звон

ушные раковины. Все здесь пригодится,

и небо цвета белого огня,

и веточка, потерянная птицей

 

***

а ты говоришь «проехали… прогорело»,

закатное солнце не греет, но облучает,

и лето беззвучно в твоих же руках осело,

все раны открыв, царапины, приучая

не вкладывать пальцев в сырую беспечность факта,

следить, как стекаются звезды к небесной мели.

 

прикрыв белоснежным рот, окровавив латекс

твой страх-акушер опять формирует тело,

и ты – сирота – готов на любые трюки,

безродный, глядишь на зеркало виновато,

все то, что струилось, брезжило, шло, летело

крестами шнуруют привычные чьи-то руки.

 

разряд электричества в лампе сплошных накалов,

заветных спиралей, их стоптанные подошвы,

верхи золотые, горячие интервалы,

холодные бирки кишат невесомой вошью

ты тихо сверяешь часы с абсолютным прошлым,

и тихо горят циферблаты пустых вокзалов

 

не косноязычный, а просто чуть-чуть заика,

как эта земля с пунктиром ее пробоин,

ее рудников, расслабленных сообщений,

на новое поле единственный в поле воин

посеет глоток воды и обрывок крика,

соленую мякоть для свежих публичных мнений

 

таким мы запомнили вечер, а утро – утро

просыпалось светлым песком за стеклом у окон,

ходило косой по своим перезревшим травам,

звенело дробленым металлом природной цепи,

и выше мелькало над нашими головами,

как солнечный диск, ослепительным белым флагом

 

***

Мы звонко рассыпались стружками по фрезе,

в четыре погибели согнутый завиток,

сверяешь «прогноз» и «блюз» по словарной «з»,

с конца начиная любой сетевой поток,

вчерашние песни стабильный осенний сток

поет на одной слезе

 

Теперь, приспуская посмертную наготу,

глядишь, что сочится незрелый земли пупок,

весенние яблони в белом своем стыду

корявыми ветками трутся о бережок,

что дерево гнется, узлами стянув нужду

в воде или свете

 

непрочная как свеча,

дурацкой высоткой среди рассыпных пустынь,

стоит моя жизнь в расчете на палача,

что вязью цветной замарает ее латынь,

на мертвого негра, прорвавшего карантин,

с собой прихватив врача

 

Бумажные змеи прицельно летят в озон

и глупое облако свой расправляет хвост,

в одну из закрытых тем, заповедных зон

ты входишь, не очень уж сложен, не так уж прост

покрывший тебя патрон

 

а здешние травы так колются и шуршат

и воздух, как ближнее тело, стал ощутим,

и время, как детское темечко под рукой,

а значит (не бойся) теперь мы немножко «вне»

об этом поговорим

 

 

——————————————————————————

 

Анна РЕВЯКИНА

 

*   *   *

Приходит старомодный человек:

«Сезон смертей открыт, дышите глубже».

Его язык – особый диалект,

его рука – стерильное оружие.

Он пахнет детством – влажно и светло,

лавандой и таблетками от кашля.

Он смотрит через сильное стекло

и вписывает почерком неряшливым

диагнозы – по-взрослому честны,

смертельно остры, мне не излечиться.

Я – словно малая модель моей страны,

я – словно воспалённая столица

с её отёчностью, на глиняных ногах.

Сустав к суставу, как состав к составу.

Разъято всё, мы в разных поездах,

примерно, как когда-то в Югославии.

Оставьте нас, мой доктор слишком слаб,

неизлечимость – горизонт игольчат.

Разобранный брусчатый тротуар –

предвестник, похоронный колокольчик.

По ком звонит? По тем, кто будет жить,

по тем, кто мёртв, по тем, кто накануне

не разглядел уродливую сыпь –

предтечу украинского безумия.

 

<22.02.14>

 

 

ВОЙНА

 

За кирпичной стеной, кажется, снег пошёл.

Ты, когда упрямишься – румянишься, хорошеешь.

Я тебя целую чуть ниже незагорелой шеи,

влажный поцелуй – укол в позвоночный столб.

Мне твоя рубашка к лицу, к бедру, рукав широк.

Я тебе не лгу, так, изредка, привираю даты.

Я по всем статьям и параграфам виновата –

обвиняемый в бедствиях молодой восток.

Стреляный воробушек, а как мало жил,

оставляй следы, тёмные проторенности,

меховыми гроздьями видятся нам условности.

Мы в тисках зашоренности гостим.

Парочку веков, для других два дня.

У тебя рука тоньше птичьей лапки,

изучаю твои странности – вежливости, повадки.

Снег пошёл и градусник до нуля,

задержался ртутью, с места не подтолкнуть.

В заоконное королевство протрём глазницу,

всё, что здесь возможно с нами ещё случится.

Первая мировая, Нормандия и Бейрут.

 

<23.02.14>

 

 

*   *   *

Видимо что-то в воздухе, веет смертью,

ты, не меняя позы, следишь за дверью,

словно стеклянный пёс, что утратил голос,

милый, война всерьёз, набирает скорость.

Наша хрустальная люстра накрыта тряпкой,

в доме от запаха смерти темно и зябко,

воздух сгустился в лёгких и стал бетонным,

ты не боишься, но страх, что во мне, огромен.

Он проникает в клетки, как древний вирус,

милый, война всерьёз, набирает силу.

Слышишь, по улице майский гуляет ветер,

ветер перенасыщен нелепой смертью,

глупой уродливой смертью за сотню гривен.

Милый, ответь мне, ты мудр и дальновиден.

В воздухе смертность смертных и горечь горьких,

в мединстите напротив гранитный Горький –

смотрит с укором юный прекрасный мальчик.

Милый, ответь мне, что будет с нами дальше?

Кто нам отмоет души после такого мяса,

жаль, что мы были созданы не из пластмассы,

жаль, что мы были вылеплены из плоти.

Личный изъян в смертельном круговороте –

страх перед жизнью, насильственной и напрасной.

Жизнью, в которой воздух противен связкам

голосовым. Воздух, в котором ядом

дым от покрышек разносится на баррикадах.

 

 

*   *   *

У нас снова реквием, революция и резня,

ставь слова в произвольном и дуй на мочки,

наша точка на карте – теперь горячая точка.

Рапортуют СМИ в заметках на злобу дня.

Мы с тобою замечены были внутри толпы.

Ты размахивал флагом чужой державы,

а вокруг нас всё двигалось и визжало,

словно на концерте под действием кислоты.

На танцполе, что разорван был пополам,

не понять, с кем осталась лучшая половина.

Это всё страна моя – чернотелая Украина,

где считают воинов по простреленным головам.

Это всё стандарт, что слывёт двойным,

проявляют стойкость нынче лишь манекены.

Я гляжу, как Крым становится суверенным,

всё гляжу, как в дыму сиротеет Крым.

 

<2.04.14>

 

 

*   *   *

Опять ждём худшего, в окне фанерный лист,

как символ безнадёжного исхода,

играет на ветру. И водянист

угрюмый горизонт, у пешехода

никто не просит вечного огня.

Огонь остыл, а в отсыревших спичках

безумная погрешность бытия,

благоволящего слепцам и истеричкам.

Мир тесен, невозможен и кичлив,

как надпись на стеклянном небоскрёбе,

фальшивым светом полыхает мир

в отравленном войною кислороде.

А мы стоим, обнявшись у воды, –

сошедшие с ума или с открытки.

В зияющем звучании войны

не слышно девочки, играющей на скрипке.

Не слышно, как поёт младенцу мать,

не слышно, как в войну играют дети.

Хороший мой, нас будут убивать.

Нас будут убивать и те, и эти.

 

26 мая 2014 года

 

 

 

*   *   *

Стёкла разбиты – пара десятков стёклышек.

Мир, как музейная ценность в руке уборщицы,

нам уже впору всем поголовно чокнуться,

если я чокнусь первой, то стану горлицей.

 

Птичкой без обязательств пути и времени,

мир распахнётся в окнах, что зарешёчены,

Будут ли мне от музея ключи доверены

и уцелевшие чудом часы песочные?

 

Линия фронта тянется внутри города,

мы на бульваре Пушкина жмёмся к зданиям,

всё, что мне было так бесконечно дорого,

вдруг превратилось в стеклянное дребезжание.

 

Стёкла сложились в мозаику на подоконнике,

словно прошёл над городом с виноградину

град, – и уже горожан не спасают дворники

автомобилей, что были у них украдены.

 

Стёкла разбиты, в окнах свистит безвременье,

у сквозняка нет жалости к обездоленным.

Можно я тоже стану музейной ценностью,

можно я тоже стану холстом разорванным?

 

Всё, что мне нужно, это немного мирного

неба в окне разбитом. Мой птичий промысел –

это уже не выдумки ювелирные,

это гораздо больше, чем скажешь голосом.

 

Это во сто крат больше, чем чувства воина,

это сравнимо разве что с болью матери.

Я так боюсь, что невозвращенье пройдено,

я так боюсь, что мир мы уже утратили.

 

<14.06.14>

 

 

*   *   *

Я вне политики, но это моя война,

она постучалась утром, мы пили кофе.

И кто-то сердитый, пряча бойцовский профиль

под чёрною маской, сказал: «Ты теперь вдова!»

А я ему отвечала, чтоб уходил,

что муж мой ему не ровня, но с автоматом

спорится ровно так же, как с бюрократом

в мирное время, где тихо поёт винил

и тянется над фарфором седой дымок,

ложки стучат о донья пустых тарелок,

и нет никакого дела до перестрелок,

в которых один – смертельный всегда итог.

Юный июнь испуганно трёт глаза,

со страхом глядит на мир из-под русой чёлки,

где кофе разлит, а фарфоровые осколки

похожи на зубы, – и путь перекрыт назад.

Что с нами будет, привыкшими жить в тепле,

делать уроки с сыном и ездить к морю?

Знаешь, я в детстве пела в церковном хоре,

сейчас же мой голос подобен гнилой культе.

Знаешь, ведь мне так мало по существу

надо от жизни, буковки да тетрадка,

утром проснуться и выпить мой кофе сладкий

в мире, где Бог навсегда запретил войну.

 

<27.06.14>

 

 

*   *   *

Мы все хотим отчаянно домой,

Уснуть, не сняв цветное покрывало

с кровати. Мы хотим ничтожно мало,

чтоб в городе, отмеченном войной,

забрезжила надежда, и живым

не приходилось ползать с ножевым

ранением в ссутуленной спине

и припадать к разрушенной стене.

 

Мы все хотим отчаянно конца.

У всякой мясорубки есть кухарка,

которая на крюк повесит фартук

отправив в суп последнего птенца.

И бог войны, насытившись, уснёт,

слюну пуская через властный рот,

а кислород, устав сгорать в аду

в домашнем пламени согреет нам еду.

 

Мы все хотим отчаянно дожить,

услышать, как в квадрат окна стучится

крылом здоровым городская птица.

И нечем, нечем богу будет крыть.

На покрывале вышиты цветы…

Достаточно нам станет простоты, –

поставить чайник и нарезать сыр

в пугливой тишине своих квартир.

 

<30.07.14>

 

 

Город После

 

Приходить к нему, как к источнику света, тепла и счастья,

говорить с ним или молчать о насущном хлебе.

Знаешь, сколько скорби в его горячем: «Не возвращайся!»

Мы с ним встретились спустя лето, и было небо

самым синим морем, а горы в зернистой дымке

отливали сталью, проржавленной и щербатой.

И глаза слезились, будто бы в них соринки.

И был ветер, а не какой-то там вентилятор.

И был день, непохожий на те, что раньше

отравляли мозг чередой незнакомых улиц.

Я не знаю, что будет дальше, мой милый мальчик,

но бесспорно мы будем счастливы, раз вернулись.

И никто уже не отнимет у нас наш город,

утопающий в сумерках, словно сентябрь в пряже,

когда ты ощущаешь каждой дырявой порой,

как железный воздух внутри пейзажа

превращается в нежность родных объятий.

Мой любимый запах – листва и осень,

когда время (самый строгий повествователь)

ошибается в числах. И Город После

так похож на тот, что был до разлуки.

Мы вернулись, и воздух полон ещё амброзией.

И ты снова обожаемо близорукий.

И я снова тебе читаю всю ночь Иосифа.

 

<15.09.14>

 

 

СКАЗКА

 

Здесь давно не торгуют клубникой и прочими витаминами,

у героя высохли губы и волосы в ржавчине.

Безымянный поэт не нуждается в собственном имени,

а народный герой жаждет быть озадаченным.

 

Ему выдали десять патронов, пару сапог и свидетельство.

И сказали: «Все десять должны получить адресаты!»

А в свидетельстве написали: «Герой отечества!»

Так что если погибнет, то отечество и виновато.

 

Он идёт по улицам напролом к драконьему логову,

заряжает ружьё, сверяется с навигатором

и уже представляет, как будет давать автографы

легкомысленным девам у двери военкомата.

 

Он заходит в пещеру, в пещере под тусклой лампочкой

сидит мальчик и сочиняет стишки да басенки.

Рядом мать его расшивает цветами наволочку

и сестрёнка – героя бывшая одноклассница.

 

«Где дракон? – закричит герой – это что за шутки?

У меня здесь миссия, я герой отечества!»

Он не пил с утра, он в дороге четвёртые сутки,

он пришёл спасать от дракона трусливое человечество.

 

Здесь давно не торгуют клубникой и прочими ягодами,

у героя не выйдет геройствовать с собственным племенем.

Безымянный поэт не нуждается в оправдании,

а народный герой давно исчерпал доверие.

 

И заборы вразвалку, и даль голубая сызнова

над вершинами терриконов мазками масляными

говорит с героем по-отечески укоризненно,

а поэт безымянный рыдает над этой сказкою…

<7.10.14>

 

—————————————

Екатерина СОКРУТА

 

ПАМЯТКА

 

                                     Ибо слабость велика, а сила ничтожна. 

 

В забитом досками, оккупированном войсками,

Побелевшими пальцами, зашкаливающими висками,

Осыпающейся реальностью, новой терминологией,

Ощущая себя всесильными и убогими,

Вечно живыми,  катастрофически хрупкими,

Тонкими лакмусами, вечными недоумками,

Уродами в семьях, народами в перспективе,

В этом отснятом босховом негативе,

В небе, гудящем артиллерийским залпом,

В будущем, наступающем так внезапно,

Что космос не выдерживает и рвется,

Вышибает текстуры, гневается, смеется,

Лезет на стену, рушит, швыряет об пол,

Время, что так охотно уходит в штопор,

Мысли, что нам не выбраться,

Лики паник,

Вечный коктейль, как лед, океан, титаник,

В этом немыслимом чертовом кукловодстве –

 

Обними меня, слышишь?

Когда еще доведется.

 

… И сразу такая тишь и такая радость,

И Господь на секунду лишь всем дарует малость –

Краешек солнца и островок газона.

И заповедь исчезающим, но влюбленным

Пишет: «

1.Любовь сильнее любого ада.

2.А смерти нет.

3.Бояться ее не надо

».

<14.05.2014>

 

***

Настало такое лето, которого и не ждали.

Настало такое лето, что лучше б его не надо.

Время его записано на скрижалях:

Лето горящих туров в чертоги ада.

 

Слабо дрожит земля, расколовшись красным.

Сильно дрожат и мажутся гарью руки.

Но тишина дается всего опасней:

Уходят звуки.

 

Минус: машины, моторы, клаксоны, пробки,

Люди, которые плачут, орут, смеются,

Мячи не прыгают, ударяясь в чужие стекла.

Они не бьются.

 

Ветер обходит владенья, театр без зрителей.

Небо пригнулось под тяжестью тихой ноши.

Мы сидим на холме, мы слушаем истребители.

Нас все больше.

<3.06.2014>

 

 

НИКТО

 

Этот город настолько пуст,

Что все время уходит в рост.

Каждый пишущий нынче Пруст,

Каждый грезящий – сразу Босх.

Убеждающий – Златоуст,

Молча жертвующий – Христос.

Мы друг друга почти не видим.

Это незачем. Все и так

Знают, кто здесь у нас Овидий,

Кто Вергилий, а кто дурак.

Мы идем на любые роли.

Кем ты станешь, какой горой?

Человек – испытатель боли,

С автоматиком за спиной.

Говорят, что не стало смерти.

Сразу вечность, за тем леском.

Это правда, но вы не верьте.

Просто в горле свинцовый ком

Не проходит, как ни старайся.

Как эпоха последних дней.

Хочешь праздника? Оставайся.

Хочешь радости? Не жалей.

Пустота где-то прячет ножик,

Носит бархатное пальто.

Говорить с ней никто не может.

И молчать – никто.

 

<24.06.2014>

 

ПОЕЗДКА В АД

инструкции и советы

 

«Дальше будет несколько станций, которых на схеме нет: Омут-Луг, Даблвопль, Пташек-в-Супп. Оставайся на месте. Не спи. Вскоре лампочки начнут постепенно гаснуть, а пассажиры — испускать свет. Ты тоже будешь светиться в темном вагоне.

Конечная станция — Бредмракхаус».

Келли Линк.

 

Правда, впервые в жизни нечего рассказать.

Вроде живешь сквозь огонь, ну, богатый опыт.

Ведь до этого всех приключений – аэропорт, вокзал,

Ну, нехитрый вояж в захудалой какой Европе.

Как у всех, как у всех – но какой находили шарм

Мы во всех этих детских фотках, где «я и море».

Это в Праге, скажи? А похоже на Нотр-Дам.

А мой друг из Айовы, там круто сейчас, в Айове.

И так далее, правда, какой-то нехитрый быт.

Денег нет на билет, автостопом рванем до взморья.

А теперь кто не спрятался – будет к утру убит.

Тем, кто был очень смел, автоматы кладут в изголовье.

Так кончается все – разбивается в утренний звон,

Разлетевшись на брызги, как стекла оконные в кухне.

Так сирена ГО разрезает полуденный зной.

Так от гари и дыма чернеют балетки и туфли.

 

***

Настают времена, когда некуда будет укрыться,

Металлический вкус этих дней ты увозишь с собой.

Он поедет с тобой по вагонам, отелям, столицам.

Он сроднился с тобой, он решил задержаться с тобой.

Тут советов не жди. Просто выжить. Большая удача.

Что тебе рассказать? Говори, объясню, что смогу.

В камуфляж не рядись, а то мигом схлопочешь на сдачу.

Автоматы услышал – беги, но не спи на бегу.

Окна лучше заклей. Стекла вылетят, жахает сильно.

Лампы на ночь туши, артиллерия бьет с четырех.

По подъездам не лазь – там повсюду растяжки и мины.

Хлеб суши в сухари, в сухарях он довольно неплох.

Если можешь, спи днем. Ночи, будут веселые ночи.

Страх придет и уйдет: первый взрыв, и налет, и обстрел

Будет страшно до жути, потом – постепенно – не очень.

Зато много поймешь, даже больше, чем сам бы  хотел.

На людей полагайся с оглядкой – бывают сюжеты.

Там с катушек летят даже те, кто казался броней.

Деньги выведи в кэш. В благодарность дари сигареты.

Разговаривай мало. Следи за здоровьем. Не ной.

 

***

А через некоторый объем времени…

Верь мне, я с виду псих, а вообще я пророк и сила.

Мы будем болтаться – сплошь дыры на джинсах,

диалоги, ехидные шуточки.

Где-нибудь на окраине чужого жилого массива,

Чтобы пруд и вино, тень от ивы, детишки, уточки.

(Будем просто болтать или куст обирать смородинный).

А на нас вдруг из тени, оборванный, некрасивый

Странный выйдет чувак, глянет в землю:

Привет.

Я –  родина.

Я пришел вам сказать, что меня уже отпустило.

 

<23.07.2014>

 

 

 

 

 

 

 

ПОЭТ И БАРРИКАДА. Евгения Бильченко: стихи и позиция (22.V.2014)

ПОЭТ И БАРРИКАДА

Стенодрама

Место действия – Донецкий национальный университет, филфак

Время действия – 22 мая 2014 года

 

В главной роли Евгения Бильченко, поэт из Киева

 

Акт I.

 

А.К. Отношения между Киевом и Донецком давно уже как натянутая струна, а сейчас эта струна еще и раскалена. Это небезопасный маршрут, и в физическом смысле, и в метафизическом. Но это маршрут поэта…

Евгения Бильченко. Здравствуйте. Кто меня знает – здравствуйте два раза. Кто не знает – познакомимся. Я вам буду читать стихи – тексты в ритме.

Я попытаюсь сегодня прочитать вам программу, которая звучала вчера в киевском Театре оперетты. Она называется: «Кто я?» и звучит как своеобразная философская, гражданская, духовная визитка.

Я очень боялась сюда ехать.  Потому что те, кто слышал мои стихи, и те, кто знает, о чем я пишу в блоге, тот понимает, о чем я говорю. Тем не менее, я поехала. В поезде я рефлектировала над тем, что мне читать, с чего мне начать. Я себя чувствовала, как ребенок, который идет к учителю (хотя сама я доктор наук). И несмотря на свой хипстерский вид (но это принципиальная позиция)… Но дело не в этом.

Я решила, что худшая вещь на свете, которая нас разъединяет, которая вносит нотку лицемерия, это так называемое чувство такта, поэтому о себе лучше говорить правду.

Я придумала, кем я являюсь.  Это было очень сложно, потому что я это чувствовала, но не могла озвучить. Наконец-то я нашла для себя имя: «Я участник Майдана первого поколения». Чтобы ясно было, что это такое: первое поколение – это люди, которые стояли под снайперскими пулями, которые теперь попадают в вас.

Я сегодня буду читать то, что лежит у меня на душе. То, чем я вчера горела. Начну со стихотворения, которое я написала, еще ни о чем не зная, здесь, в Донецке, на фестивале «Cambala», где я получила гран-при. Называется он «Баллада о мирном человеке»:

От Грозного – до Памира

Ущелья ревут: «Огня!» –

И все автоматы мира

Нацелены на меня.

Дела мои, видно, плохи:

Предатель-костер потух.

А я – не герой эпохи:

Я – бедный больной пастух.

Я вырос в краю неближнем,

Где в замке с химерой льва,

Проламывая булыжник,

Крестами растет трава.

Где в каждом нищем поэте

Жив Бог, – как в соломе рожь…

Не знал я ни тех, ни этих,

И ни пере-этих рож,

Которые, жалко хныча,

Гадали на короля;

Которые меня нынче

Намерены расстрелять.

Уйти бы по следу Солнца

Спирально крутой тропой,

Но стыдно: у меня – овцы,

Им надо на водопой.

Вонзились стальные флаги

В медовую плоть страны.

Хиппующие бродяги

На лавочках ждут весны.

Как рыбы, молчат гитары:

Они понимают все…

Волчата пасут отару –

Овчарка волчат пасет.

На кладбище Дон Кихота –

Скелеты из жерновов…

Мне мерзок азарт охоты

На честных каменных львов!

И вот, я стою спокойный

В рубахе из гильз и дыр,

И тупо кладу на войны,

И, может, спасаю мир.

……………………………………………………………………………

Акт 2. ВОПРОСЫ

Следующий акт – вопросы, переводящие монолог в диалог. Это не так просто, как кажется, – надо не выпасть из общего действа, чувствовать внутреннюю драматургию развертывающейся импровизации.  Хорошие вопросы – точны, остры, глубоки, целят в суть, достигая ее с той стороны, с какой она приоткрылась, но остается непроясненной…

- Женя, вы воспринимаете свое выступление здесь как миссионерство? (К. Першина)

- Ну, я в принципе, любое свое выступление так воспринимаю. Только раньше миссионерство было более детское. Когда я была молодая, миссионерство состояло в том, чтобы прийти к пьяным хипстерам и вытащить от них своего любимого, и внушить ему, что лучше быть трезвым, чем пьяным. Я приходила и читала стихи. Сейчас просто изменилась ситуация, она стало социально шире, но суть не меняется.

- А почему у вас сначала шахтер застрелил гуцула?.. (Надежда).

(Смех, аплодисменты.)

- Потому что там перекрестная рифма: АБАБ… Там политического подтекста нет.

- Как человек из первого поколения Майдана, скажите: за что стоял Майдан? (Ю. Скрипник).

- Я могу сказать, но это прозвучит как глупость. Знаете, у меня любимый философ – Лао-цзы, автор текста «Дао Дэ Цзин».  Там есть такая фраза: «Когда говоришь о Дао, первая реакция собеседника – ему хочется смеяться».  А так как Майдан для меня – это форма Дао, то и реакция собеседника обычно такая же.

За что стоят люди на площади? За  материальное благополучие. Я бы никогда в жизни за деньги не вышла стоять, это совершенно мещанская мечта – стоять за то, чтобы быть богатым.

За что еще может человек стоять? За хорошего правителя. Ну, это крайне наивно: только раб может стоять за царя. Человек всегда ищет кого-то, кто за него решил бы его проблемы, на кого он мог бы опереться и снять с себя ответственность за свой дар Божий быть собой. Я бы за политика – любого – не стояла.

Мы стояли за то, что не имеет материальных аналогов и что в принципе никогда не воплощается в жизнь, – за свободу.  Это ценность, которую очень легко опровергнуть, но ее пульсирование в венах ты ощущаешь как родину. Любой прагматик скажет: где человек может быть свободен? Он же постоянно ограничивается – статусами, ролями, мамами, папами, институтами, кладбищем, наконец… Какая свобода?  Пожалуйста, идите в самадхи, идите в йогу. Но для меня это была форма йоги. Это была борьба за утопическую ценность.

У меня есть еще один любимый философ – ранний апологет Тертуллиан. У него есть такая фраза: «Credo quia absurdum» — «Верую, потому что абсурдно».  Надо читать его в первоисточнике, там написано: Иисус умер на кресте; но как может Бог умереть? Как может мудрость поддаться силе? Абсурд! Поэтому: верую, ибо абсурдно.

Для меня самое ценное – это обаяние беззащитной истины.

- Как вы определите украинскую «революцию»: она буржуазная, социалистическая?.. какая? (К. Першина)

- Начнем с того, что это не революция…

- Можно уточнение? Вы сказали, за что вы стояли.  В общем, это понятно из ваших стихов: в конечном счете, за все хорошее. Мы поняли, за что стояли вы и ваша компания. За что стоял Майдан? (В. Першин).

- Я не буду так отвечать. Я даже не буду реагировать на повышенный тон. Я буду отвечать по порядку. Я не участвую в личных спорах, я участвую в философских дискуссиях, которые у меня получаются хорошо. Сейчас я отвечаю на вопрос девушки.

В своем вопросе девушка использовала терминологию учения о формациях Карла Маркса. Потому что понятия «буржуазный» и «социалистический» — из так называемого учения о базисе и надстройке. Пожалуйста, второй том «Капитала», вперед с песней! В этом контексте революции не было. По Марксу, революция должна изменить базис и надстройку.  У нас не произошло изменения базиса. У власти оказались те же люди, которые и были у власти. И оппозиция – это тоже те же, что были у власти. Оппозиция – это альтернативная ипостась власти. У нас не произошло революции в марксовом смысле.

Если же говорить в культурологическом смысле, я считаю, революция произошла. По моему взгляду, мы имеем очень болезненный, распространяющийся от центра, как это ни, возможно, прозвучит по-снобистски, но это не связано с тем, что Киев лучше, это связано с тем, что пассионарные толчки распространяются от центра, процесс формирования гражданского общества, т.е. процесс формирования такого общества, где каждый человек будет иметь право быть собой, быть инаковым. И мои друзья, и не только мои друзья, а 85-95% киевской, днепропетровской, ивано-франковской, крымской интеллигенции, и не только интеллигенции, но и людей, которые более или менее мыслят, стояли за свободу – не в плане «быть собой» (за свою свободу любой дурак может стоять), а за свободу другого.  Чтобы вы имели право сейчас меня убивать.

Я открываю паблик для всех империалистов, я не стираю со своей стенки ни один мат. Я клянусь Богом, что ни на один мат я не ответила матом. Единственный раз, когда я позволила грубость, это когда на моей стене появились призывы к уничтожению евреев. Я – украинка, наполовину русская. Я написала, что я еврейка. И я буду любой нацией, к уничтожению которой призывают. Поэтому я не оправдываю никакие силы, которые связывают с исключительной свободой для себя. Ни сепаратистские, ни праворадикальные. И эта позиция жесткая.

- Что вам нравится и что не нравится в Донецке? (М. Панчехина)

- Мне нравится в Донецке, во-первых, Наталья Хаткина – я до сих пор ее творчество очень люблю и почитаю. Во-вторых, мне в Донецке нравится памятник Соловьяненко. В-третьих, мне в Донецке нравится возможность спорить – пока еще… В-четвертых, мне в Донецке нравилось (не знаю, как сейчас), что на улицах чисто…

- А что не нравится? (М.П.)

- Если честно… Но это не вопрос только Донецка. Эта же черта мне не нравится в моем собственном муже, которого я ужасно люблю, у нас с ним никаких проблем нет, у нас геопоэтическая семья: мой муж не просто русский, а поддерживает режим Путина. Мы отлично ладим, мне нравится то напряжение, которое между нами, оно создает ауру в семье, как будто у нас все время медовый месяц – смесь ссор и каких-то безумных страстей.  Но мне не нравится в нем то, что мне не нравится и здесь, и что мне не будет нравиться везде.

Я из репрессированной семьи. Моих родственников, всех мужчин по обеим сторонам, в 37-м году расстреляли. Мне не нравится советский стиль.  В любом его проявлении – в архетипическом, символическом, кодовом, бытовом. Я его не принимаю – видимо, это память генетическая у меня сказывается и, к  сожалению, над которой я не властна.  Я могу это проанализировать, но я не могу от этого избавиться. Я могу это принять, но я не хочу так жить. Я сделала свой выбор. Кто-то сделал бы свой, и тогда было бы все нормально, но, к сожалению, этого не происходит. Не мы ж решаем. Решает кто-то другой.

- Хочу спросить у вас как у поэта.  Расскажите, пожалуйста, о вашем внутреннем ощущении от русского языка. Большинство ваших стихотворений на русском языке, но вы пишете и на украинском. Как они у вас внутри распределяются?  И, может быть, у вас есть свое мнение о том, почему Николай Васильевич Гоголь писал на русском? (Ю. Мавродий).

- Лет до 10 я плохо говорила по-русски. Я выросла в Ивано-Франковске, мне легче было общаться на украинском языке, причем я говорила на диалекте. Это было очень мило… И я писала первые свои стихи на украинском, до 16 лет. Я их потом выбросила. После 16 я сознательно перевелась на русский язык. Объясню, почему.

Причина исключительно эстетическая. Для меня язык никогда не был политической проблемой. Я владею русским, украинским, английским и еще санскритом. Любимейшее мое занятие – копить знания языков. А почему я перешла на русский: потому что я больше гражданский лирик, чем интимный.  Я еще в детстве ощущала, что украинский язык идеален для лирики, а русский язык – для более жестких, социальных текстов. Я направляла себя на более четкие тексты, которые бы артикулировали позицию.

Что касается Гоголя. Я думаю, что Гоголь был тот счастливый случай человека транскультурной идентичности. Это не «безродный космополит», не «либеральная сволочь», это человек, который имеет четкие позиции, но способен воспринимать и другие. Он как бы рисует себя в качестве живописца: палитра у него своя, а краски он берет из разных культур.

Вот и мне, например, тесно исключительно в области национальной культуры. Я думаю, для XXI века ни проблема языка, ни проблема этническая не будут проблемами. Это все проблемы, которым уже 150 лет, а мы их до сих пор эксплуатируем…

- У вас в стихотворениях голос лирического героя – голос мужчины. Это связано с вашим самоощущением? (М. Сурженко)

- Это связано… я не знаю… Стихи я слышу. Один мой друг, московский писатель, объяснил так: ты пишешь от мужского имени, потому что это атман – «друг». Друг не имеет пола.

- «Поэт и гражданин» — для вас существует такая проблема? (О. Миннуллин)

- Нет. Гражданин – это часть человека. А у меня нет проблемы поэта и человека. Я пишу о том, что я прожила, я пишу из живого опыта. Но в дальнейшем происходит такая трагедия (или трагикомедия): я начинаю жить в соответствии с тем, что я пишу.

- Может, из-за моего повышенного тона вы так и не ответили на вопрос, за что стоял Майдан. Я спрошу спокойнее: вы думаете, что после опыта 1917 года, опыта 1987-93 годов можно стоять за свободу? (В. Першин)

- Я думаю, что можно. Майдан – это слоеный пирог. Очень дифференцирован. В нем были представлены совершенно разные модели мышления. Была либеральная модель – была интеллигенция, которая романтически верила в свободу и стояла за свободу. Была фундаментальная этническая модель – это были сельские люди, не только из Западной Украины. Третья категория – это власть имущие, которые рвались к власти. Четвертая категория – это праворадикальные силы, они к власти никогда окончательно не придут, но надо же подебоширить, покуражиться… Вот такой был Майдан. Вопрос: за что стоял? Вопрос: стоит ли это делать?

Знаете, я у Гегеля прочитала про метаморфозы гуманизма еще в 17 лет. Там говорится о том, что любое либеральное, романтическое, возвышенное движение (например, христианство) в конце концов превращается в свою противоположность. И я это знала, когда приходила на Майдан. Но один человек это смотрит по интернету и думает: ну зачем мне выходить, если уже был Гегель, если уже известно, что будет потом, а другой человек знает, что если он не выйдет, то превратится в интернетного человека, который сидит и чего-то там размышляет.

Я шёл по тропе в седую слепую рань.

Горели костры. Метался священник в каске.

Под красным крестом сидел журналист в повязке.

Студентка вопила в рупор: «Народ мой, встань!»

Повстанцы под песни Цоя счищали снег,

Разбив во дворце тиранов общину хиппи.

Никто не дрожал. Никто не стонал о гриппе.

Мне чай подарил простуженный человек.

Тем временем город спал, выходил в астрал

Компьютерных игр, за мылом ходил в аптеку,

Где очередь для избитого человека,

Просящего йод, ни разу не уступал.

Политики мирно прятались по кустам,

Латая из шкуры волка блатную суку.

Старушка в метро хватала меня за руку

И, плача, шептала: «Деточка, как вы там?!»

А мы – хорошо.

Ведь с нами – Спартак, Христос,

Гуцульский Шевченко, Пушкин и Брахма-сутры.

Над городом задыхалось от газа утро,

Спасая тем самым будущий запах роз

Для ваших детей…  А, может быть, всё – мираж?

В стране ноутбуков, грантов и пивоварен

Никто никогда не будет нам благодарен.

Но нам и не надо – это ведь наша блажь.

А где-то вдали Граалем звенит хрусталь.

Болея Вольтером и цирковой гимнасткой,

Стоят и стоят мальчишечки на Сенатской…

Вам грустно? Смешно? Вы мудрые? –

Мне вас жаль.

(Аплодисменты.)

- Мой вопрос в связи с вашей острой реакцией на любую боль, кровопролитие, насилие. У вас есть строчка: «…диктатуры и менструальных её знамён…» Все-таки за этот флаг, как бы вы к нему ни относились, в свое время проливали кровь… (К. Першина).

- Я поняла ваш вопрос. Дело в том, что это не советский флаг. Я не имела в виду флаг, который пылал над рейхстагом. Это кровь. Кровь на любом флаге – сине-желтом, черно-красном, триколоре, советском…

- Я поясню, отчего вопрос возникает. Вы понимаете, что в создавшейся ситуации, когда вы выкладываете в сети это стихотворение… (К.П.)

- Моя прабабушка – герой Великой Отечественной войны, носитель четырех орденов, партизан. Она никогда не носила ордена, но не потому, что не любила Советский Союз, – она не любила хвастаться… Понимаете, одно дело – смерть, любовь, вечность, родина – священные понятия, и другое дело – атрибутика и государственность. Почему в нашем сознании так нужно вцепиться в какую-то бляшечку социального происхождения, чтобы чувствовать себя личностью?..

- Но и гражданское общество, которое сейчас создается на наших глазах, тоже цепляется за атрибутику… (К.П.)  

- Гражданское общество цепляется за атрибутику, согласна… Но я вам отвечу так.  Мне один мой русский знакомый (он империалист, но мы друзья, и я спокойно могу с ним общаться) сказал: «Как вы можете носить сине-желтый флаг на голове?» Так вот, пока сине-желтый флаг будет банданой на голове девочки, я буду его ценить. Как только этот флаг будет в мраморном зале, куда придут новые олигархи и будут прикрывать им воровство и ложь, я такое ценить не буду.

- А сейчас по-другому происходит? (А. Кондаурова).

- У нас пока да.

- Я хочу более общий вопрос задать. Если человек интеллигентный и образованный, он, наверное, должен думать не только о каких-то наивных идеалах, но и о последствиях. У вас нет ощущения, что вы связались с очень странным предприятием, которое, так или иначе, развязало гражданскую войну? И общество гражданское будет строиться уже не на наших глазах, а на наших костях? (В. Першин).

- Вам однозначно ответить или с объяснениями? Однозначно – нет.

- С объяснением (В.П.).

- Я готова вести вселенскую войну за всех убитых. Но я не готова нести ответственность за чужую страну, которая по византийскому методу провоцирует нас…

- Какая «чужая страна»? (В.П.).

- Братское государство. К которому не относится либеральная интеллигенция, которая сейчас сидит в автозаках… (Обращаясь ко всем) Еще, ребятки, я хотела бы вам сказать одну вещь… Вот, например, я. Я вышла на Майдан. За что?  За свободу. Смешно, глупо, свободы нет… Я вышла для того, чтобы вы, сидя передо мной, вразвалку…

- Может, встать? (кто-то)

- Нет, вставать не надо. Я вышла для того, чтобы вы позволили мне оправдываться за то, что я стояла за идеальное общество, где свободно могли бы говорить мы с вами, я на свой лад, а вы на свой.

- Мы могли бы с вами об этом прекрасно поговорить и на кухне, понимаете? (К.П.)

 

 

Акт 3. ОБСУЖДЕНИЕ

Теперь, согласно ритуалу, заведенному в этом театре, сцена и зал меняются значениями. Возможность высказаться получает каждый из присутствующих. Условия два: правда и любовь. Тот, кто затрудняется сказать автору правду или испытывает к нему недостаточно любви, предпочитает воздержаться от высказывания. Обсуждаемый в это время должен терпеливо молчать и внимательно слушать, как отозвалось его слово.

Юлия Мавродий. Идя сюда, я ожидала увидеть такого, простите, фрика…

(Поэт пытается возразить, но ведущий не позволяет.)

Впечатление, конечно, совершенно другое…  Мне давно хотелось, с зимы начиная, понять, почему так много умных, толковых, талантливых людей поддерживали то, что происходило на Майдане. Мне казалось, что не может так быть, чтобы человек, который понимает жизнь, многие вещи, ошибаться в чем-то очевидном. Или не ошибаться – заблуждаться. Должен же он увидеть правду, если он видит правду сердцем, если чувствует вибрации истины, поэзии, всего остального…  Для меня вы поэт. Очень рада была вас видеть, слышать… Я думаю, вы здесь ни в коем случае не должны оправдываться за весь Майдан и за то, что там происходило, и за тех, кто дергал кукловодные ниточки…

(Поэт пытается что-то сказать, но ведущий сдерживает.)

Единственное, в чем я могу согласиться, что свобода проснулась. Есть большая разница между нацией и народом, и здесь народ тоже проснулся, и свобода тоже есть, мы это видим…

Мария Панчехина. Я не хочу рассуждать о свободе и о Майдане, хотела бы поговорить о стихах.  Я сюда шла в большом напряжении, потому что внимательно читаю то, что вы пишете у себя на Стене («Вконтакте»). Шла не с войной, шла с желанием просто вас услышать и попытаться понять.  Мне кажется, самое главное, что я сегодня здесь поняла, это то, что у вас очень хорошие тексты. И какую бы вы политическую позицию ни занимали, для меня это первостепенно.  Для меня вы один из самых главных украинских современных поэтов.

В какой-то момент, уже ближе к концу вашего выступления, у меня возникло впечатление, что я слушаю одну большую поэму.  Потом я поняла, что, по-видимому, это ваш собственный стиль, где есть какие-то основополагающие категории поэтики…

(Поэт хочет что-то сказать…)

…Родина, Поэт, Бог… в общем, какие-то ваши абсолюты. И, наконец, я окончательно определилась: мне кажется очень четкой ваша самоидентификация – «гражданский поэт». Но мне все время хотелось попросить вас прочитать что-то о любви – что-то вне страны, вне этих категорий…

(Поэт хочет что-то сказать…)

 

Не со всем я согласна из ваших гражданских взглядов, но на то мы и люди, чтобы расходиться во взглядах и чтобы каким-то образом найти общий язык.

Резюмирую: рада, что этот вечер состоялся, что вы сюда приехали.  Побольше надо таких встреч, киевско-донецких, донецко-киевских – может быть, тогда и в стране все будет немного иначе.

Александра Кондаурова. Спасибо, что приехали. Мне нравятся ваши стихи. Но, по моему ощущению, в основе вашей поэзии, вашего мировоззрения, вашего восприятия реальности – русская философская традиция, русский экзистенциализм, как бы вы ни ссылались на буддизм или лютеранство. И потому мне тем более непонятна ваша гражданская позиция. В принципе непонятна. Но стихи хорошие.

(Поэт решает нарушить табу и успевает произнести одну фразу,

чем заслуживает замечание ведущего.)

Е. Б. Свобода – это то, что пребывает за пределами добра и зла (Николай Бердяев, «Философия свободы», «Смысл творчества»).

А. К. Женя, учимся слушать. Потом ответите всем и каждому. (Обращаясь к слушателям.) Друзья, учимся раз-го-ва-ри-вать. Не только говорить, но слушать.

Алина Твердюк. У меня такое чувство, амбивалентное… Мне понравились ваши стихи. Но поскольку я представитель донецкого быдла, у меня такая зависть появилась, что с той стороны баррикады (вы простите, я оцениваю вас как человека с той стороны баррикады)… там есть голоса, а здесь…

Вы говорили, что смешно, наверное, озвучивать идеи Майдана… которые пипл не хавает… А у нас сейчас такая же ситуация. Эту аббревиатуру – ДНР – как только ни пинают, над ней не то что смеются – стебутся… Как, наверное, стебались и над Майданом… В общем, отзеркалились…

(Поэт делает попытку…)

Ксения Першина. То, что вы сейчас читали, это и есть большая любовь. Если бы мы с вами встретились, не знаю, на мирной тропе (у нас одни и те же любимые авторы, книги…), то все было бы прекрасно. Но я хочу сказать тоже миссионерски:  я хочу, чтобы вы подумали (может быть, вы об этом уже думали), что этот ваш абстрактный идеализм, ваш пацифизм, ваша атлантическая революционность – в данном случае, в данный конкретный момент истории, в очень важный момент – это зерно на очень плохую мельницу, очень страшную, трагическую. Я и себя ощущаю в этих жерновах. Понимаете? Я не хочу, чтобы вы были виноваты за весь Майдан и вообще в чем-либо виноваты. Я не возлагаю на вас всю эту ответственность. Но, тем не менее, каждый человек ответствен за свой поступок. И то, что сейчас происходит в стране, трагично.  Почему это трагично? Потому что мы живем уже не в каком-то бинарном мире, где есть что-то косное, ретроградное, реакционное – и есть революционное, свежее, новое. Этот мир теперь мультиполярный. В нем очень сложно связаны разные идеи – правые (национальные), левые (социальные), либеральные, имперские и т.д.  Это такой коктейль Молотова! И если ты это реально видишь, то присоединяться к голосу какой-то почти мультипликационной пропаганды – нельзя. Это – плохо, это неправильно. Это комично, в конце концов.

И по поводу стихов. Вы очень талантливы. Но, как мне кажется, есть у вас один поэтический дефект…  Незначительный, наверное, но если вдуматься, то значительный. Ваша внутренняя позиция, которая чувствуется в стихах, это такой голос совести. И лично мне неловко реагировать на голос совести. Мне кажется, на него может реагировать только Господь Бог. Я не знаю, как это оценить. Посыл такой, что на него обыкновенный человек должен ответить только подняв руки…

Олег Миннуллин. Мне ваши стихи тоже очень понравились. Очень мощно, талантливо. Но в них есть какая-то уязвимость, которую я никак не могу определить. Это не то, что я привык считать poesis, здесь какая-то другая форма инобытия. Ваша искренность звучит как современный голос, агрессивный голос…  В самых удачных ваших текстах проявляется что-то схожее с религиозным опытом, но часто за мастерством, за механикой, направляющей гражданский напор, идет что-то другое, негармоничное.

Я гражданскую лирику очень люблю.  Некрасов мне очень нравится (хотя сейчас не модно любить Некрасова), но у него все-таки классическая поэтика, а у вас что-то другое. Я не нашел аналога. Маяковский в юбке? Нет, не Маяковский. Скорее, Шевченко – такая сила воли гражданской…

- Это Бильченко! (А. Самойленко).

Юлия Скрипник. Я тоже не буду оригинальна. Мне кажется, это замечательные стихи, вы талантливый автор, спасибо вам большое. Лично мои ощущения – встретились два противоположных мировоззрения. Вы – либерал, с идеалами свободы, а я – традиционалист, консерватор, человек, который ценит историю и который, прежде чем пойти за каким-то идеалом, думает о последствиях. Я, наверное, впервые сегодня почувствовала, что между нами не только баррикады и мы по разные стороны баррикад, а это еще и возможность узнать друг друга, учиться чему-то друг у друга, найти слова, чтобы определить и оценить свое место и себя в этом мире. И за это тоже вам спасибо.

Валерий Першин. Я дополню то, что я уже говорил и что говорила Ксения. Стихи, несомненно, не оставляют равнодушными – искренние, честные, правдивые. В принципе, в контексте поэзии русского рока.

И тут мне хочется одну историю вспомнить. Юрий Шевчук – он тоже везде лезет на баррикады, тоже за правду, за честь, за все самое лучшее. Но несколько лет назад я узнал, откуда все это идет. Маленький Юра пошел в школу, как в храм. И перед дверями школы оставил калоши. Потому что это же храм. А когда он вышел из школы, оказалось, что калош нет. Поэтому теперь он всю жизнь ищет калоши.

Юру Шевчука я очень уважаю. Несмотря на его все более и более либеральные и либерализирующиеся взгляды. И несмотря на то, что он пишет прекрасные тексты и является барометром происходящего, очень хочется ему сказать: «Юра! Остановись! Куда тебя несет? Какая «оранжевая революция»? Чего ты хочешь?»

Женя, я вас уже второй раз слушаю. В первый раз это было в декабре, у Ревякиной, и тогда я, и не только я, вежливо промолчал. Хотя много было тех же самых пассионарных, патетических, политических воззваний. А потом вы написали в социальных сетях: я была в Донецке, все там за Майдан, все его поддерживают и т.д.  Мы тогда промолчали. Хотя мне очень, Женя, хотелось тогда, когда еще ничего практически не было, подойти к вам и сказать: «Женя, куда вы лезете? Вы посмотрите, какой кровью все закончится через несколько месяцев!»

Это первый момент. И второй. Женя, если вы действительно искренне верите во все эти прекрасные слова о том, чтобы солнце светило, птички пели, море плескалось и трава росла, то, не знаю, через год, через пять, через десять лет вам станет… скажу мягко: вы постараетесь дистанцироваться от того, что происходило с вашим участием.

То же самое и я пережил в конце 80-х – начале 90-х. Такой же восторг от «До и после полуночи», «Прожектора перестройки», «Взгляда» и т.д. Ура, раскачаем этот мир! Сейчас все будет – счастье, победа и т.д. И закончилось это в некоторых частях страны кровью, в некоторых – общим обнищанием. Большое видится на расстоянии… Может быть, через год мы будем вспоминать Януковича, как вспоминали Брежнева: «Счастливое время, елки-палки!..»

Арсений Александров. Ваши словесные конструкции технически и семантически так удачны, что, как говорится, хоть в Москву отправляй на ВДНХ.  Мне есть что сказать об отношении поэзии и стихов, социальных явлений и поэзии. Но, во-первых, не та ситуация, а во-вторых, сегодня ночью в моем распоряжении оказался вполне совершенный инструмент, который позволил выразить мою позицию в 37 словах. Понимайте, как знаете, я лишь оговорюсь, что к моей отсутствующей гражданской позиции они не имеют ни малейшего отношения:

какие вокруг размахнулись силы!

какие колоссы проходят сквозь нас!

мы всё это чаяли и любили,

когда выбирали тебя, Донбасс.

 

ни доброй смерти не даст война,

ни очистительного горнила.

а – будем скрежетно вспоминать:

как – это чаяли,

чем – любили

Сергей Шаталов. Знаешь, мне кажется, что то, что ты читала, это монологи из будущей пьесы. Такой драматический, энергетический поток в тебе, что, в общем-то… мне показалось, что пролетела тень Шекспира…

Артем Самойленко. Женя! Ты молодец, потому что человек. А как поэт… Мне трудно что-то об этом сказать, потому что к поэзии я имею непосредственное отношение всего год, а к украинской поэзии вообще никакого, кроме одной фразы от учительницы русского языка, которая сказала, что украинская литература – местечковая. Почему я это сказал? Потому что, я думаю, если бы ты писала на украинском языке больше, она бы не осталась местечковой.

Вячеслав Верховский. Недавно ушедший из жизни Бенедикт Сарнов об одном из очень хороших поэтов сказал вот что: «Его стихи не поддаются анализу. Фокус можно объяснить, а как объяснить чудо?»  Я считаю, что ваши лучшие стихи – чудо.  Почему так мало чудесных поэтов? Потому что каким бы ни был человек всесильным, чудо на поток поставить нельзя.

Вот известная фраза, что поэзия – это лучшие слова в лучшем порядке. Я бы даже уточнил (взял бы на себя такую смелость), что ваши слова в лучшем порядке не стоят.  Они не стоят по стойке «смирно!», они даже не стоят по команде «вольно!» Потому что это тоже несвобода, а они абсолютно свободны. Так же, как и свободны вы.

Конечно, вы здесь встретили дружный отпор. Это тоже объяснимо, потому что свобода – это тоже талант и дается очень немногим. К сожалению. Может, даже к несчастью.

Поначалу я за вами старательно записывал, а потом бросил, потому что такое количество поразительных метафор, что если бы встал из гроба Юрий Карлович Олеша, он просто обзавидовался бы.

К счастью или к несчастью, я совсем не поэт, и поэтому мне, на мой непросвещенный, примитивный взгляд кажется, что стихи пишутся так: дается одна строчка свыше, а остальное как бы идет прицепом. И всегда это видно, когда читаешь стихи, даже у настоящих, маститых поэтов – где строчка толчковая, а где идут остальные, как по затухающей и по инерции. Мне кажется, что в большинстве ваших стихотворений каждая строчка – как перл, данный свыше.

Я вас никогда в живых не видел (смех), но вы настолько похожи на Наталью Хаткину, что кажется, будто это реинкарнация!

Еще. Бывал я и здесь, и на других площадках, слышал, как читают стихи – плохие стихи, очень плохие, их стараются вытянуть, драматически, форсируя звук, и это бывало ужасно. Здесь – совершенно иная ситуация: замечательные стихи вы подаете актерски. От этого стихи только выигрывают.

Стихи про Украину, по-моему, умопомрачительные стихи. Готов подписаться под каждой строчкой. Готов бы был, если бы это не стало плагиатом.  «Майдановский цикл» — совершенно безукоризненный. «Небесная сотня» и другие стихи из этого цикла, кроме того, что это, безусловно, настоящая, подлинная поэзия, это глубоко нравственные стихи.

Здесь вспоминали Януковича, говорили, что мы еще будем его вспоминать. Кто-то здесь и Брежнева вспоминал, хотя при Брежневе не жил. А Брежнев – это Афганистан, это десятки тысяч трупов, это пустые полки магазинов, это отсутствие свободы. Кто не знает, что такое свобода, им по барабану, извините за выражение.

Тем, кто хочет жить при Януковиче, я очень советую посетить в Национальном художественном музее(в доме Городецкого, со львами) выставку «Кодекс Межигорья». Там экспонаты – от кичевых вещей до шедевров за 4 миллиона долларов (я имею в виду подлинник Поленова «Христос и грешница»). Но не это самое ценное. Я советую почитать книгу отзывов. И тогда вы все поймете – и о Майдане, и об Антимайдане, и о Донецкой народной республике (так называемой)…

С чем я не могу с вами не согласиться… Точно не могу согласиться, вы уж извините. Я не могу согласиться с тем, что нравится памятник Соловьяненко. (Смех, аплодисменты.) Но что меня может с вами примирить – что нравится не мне, а вам.

Возвращаюсь к стихам. Я думаю, вы приехали сюда в первую очередь как поэт. Мне так кажется. И мне кажется, что ваши стихи ну просто высшего пилотажа и с таким запасом беспосадочного перелета! Я бы мог слушать, и слушать, и слушать, и слушать.

И последнее. Сегодня в нашем театре объявляется антракт. Ну, театр вольного филологического общества, судя по всему, уходит на каникулы. Если будет мир, мы возобновимся. Я ходил исправно, как ученик, который должен ходить, мне это нравилось, и смешно было, и нелепо было, и местами интересно. Кто-то приближался к совершенству, кого-то и рядом не стояло. Я видел, как люди тужатся, пыжатся, стараясь имитировать внешне черты настоящих поэтов (это тоже было забавно). А сегодня, мне кажется, главный режиссер театра сделал совершенно ударную концовку. Сегодня было само то, чего я ждал целый год. Финал сезона, действительно, оглушительный…

Владислава Пилипенко. Женя, я тебя люблю. Спасибо!

Светлана Заготова. Женя, я вам очень благодарна за то, что вы приехали. Большое спасибо за стихи. Сколько слушаю или читаю ваше «Я мальчик…», столько плачу.

Очень благодарна, что вы напоминаете Наташу Хаткину – своей экстравагантностью, своей манерой держаться. Если кто не знает: Женя – первая победительница первого фестиваля, посвященного Хаткиной.

У меня есть один вопрос, который бы я хотела задать аудитории: скажите, пожалуйста, ребятки, студенты, 30 ноября, когда киевских студентов жестоко избили, — вы считаете, что на следующий день тысячи людей, почти до миллиона, не должны были выходить?

(Множество одновременных ответов, образующих несемантизируемый шум.

Ведущий предлагает считать вопрос риторическим и высказываться дальше.)

Татьяна Заготова. До сегодняшнего дня у меня было два ярких поэта – Наталья Хаткина и, естественно, Светлана Заготова. А теперь еще и Евгения Бильченко. Я абсолютно понимаю и разделяю ваше поэтическое и человеческое служение. Но я сейчас вас удивлю: я живу в Киеве, уже 8 лет, и на Майдан я не пошла. Поскольку для меня (я человек религиозный) самое главное – это мир в душе. А «мир» — это смирение. Я не понимаю словосочетание «мирный протест» — для меня это оксюморон. Протест не может быть мирным. В принципе. Даже после побития студентов я на Майдан не пошла. Но после сегодняшнего вашего выступления я задумалась об этом…

Никита Григоров. Я понимаю, что ваши стихи сделаны очень хорошо. Это очень хорошие стихи. И понимаю, с какой стороны они хороши. Но они существуют в какой-то другой системе координат искусства, которая мне чужда. В общем, я понимаю это мастерство, но координаты не совпадают.

А по поводу политической ситуации я не буду говорить. Расскажу только один случай. Я шел домой с книжного рынка, в руках у меня была книга, на украинском языке. Навстречу шли милые такие люди – наверное, это были патриоты Донбасса.  Они остановились – видимо, кто-то увидел книгу (я держал ее в руке) – и спросили: «А шо это? Ты чё, бандеровец?» Благо, это был Любка Дереш, и я сумел их убедить, что это чешский писатель. (Смех.)  После этого становится ясно, собственно говоря, что происходит.

Екатерина Супрунчук. Спасибо вам, вы замечательная. Одно только скажу: такой рафинированный патриотизм более присущ русскому менталитету, чем украинскому. Все наши извечные бунты никогда не заканчивались свободой…

Екатерина Казимирова. У меня такая гремучая смесь: я патриот Украины – и я патриот Донбасса. А так получилось, что сейчас нужно выбирать: кем быть? Но я хочу, чтобы мы оставались людьми, прежде всего.

Почему мы должны стоять по разные стороны баррикад? Может быть, нет никаких баррикад. Может, мы их сами выдумываем. Мы прекрасно понимаем, не Майдан виноват, не ребята, которые выходили…

Все мои киевские друзья были на Майдане. Я честно скажу: я не поддерживала их тогда. Когда били студентов, я думала: это подстава, чтобы Януковича сместить. Когда разбивали брусчатку, мне было ее жалко: какое мародерство! Потом, когда ломали, жгли, мне было жалко дома, улицы, город… Потом, когда пошли первые жертвы – это вообще уже не воспринималось… И я думала тогда: неужели невозможно прекратить все это? Разогнать. У меня было такое ощущение. И мне было стыдно просто сидеть. Мне жалко было брусчатку.

Сейчас все это продолжается. Эта ненависть множится, она множится в нас, и все это со страшной силой поднимается. И люди гибнут по разные стороны баррикад.

Наши донецкие ребята – не знаю, кто они, террористы, диверсанты… У меня уже погиб друг. Он был одержим идеей присоединиться к России. Опять же, он был чист в этой своей идее…

Гибнут эти солдаты, мальчики наши украинские, 20-летние. Они спасают людей, которые не хотят, чтобы их спасали. Это чудовищно. Столько крови, столько жертв – ради чего?

- Ради свободы… (Ю. С.)

Я не знаю, ради чего этот кошмар. Я люблю Украину, и я верю, что она будет жить, продолжаться, пусть она поруганная, больная, какая угодно. Я ее люблю, и никто мне этого не запретит.

Нас десять лет уже разделяют: Восток – Запад, украинец – неукраинец…Появились гибридные формы: русскоговорящий украинец, украиноговорящий русский… Выбирай, кто ты: либо бандеровец, либо ватник. Вешают ярлыки… меняют флаги каждый день…

Я не знаю, есть ли какие-то плюсы в том, что сейчас происходит, но надеюсь, что они будут.  Я надеюсь, что не будет противопоставления Востока и Запада. Либо мы уже не будем вместе, либо мы будем устраивать какое-то новое общество. Я все-таки верю, что мы будем его устраивать. Я молюсь об этом каждый день. (Аплодисменты.)

Обсуждение закончилось.

Ведущий благодарит всех за толерантность и принципиальность,

просит прощения за вынужденную регламентацию

и передает слово киевской гостье.

А.К. Я очень рад, что, несмотря на блокпосты, на разобранные рельсы, на психологический знак если не запрета, то вопроса – ехать или не ехать, Евгения Бильченко все же приехала в Донецк и сегодня она с нами.  Я рад, что состоялось наше знакомство, более живое, чем позволяет интернет.  И разноплановое.

Перед нами, нравится нам или нет, предстал некий, не побоюсь этого слова, феномен – некое явление нашей жизни, которое проявляется разнообразно: в стихах, в поступках, в одежде, в манере говорить и реагировать, а также в том, чтобы приезжать в самое неподходящее время в самое неподходящее место.

Мы услышали стихи, которые кое-кому показались неклассическими, но при этом мы увидели поэта – причем, в классическом значении этого слова: это когда трещина мира проходит через его сердце.  Я не знаю, как оно на самом деле у нее внутри, но так это нам представилось, и мы, кажется, в это верим.

Кроме того, благодаря вопросам, которые, наверное, не всегда предусмотрены на ее выступлениях, она открылась нам и как философ – независимый, эрудированный и умеющий вести дискуссию.

И, наконец, еще одна ипостась, немаловажная, а может быть, даже самая важная: перед нами предстал человек – как личность, занимающая в мире свою позицию. А это предпосылка как для разделения, так и для единения. Потому что личность можно не любить, позицию можно не принимать, но человек – это такая целостность, которую невозможно понять, не полюбив.

Е.Б.  Вопрос: почему я выгляжу как клоун?  Ответ: я хотела, чтобы на задней парте сидели молодые люди, которые бы сказали: «А, это ж наивная идеалистка…»

Вы думаете, это от простодушия? Я только знаю, что в условиях, когда идиоты с двух сторон баррикады борются за несуществующие мифы, быть клоуном – это единственная возможность остановить фашизм с обеих сторон. Непонятно? Это первое.

Второе. Сегодня я ехала в поезде, на блокпостах нас останавливали, и я вспомнила мой любимый эпизод из романа «Доктор Живаго» Бориса Пастернака, который вы, очевидно, читали и где-то учили.

Там есть такой эпизод. Юра, главный герой, попал в плен к красным, будучи сам белым. Но он не стал служить красным (как я сейчас). Его не заставляли убивать, ему предложили лечить раненых. А он был врач, для него лечить человека – стояло выше красных, белых и т.д. Главное – человек. Болеет – лечить надо.

Но один раз с Юрой, с этой либеральной сволочью, с этим паскудным, платоническим, интеллигентным мальчиком, произошел неприятный жизненный момент: он попал в открытую битву. Битва была между красными и белыми, их разделяла роща, где стояли три-четыре дерева. Нужно было что-то делать. Сидящий рядом с Юрой красный товарищ, естественно, стрелял в белых. И вот Юра смотрит и видит: в белых он стрелять не может, потому что это его родные люди, это мальчики, которые стояли с ним на Майдане. Говоря языком Пастернака, это мальчики из одних салонов, такие же интеллигентные, верящие в свободу, в свои какие-то идеалы, в те же, что и были и у него. Стрелять в них – невозможно. Не стрелять – это трусость, потому что эти мальчики уже стали мужчинами, они стали уже «правым сектором», они уже схватили автоматы и стали стрелять по крестьянам, по красным крестьянам, по плебсу Донбасса. И тогда Юра начал стрелять в дерево. Постыдно. Просто чтоб совершать какое-то действие. И, стреляя в дерево, он ранил белого. Этот белый, падая, ранил красного. И вот перед ним лежат двое раненых. Что было дальше, может быть, вы знаете: он их обоих начал лечить.  И когда он открыл их рубахи, обнаружилось, что у них на шее одинаковая ладанка – Святого Георгия. Только у донбасского плебса он был с надписью на простом славянском языке, а у изысканного мальчика была надпись на греческом. А Георгий был один и тот же.

Когда я приезжаю к своим в Западную Украину (я веду там мастер-класс), как я должна себя вести? Я должна с ними говорить на украинском? Я с ними говорю только на русском. И все стихи читаются только на русском. Мне жалко этих бедных детей – в Ивано-Франковске, во Львове, в Остроге.  Они кайфуют от поэзии, половину слов не понимая. Ни один человек мне не сказал: «Що це за москальска мова?» Ни один. Значит, по идее, теперь я должна здесь читать на украинском? Но я же этого не сделала.

Откуда в нас эти проблемы, если Святой Георгий один? Откуда это отсутствие человечности? Откуда желание связать ближнего? Почему?

К вопросу о любовной лирике. Я хочу прочитать стихотворение (девочка просила), посвященное самому близкому человеку на земле. Человеку, который знает, что когда мне было 20 лет, я вышла на площадь; когда мне было 30 лет, я вышла на площадь; когда мне будет 40 лет, я выйду на площадь; когда мне будет 50, я тоже выйду на площадь… Я буду всякий раз выходить на площадь, если на ней убивают людей. Я клянусь. (Крестится.)

Будут строить святые храмы,

Будут ляпать крутые клипы,

Будет солнце по небосводу

Из Парижа лететь в Ростов;

Твои волосы пахнут – мамой,

Твои волосы пахнут – липой,

Твои волосы пахнут – мёдом

Не известных полям цветов.

От судьбы никуда не деться –

Это факт, и живём сейчас мы:

В эпицентре своей Сансары

Каждый – сам себе Дон Кихот;

Твои волосы пахнут – детством,

Твои волосы пахнут – счастьем,

Твои волосы пахнут – даром

Не известных перу стихов.

Люди Богу несут огарки,

А какому – давно забыли:

Я огонь берегу руками,

Чтобы им не обжёгся Бог;

Твои волосы пахнут – галькой,

Твои волосы пахнут – пылью,

Твои волосы пахнут – камнем

Не известных стране дорог.

Истрепались в дорогах джинсы,

Окислилось железной медью

Золотое кольцо надежды

В рай на небе попасть земной;

Твои волосы пахнут – жизнью,

Твои волосы пахнут – смертью,

Твои волосы пахнут – Тем, что

Между ними стоит стеной,

Ограждая меня от боли…

Зажигалкой о пальцы чиркнув,

Шли упрямо, да не туда мы,

А потом убирались прочь:

То ли каждый был – гений, то ли –

Дорогое дерьмо с начинкой…

Твои волосы пахнут – Мамой,

У которой погибла Дочь.

А когда, завернув на запад

И покрыв гробовой рубахой

Свежий холмик в еловых лапах,

Наше солнце утратит лоск, -

Я почувствую этот запах –

Бесконечно любимый запах,

Самый лучший на свете запах –

Страшный запах твоих волос.

(Аплодисменты.)

Акт 4. МОЛЧАНИЕ ВОЛЧАТ

Тут бы дать занавес, и зрители покинули бы зал со слезами на глазах, потрясенные и просветленные.  Но неожиданно пьеса продолжилась.

В этот же вечер в сети появился еще один заключительный монолог героини, озаглавленный впечатляюще и драматично: «Молчание волчат». 

Пространство пьесы распахнулось и расширилось – как виртуально, так и семантически.  Аллюзии вызывали эффектную художественную иллюзию: слушатели – малолетние хищники, ведущий – вообще каннибал, все происходящее – судилище, жертвоприношение.

Аллюзиями договаривался и ответ на вопрос, поставленный в начале: «Кто я?» Обсуждение в Донецке ставилось в один ряд с судом в Ленинграде (над Бродским) и в Иерусалиме (над Христом).

Героизм героини вызвал новую волну любви и поклонения, вознесшую ее еще выше над рабством предрассудков и над мелочностью приличий и привязанностей. Соответственно, он вызвал и новую волну ненависти и презрения к донецким волкам и волчатам, с которыми разговор известно какой…

Евгения Бильченко:

МОЛЧАНИЕ ВОЛЧАТ.

Донецк. День первый.

Хроника из горячей точки.

Выехала на «гастроли» в Донецк – на сегодняшний день одну из самых неспокойных точек нашей страны. Выехала со стихами о Родине, свободе, человечности, прощении и Боге. Поезд задерживают на 4 часа. В Харьковской области милая бабушка на украинском суржике объясняет: «Мол, кто-то, то ли национальная гвардия, то ли сепаратисты, — разложил железку под Краматорском, потому поезд пускают в обход». На донецком вокзале объясняют: «Мол, так мы гнобим киевлян, чтобы поменьше к нам ехали». В вагоне – донецкие голенькие потные дети. Плач. Прямо с вагона прыгаю в такси и еду в университет. С водителем говорю на украинском. Реакция очень добрая, мне показывают главную достопримечательность города – здание СБУ.

На факультете филологии у меня – творческая встреча с местной интеллигенцией. В университете в Донецке не принято, чтобы доктора наук ходили в авангардной одежде, поэтому относятся ко мне все очень демократично, без церемоний. Даже слишком. Настолько слишком, что я получилась главным героем судилища. На поэтические чтения – час, еще час – на комментарии: все 30-40 человек, присутствующие на концерте, критически высказываются в мой адрес. Чем-то напомнило Синедрион или суд над Бродским за стихи о еврейском кладбище. Учитывая, что реагировать на реплики мне было запрещено, — ассоциации усиливались по мере того, как нарастала травля.

У единичных сторонников дрожат руки. В некоторых лицах читаю почти ненависть. Тема Майдана заслоняет эстетические дискуссии и расширяется до проблемы более глобальной: «А нужна ли нам вообще свобода, если все решает стабильность?» Вспоминается лозунг Цинь Шихуана: «Наполнять желудки – и опустошать головы». Старательно следую формуле трикстера – совершенно искренно, с любовью, эпатажем и юмором передавая мировую любовь. В ответ встречаю – удар по незащищенной щеке, раздираю палец до крови. Обвязываю салфеткой – суд продолжается.

Основные обвинения в мой адрес: нежелание верить в царя-батюшку и славянское единство, западничество, ответственность меня как майданера за гибель людей в Одессе, служение Америке, пособничество заразе мирового либерализма, крайняя наивность, одежда не по форме, непонимание права людей на локальную идентичность и местный реванш, разжигание гражданской розни и оправдание украинской армии.

Мое единственное оправдание: «хорошие, замечательные, восхитительные» стихи. Странно… Это как-то не считается главным…

Наблюдаю интересный конфликт энергий в душах местной богемы: очарование красотой слова вступает в противоречие с отвращением к моей гражданственности. От этого противоречия вижу слезы, дрожь прижимающихся ко мне тел, ярость, насмешки, похвалы. Становится страшно. Очень страшно. Не за себя, а за то, что приходится жить в массовом психозе времен 1930-х в Германии. Организаторы говорят, что следующий концерт может не состояться вследствие возможной перестрелки завтра и провокаций со стороны моих оппонентов…

Тала Воропаева. Смело. Героям слава!

Евгения Бильченко. Дякую. Україна понад усе.

Gromovytsya Berdnyk. Женя, хоть Христос и говорил, что лекарь нужен больным, но это не та болезнь, которая лечится Любовью и Словом. Увы.

Алёна Веремеева. Больно, больно до слёз разочаровываться в людях. Видеть как теряется человечность. Чувствуешь себя оплёванным, освистанным толпой массой, называющей себя людьми. Женечка, милый наш Ангел, возвращайтесь в родные пенаты, где воздух чист и свеж. А даже, если остался запах горелых шин –это запах Свободы!

Grusnaye Echo. Ужас. Как к этому привыкнуть, как научиться жить в этой новой реальности? С любовью и пониманием, из России.

Наталия Алексеева. Спасибо! Поступки, равные словам. Божией помощи Вам! СПАСИБО!

Лена Шурова. Женечка! Будьте поосторожнее, берегите себя, сердце за Вас. разрывается….

Denis Brilyov. Передавай привет Донецку, сходите на площадь Конституции – там каждый день собираются патриоты Украины.

Ирина Ерисанова. Женя, какой же ты бесстрашный молодец. Как я люблю тебя за это.

Татьяна Шувалова. Женя, ваша вера в силу любви прекрасна! Но, увы, этой верой не остановить гражданскую войну, увы… Поберегите себя, пожалуйста!

Svitlana Skorchenko. Да… Поэт… больше, чем Поэт! Храни Господь! Об универе – разум отказывается верить! Начинаешь понимать, что творится с гуманитариями в России…

Татьяна Шувалова (ToSvitlanaSkorchenko). Да что ж такое-то, что ж вы на Россию-то грешите при каждом удобном-то! Речь идет об украинских гуманитариях! Вот именно это непонимание происходящего в своей собственной стране и разжигает ваш гражданский конфликт!

Сергей Горохов. Хотелось бы поподробнее, Татьяна. В этой логике в России среди гуманитариев нет конфликта, царит единомыслие и, соответственно, нет конфликта? Второй тезис: вы там сами заварили, сами и расхлёбывайте, а Россия не причем, я правильно понял?

An Mor. Береги себя!

Svitlana Skorchenko (Татьяне Шуваловой). Мое безграничное удивление вызывает воинственное неприятие донецкой университетской публикой Революции достоинства в своей стране и молчаливое согласие с поведением распоясавшихся «беспредельщиков» в родном городе, включая убийство инакомыслящих! Это наследие, или отрыжка, если хотите, совка, так ярко изображенного у Булгакова. Что до России, то только 3% (как в Жениных стихах) стыдятся фашистских поступков правящего режима, мало того, еще и травят (как Червонопыский Сахарова на съезде, и даже круче) тех, кто бесстрашно выражает свое неприятие этого (Макаревич, Фатеева, Шендерович). «Но был один, который не стрелял…» На это уповаем. Прошу учесть, что моя мама – русская, у меня в России имеются родственники, поэтому «так свободно своею» называю Россию и болею за нее!

Татьяна Шувалова (Сергею Горохову). Я понимаю, что происходящее в вашей стране затрудняет процесс здравомыслия, но нужно стараться изо всех сил! Еще раз скажу – в публикации Жени речь идет об украинской интеллигенции. Называя оппонента дураком априори, вы никогда не сможете вести с ним диалог. Называя жителей востока вашей страны зомби, вы не найдете с ними общий язык, а лишь усилите конфликт. То, что Украина стала площадкой для грязных игр мировой политики, это очевидно, но произошло это благодаря тому, что вы внутренне (разногласия на уровне менталитета) и внешне (не стало законной власти) слабы! Призываю не усиливать внутренний раздрай и научиться видеть бревно в собственном глазу!

Игорь А. Козловский. Спасибо за взгляд со стороны! Мы живем и отстаиваем свою позицию каждый день. Выбор аудитории был абсолютно неправильный. У нас много адекватных людей. И наш друг Denis Brilyov прав – на пл. Конституции в 18.00 каждый день проходит молитвенный межконфессиональный марафон с молитвой за Украину…

An Mor. Расеяне учат демократии? ))) Главное, абсолютно уверены в своей правоте. Это настораживает. Противостоять «самоуверенным» тяжело – они непредсказуемы. Затокрымняш….

Сергей Горохов (Татьяне Шуваловой). Я, Татьяна, первые 15 лет жил в Крыму, а всю остальную жизнь живу в России (СССР). Так о какой стране речь? Если человек и впрямь дурак (ведь есть же дураки в жизни), о каком диалоге с ним можно вести речь? Вы видели лица представителей «новой» власти на Востоке? Ничего не смущает? Хотя… Зашел на вашу страничку. О чём после этого говорить?

Тина Леонтьевна Шишканова. Если филфак университета – неправильная аудитория – это печально… Но хорошо, что есть альтернатива – жаль, что Женя на тот момент о ней не знала. У меня есть надежда, что не все те, кто был в зале, остались такими, какими были. Женины стихи сдирают коросту с душ.

Елена Козюра. Массовый психоз – это прямо в яблочко… Женя, то, что Вы этот вал негатива достойно выдержали – это подвиг и большое внутреннее мастерство… Не знаю, чем этот феномен отсутствия элементарной логики и выпадения в прошлое лечится… Стихами – нет? Живой душой тоже? Молитвами? Вразумлениями? Похоже, пока спирали законсервированного времени в душах этих людей полностью не раскрутятся и не реализуют себя – с реальной болью и разочарованиями, реальными и важными для них утратами, переосмыслениями – и в каком их поколении, тоже вопрос – вряд ли что-то будет. Не приложу ума, насколько это может затянуться… А вообще, похоже на невротическую реакцию, когда страх заставляет стать на сторону реального агрессора и отождествиться с ним, причём настолько бессознательно быстро – что человек даже не замечает присутствия этого глубинного страха… Реакция затравленного веками босяка на присутствие мощного пахана: быстрее стать шестернёй и убеждённо превозносить… Что там в головах за установки – бог весть: я уже начинаю верить, что 25 кадр, как писали, таки российское ТВ использовало, и активно поддерживались всяческие мифы про Львов, западенцев и тому подобное… Было выгодно Янеку, России, другим паханам региона, было выгодно тем, кто не хочет развиваться… Я не верю, что эти мифы росли от простых людей. Есть целые науки, как подобное запускать, взращивать и лелеять, пожиная плоды… разделяй и властвуй… А Вам, Женя, удачи, сил, вдохновения и новых ступенек.

Людмила Рабаданова. Месяц назад была в Крыму – и насмотрелась, и наслушалась, и в свой адрес в том числе… Но все-таки, затеплилась надежда, когда коренная жительница Симферополя, со слезами на глазах, сказала: «До того, как все началось, я даже не знала, как сильно я люблю Украину», а жительница Джанкоя: «Когда меня спрашивают, что мне дала Украина, я отвечаю: Слово». Держитесь, Евгения Виталиевна, и берегите себя!!

Людмила Явна. Женю, читаю це, і сльози на очах. Реальність ще гірша в стократ, чим могла собі уявити. І це університет… А що говорити про простих людей. Надіюся, що там є нова формація людей, люди бізнесу (хоч маленького), які по своїй суті вільні і мислять по-іншому, як ці хробаки наукові (що сидять на зарплатах). Страшно і боляче за цих людей, за їхню ментальність. Але що ж робити? Залишити ці 2-і області, обгородити височезною стіною? Але це теж не вихід з багатьох причин. Перша – це те, що там є люди з іншою ментальністю і вони на своїй землі… Який вихід з цього Ви бачите?

Alexander Fradis. Жень, не сдавайся! Знаешь, меня трудно довести до слёз – но ты умудрилась. Жалею лишь об одном: что меня не было рядом с тобой! Слава Украине!

Вячеслав Куприенко. Женька, ты молодчина! Это, конечно, Дон-Кихотство, но… именно поэтому он и стал символом бесшабашного отчаяния и добра! Знаю, что большинство людей в том же Донецке приняли бы тебя на ура – не в тот двор ты вошла! Хотя, несомненно, этот двор симптоматичен!

Татьяна Шувалова (Сергею Горохову). Ну зачем вы пытаетесь прилепить мне то, о чем я не говорила. Это смешно, если вы думаете, что буду с пеной у рта обсуждать ваши провокационные реплики )) Обсуждайте этих персонажей с кем-нибудь из ярых «поклонников» России или, как уже принято в вашем благородном и интеллектуальном сообществе, называть ее уничижительно (демонстрируя весь свой примитивизм) Рашкой…

Сергей Горохов. В жизни не называл свою страну таким мерзким именем и вам не советую ни писать, ни произносить это слово. Вымойте руки, клавиатуру и прополощите с мылом язык. Потрешь «патриота», а там чёрт знает что. Ну, да вы друг Жени, ей с вами и разбираться. Прощайте.

Дмитрий Никишин. Женя, ты смелый человек. А по поводу Донецка – похоже, больной безнадёжен. Если даже в университете не нашлось никого, кто бы тебя поддержал, то это всё. Это другая нация. Или это мы уже другая нация. Будь осторожней там.

Тина Леонтьевна Шишканова. А может – наоборот – бюджетники, привыкшие десятилетиями к конвейеру – зарплаты, студенты, зачетки, купюры. Совковские учебники. Бег по кругу. Они знают, что в свободной реальности не сумеют. Боятся и агрессивны…

Янина Чупрова. Евгения, Россия сейчас безнадежно больна и разносит свою заразу в Украине. Мне больно и стыдно за свое отечество. И людям, с которыми Вы столкнулись, ничего доказать нельзя. Какой с ними может быть разговор о человечности. Не может! Берегите себя. Вы – большой поэт.

Виктория Бородина. Спасибо Вам, Женя, за Вашу смелость и любовь. Я тоже, как и Игорь А. Козловский, считаю, что Вы не в ту аудиторию попали. К сожалению, русский филфак университета (конечно, не весь) остался в какой-то «пророссийской зоне», сама не узнаю знакомых мне ранее людей. Но это не значит, что Ваше слово было напрасно. Я уверена, что Ваши стихи, раскрывающие сердце и не оставляющие равнодушным каждого слушателя, все же будут услышаны, ведь эти правда, боль, искреннее сопереживание, любовь и красота души (как Ваша, так и тех, о ком Вы пишете) – это росток, который прорастет обязательно. Но все же хотелось бы, чтобы Вы сеяли в благодатную почву. А она в Донецке есть. Вас здесь многие любят и ждут. Действительно, последуйте совету Дениса Брилева, приходите к патриотам. А для Дмитрия Никишина: не спешите выносить зловещий диагноз по отдельным симптомам. Донецк хоть и болен, но не безнадежен. Отгородиться легче всего.

Инесса Доленник. Женя, я понимаю, что Вам очень больно. Но Вы сделали все, что могли. Спасибо Вам за Поступок.

Олена Мазур. Таких филфаков много, к сожалению. Ученый совет моего херсонского «выша» — тоже порядочный совок. Надежда, в основном, — в студентах. Не всех, но, в херсонском случае, в большинстве. Спасибо, Женечка!

Nathalie Beltchenko. Восхищаюсь тобой, Женя!

Алла Грішило. Смілива дівчинка! Бережи тебе Бог! А Любов все одно переможе))))

Евгения Бильченко. Коллеги, спасибо за все проявления эмоций – многое читать просто не успеваю – выйду к ночи в сеть. Ничего, я общалась с сепаратистами – и буду дальше общаться – надо как-то останавливать это безумие, — и хотя слово на войне выглядит смешно, но других способов у меня нет. Красота искусства иногда действенна там, где аргументы смешны. СЛАВА УКРАИНЕ. Скучаю.

Владислава Ильинская. Неудержимая ты моя, держись, пожалуйста! Люблю! С тобой!

Ольга Кушлина. Храни, Господи. Только одно оружие: любовь и Слово. Разве его иного не знаем. Хожу по Питеру с сумкой «I love Kyiv».

Юрій Ляшенко. ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ – БЖ. ЖЕНЕЧКА…

Олена Мазур. Да, героиня в фенечках ))) Но от этого не меньше героиня.

Olga Dmytrenko. Женечка, если я когда-нибудь, хоть чем-нибудь могу тебе помочь, быть полезной, ты только скажи.

Моника Спивак. Женя, как хорошо, что Вы выбрались невредимой (физически). И репортаж очень хороший. Пробирает до слез и мурашек. Как плохо то, что все так сложилось. Я все время сейчас думаю: может ли эта зараза излечиться? Могут перестать стрелять, да… Но люди, опоганившие себя ненавистью, впустившие в себя бесов… Может ли все стать так, как было прежде? это и для Донбасса и для России актуально. Ужас. Обнимаю, Моника.

Иван Шолохов. «Наблюдаю интересный конфликт энергий в душах местной богемы: очарование красотой слова вступает в противоречие с отвращением к моей гражданственности». – !!!… вот так я и обнаружил себя заочно причтённым к лику донецкой богемы)))

Евгения Бильченко. Ваня, у нас – особый случай ) Это прекрасно. Боже, как вы наивны и прекрасны, оппоненты мои, просто прелесть ) Я не иронизирую. Уже. Уже – нет. Знаю слишком много изнутри, чтобы иронизировать. Храни вас Бог.

…………………………………………………………………………………………………………………………………………………….

Акт 5. РАЗМЫШЛЕНИЯ КАННИБАЛА

После сытного дружеского ужина, брутально икнув и плотоядно оскалившись, каннибал предался размышлениям.

Завершение сезона вышло нельзя сказать, чтобы необычным, но в лучших традициях нашего театра. Успеху способствовал как автор – яркий и знаковый, так и слушатели, благодарные и неравнодушные. Вопросы задавались интересные, тестирующие, обсуждение получилось насыщенным, содержательным, хотя и не особо дискуссионным. Все сошлись в том, что автор, безусловно, талантлив, не обсуждалось и его право на имидж и гражданскую позицию.  Вопросы в основном вызывала сама позиция, но было бы странно, если бы было иначе.

Не обращая, по своему обыкновению, внимания ни на титулы, ни на регалии, не отвлекаясь на внешние сценические и антуражные эффекты, донецкая публика задавала, в сущности, свой всегдашний вопрос: кто ты, человек на сцене?  Действительно поэт или талантливый иллюзионист? Действительно что-то знающий или только многознающий?

Дополнительные смыслы этому вечеру придавал социально-исторический контекст: наступившая в стране несвобода (после борьбы за свободу) и настигший страну раскол (после демонстраций за ее единство).  Ожидалось, что в обстановке честного обсуждения удастся прояснить то, что остается затемненным в форматах митингов и ток-шоу и что невозможно на политических концертах, перфомансах, флеш-мобах и т.д.  Была надежда проверить и поверить, что диалог в стране возможен.  Именно диалог, двуединство несовпадающих позиций, а не перестрелка репликами или декларации унитарности.

Пока шло общение, казалось, что диалог состоялся.  Звучали вопросы и ответы, которые потом можно будет обдумать и осмыслить.  Произносились имена и цитаты, которые воспринимались как пароли, отличающие своих от чужих. Разделяющие баррикады стали казаться бутафорскими, условными или даже несуществующими.  Но, как поется в одной донецкой песне, оказалось, что показалось.

Обнаружилась баррикада более фундаментальная, чем противостояние запада и востока, чем противоборство правых и левых, чем противоречия либералов и консерваторов, романтиков и реалистов, авангардистов и традиционалистов, пижонов и ватников.  Обнажилась старая, как мир, и коварная, как демон, противоположность – между правдой и истиной. А под ней, еще глубже и грубее, открылась трещина, нет, пропасть, забытая, заболтанная, вечная – между правдой и ложью.

Мы разделены, и это естественно. Мы разделены по разным и очень многим признакам – не только политическим, но и социальным, культурным, этническим, психологическим, биологическим, профессиональным и т.д. Различия нас разделяют, но они же нас и объединяют – в разные группы, объединения, партии, классы, нации, государства и т.д.

Иначе устроен поэт. По-человечески он тоже разделен, но он знает и способен выразить то, что вне этих различий. Он может использовать свои поэтические возможности, чтобы выразить свое человеческое отличие – мнение, позицию, манеру и т.д., но для поэзии все это не важно, как не важна для луча призма, через которую он проходит. У поэта нет мнения, у него есть истина.

Мнения – разделяют людей, истина – разделяет человека. Мнения – следствия человеческой ограниченности, но усилие понять другое мнение размыкает личностные границы, расширяет человеческое сознание. Истина же проявляется в человеке как духовная безграничность, противоположная и ограничивающим ее мнениям, и искажающей ее лжи.

Поэтическая ложь считается простительной. У нее тысяча оправданий – эстетических, художественных, культурологических, психологических, психоаналитических и т.д. Но бывают моменты, в жизни, в истории, когда лжи становится особенно много и потребность в истине становится особенно сильной, и тогда ложь остается без оправданий – просто ложью.

Почти сто лет назад почитаемый в Донецке философ Михаил Михайлович Бахтин в самом разгаре гражданской войны опубликовал небольшую статью – «Искусство и ответственность». Об ответственности художника за свой дар. О единстве искусства, науки и жизни, которое должно состояться в единстве личности. Сейчас, во время новой гражданской войны, ответственность поэта, ученого, политика, журналиста, каждого вменяемого гражданина снова становится жизненно важной.  Именно об ответственности и спрашивали донецкие читатели киевского поэта на вечере, где мог состояться, но так и не состоялся их диалог.

Наверное, это были болезненные вопросы, задевающие за живое, если они вызвали защитную реакцию.  Это как бы понятно. Но надо понять и тех, кто их задавал.  Отбросить высокие аналогии («Синедрион», «Бродский»…), отказаться от черной риторики («травля», «психоз»…), оставить только правду и ничего, кроме правды.  И тогда, может, откроется истина, которая и сделает нас по-настоящему свободными.

А.К.

Алина БОГУСЛАВСКАЯ: стихи; Владислава ПИЛИПЕНКО: рассказы (28.III.2012)


Алгебра или гармония? В поисках Имени.

 

Драматический этюд

 

Действующие лица:

 11 человек разного пола, возраста и профессий.

 

Действие первое

Обстановка: кафе «Бард». Длинный поминальный стол. Тусклый свет. Звуковой фон – истеричные женские разговоры, дверной звонок, грохот. Шаги.

Кулуары. 10 минут до начала представления.

Инга: Мы приходим с какой-то целью… В Космосе нет бесцельных вопросов, явлений. Вот перед нами поставлена дорога. А дорога-то очень прямая, всё коротко… Но мы желаем всего и сразу – вот и отскакиваем от пути. А потом болезнь, возвращающая нас на прежнюю прямую, страх. И опять мы желаем…  Почему мы должны каждый день говорить: «Господи! Да будет по воле Твоей»? Пусть Он наставит на истинный путь, но мы же опять и опять – в другую сторону; в ней – не та энергия, не наша дорога…

Алина Богуславская (А.Б.): У меня есть свойство быстро писать… Три минуты – одно стихотворение. Я пишу раз в три месяца. И то же самое с рассказами.

Ирина Бауэр: Это движение души?

А.Б.: Да.

Ирина Бауэр: Не знаю… Я больше трудоголик… Буду сидеть, переписывать. Иначе не могу. < > Я вот сколько раз здесь читалась – всё под поминки. «Упокой, Господи, раба Твоего»… А я тут со своими стихами! Кораблёв сидит и говорит: «Всё умирают и умирают, а вы стихи читаете»… Я ему: «Приятно от вас это услышать!» А он: «Пожалуйста!»

Начало вечера

А.Б.: Здравствуйте! Меня зовут Алина Богуславская, я буду вам сейчас читать стихотворения. Студентка 2 курса математического факультета ДонНУ. Стихотворения мои носят самый разный характер: от умиротворённых до… быстрых. В большинстве случаев стихотворения без названия.

Читает. Начинается массовка.

Протокол допроса.

Наталья Андрюшина: Как давно вы пишете?

А.Б.: С пяти лет. Первое написала в детском саду. Мои стихи неоднократно печатались в детских газетах.

Денис: Как вы определяете свои стихи в плане стиля? Что это за стиль?

А.Б.: У меня был период депрессии с 16 по 18 лет. Несколько стихотворений очень мрачные… Так что мой стиль зависит от настроения.

Денис: То есть это всё-таки ваш уникальный стиль?

А.Б.: Да, мой собственный.

Денис: Есть ли поэты, на которых вы смотрите и видите, что они на  вас похожи?

А.Б.: Нет, я не видела таких поэтов.

М.: Но всё же: есть ли ориентиры для вас в поэзии?

А.Б.: Мне нравится Александр Сергеевич Пушкин. «Я памятник себе воздвиг…<> К нему не прорастёт народная тропа»… Стихотворения Михаила Юрьевича Лермонтова.

Чушков (изумлённо): Какииие?

А.Б.: Лермонтова.

 Денис: А Гумилёв? Мне кажется, он был бы вам близок.

 А.Б.: Не знаю такого автора.

 Голос из зала: А современные авторы?

 А.Б.: Не принимаю современную поэзию. Я боюсь, что если я начну читать поэтов других, то что-то начну брать к себе: не хочу, чтобы чью-то строчку случайно позаимствовала.

 Ирина Бауэр: Нужно читать, повышать свой уровень… Поэты ведь делятся опытом. И мы должны этот опыт воспринимать.

 А.Б.: Я читаю прозу! Ремарка. Беру слова оттуда. Рифма приходит сама.

 М.: Из русских прозаиков кого читаете? Ремарк-то всё-таки в переводе.

 А.Б.: Возможно, Некрасов. Классика: Гоголь, Тургенев.

 Чушков: Что из Гоголя-Тургенева запомнилось?

 А.Б.: «Муму». «Шинель»…

Дискуссия заседателей.

Наталья Андрюшина: Как писать, если человек не имеет базу?..

Ирина Бауэр: Невозможно. Прочтите всё – потом забудьте. И пишите свои стихи. Это и есть внутренняя работа.

Денис (доктор): Вы хотите сказать, что стихи автора сколько-нибудь похожи на стихи Пушкина?

Анастасия Елисеева: Да. Если брать структуру стиха.

Ирина Бауэр: И я уловила это… И лермонтовское начало…

Наталья Андрюшина: Всё то, что автор прочтёт, будет оставлять отпечаток на его творчестве. Но надо читать и формировать свою точку зрения.

После совещания заседатели выдвигают коллективное предложение, от которого зависит исход.

Единогласно:  – Прочитайте свои детские стихи.

А.Б.: ВОЛШЕБНЫЙ КАРАНДАШ

Карандаш-карандаш, ты –  учитель строгий наш.

Ты учил нас рисовать, ты учил нас штриховать.

Вот деревья, вот цветы, вот и бабочки, коты.

Вот и звёзды, и луна, и журчащая река.

Всё, что ты нарисовал, превратилось в карнавал.

Вот какой ты, наш волшебный карандаш.

Аплодисменты.

Перед приговором

А.Б.: Критика нужна. Но я к ней никогда не прислушаюсь. Хотя и выслушиваю всё.

Приговор  по  нарастающей (читать меж строк)

 Юлия Грицай: Хочется пожелать больше уверенности в себе. Если человек начинает писать, то единственным самым строгим критиком он должен быть себе сам. Если есть талант, нужно ему следовать.

 Денис: Я благодарен автору. Много свежих образов. Текст существует только вместе с человеком, который его либо пишет, либо читает. Если вам классно писать – пишите. Я уверен, что будут люди, которые с радостью станут вас читать.

 Александр Чушков: Я вспомнил преподавателя по линейной алгебре. Она при объяснении теоремы начала цитировать нам Гумилёва: «Дама чем красивее, тем лукавее». Это я к тому, что математики (настоящие) знают поэтов. Преподаватель по матанализу начала рассказывать нам о диспутах между Маяковским и Хлебниковым, а преподаватель по дифференциальным уравнениям как-то сказал: «Надо быть не только чукчей-писателем, но и чукчей-читателем». Словом, нужно больше читать, чтобы формировать язык.

 Наталья Андрюшина: Читать надо. Невозможно рассуждать о мире, не имея представления о том, как он выглядит. Литература формирует точку зрения, а сейчас вы пишете по трафарету. Но нужно искать своё. Классика бессмертна, но она теряет актуальность. Писать нужно о современном и по-современному. А пока у вас всё слишком просто.

 Анастасия Елисеева: Древние греки считали, что содержание должно соответствовать форме. Здесь чувствуется, что автор – начинающий. Попробуйте не просто писать, а играть со словами. Читать. Возможно, у вас получится тогда что-то.

 Ирина Бауэр: Как бы так поделикатнее… Мне у вас не нравятся штампы. Что же, Александр Сергеевич по ночам стоит за спиной и говорит: «Пиши, как я?» Берёт большую свечку: пудовую, копеечную… А вот детский стишок у вас весёлый. Попробуйте, может, у вас детский стих пойдёт. А потом вернётесь к этим стихам, дайте им отлежаться. И поймёте, что Пушкин пугал вас в этой своей… Ночнушке! Раз мы уже мараем бумагу, то давайте читать. И не останавливаться на Пушкине и Лермонтове.

 Инга: Можешь не писать – не пиши. Нужно автору определиться: если вы пишете для себя – пишите, а если для того, чтобы быть читаемой, то надо писать согласно времени. Старое мы уже отжили.

 М.: Для меня удивительно то, что можно не читать. Если идти от противного: вам нравится Пушкин – откройте Цветаеву. У неё есть свой Пушкин. Может, он у вас с Мариной Ивановной один??? Может, вы скажете: «Цветаева, ты не права». Но есть и другой, более плодотворный вариант: написать свою Цветаеву. За каждой книгой стоит человек. И это чувствуется. Прежде всего – в языке. Когда у вас нет опыта, вы можете его увидеть в книгах; если и такового нет – вы попросту консервируетесь в собственном соку. Так что есть смысл читать – много, жадно.

Если говорить о русской литературе, то: золотым веком ничего не закончилось; с него всё, быть может, только началось. И в этом смысле интересно обратить внимание не только на Пушкина, но и на то, что было после него: серебро, бронза, а потом и вовсе понеслось…

Хотя большой вопрос, о каком Пушкине здесь идёт речь. Он-то не так прост, как считает наш автор. И если это можно назвать простотой, то она дьявольская, как Протей.

Мой совет настойчивый: читать, чтобы узнавать. Пытаться найти среду для обсуждения прочитанного, стремиться идентифицировать себя в языке. Ведь за текстом мы всегда хотим увидеть личность. Словом, хочется следить за внутренней наполняемостью языка.

Последнее слово

 А.Б.: Меня часто не принимали в своё общество. Так что я начала стремиться к старине. А в современном обществе я – отшельник.

Действие второе

 Обстановка такая же. Разве что истеричные женские крики стихли.

 Гость: Здравствуйте. Меня зовут Владислава Пилипенко. Я – студентка второго курса филологического факультета. Меня вдохновляет мир. Что вижу – о том и пишу. Пришла для того, чтобы меня послушали и сказали своё мнение.

 Читает короткие тексты в прозе.

 Вопросы:

Анастасия Елисеева: Ваши тексты являются автобиографическими или в них есть лирический герой?

Владислава Пилипенко (В.П.): Лирический герой.

Наталья Андрюшина: Как определяете свой жанр?

В.П.: Поток. Когда пишешь много, то ловишь себя на мысли, что нет определённого ритма, что ли… Мысли разбегаются.

Денис: Это пережитое в душе?

В.П.: Отчасти.

Александр Чушков: Что мешает осуществить всё то, что описано в рассказе и делает вас счастливой? Ничего такого там нет, разве что новые песни Элвиса…

В.П.: Где же взять волшебную страну?

Александр Чушков: За километр от Донецка выезжаешь – и всё!

Наталья Андрюшина (обращается к первому автору): Вы нашли что-то созвучное себе в этих текстах?

А.Б.: Это более современное написание, чем моё. Впрочем, возможно…

М.: Неожиданный вопрос. Какая тема курсовой работы?

В.П.: «Синонимы в творчестве Чехова». Но Чехов – это всё-таки не мой выбор.

Наталья Андрюшина: Тебе подходит общество, в котором живёшь? Ты – не Печорин?

В.П.: Да. (Смеётся.)

Обсуждение

Юлия Грицай: Хочется услышать рассказ с сюжетом. А так сказать нечего. Хотелось бы более полной картины.

Денис: Мне казалось, что этот поток сознания философичен. Мне хотелось аплодировать. Подкупила правдивость. Тут есть сюжет, но он не является фактическим. Понравилось!

Александр Чушков: Такого творчества сейчас много. Хипстерский мир – ходишь себе в кедах, фотографируешь… Что ж мешает организовать себе прекрасный мир? Я вот периодически устраиваю волшебную страну – выезжаю куда-нибудь. Так я и не понял переживаний современного молодого поколения… Столько возможностей… Сюжеты или есть в человеке, или нет. Хотите писать что-то крупное – учитесь управлять собственными мыслями.

Вика (психолог): Мы с Владой знакомы с детства. Мне нравится её творчество.

Наталья Андрюшина: Сюжетные произведения требуют деталей  и мелких элементов – вот потому я их не люблю… В миниатюрах требуются эпитеты и психологизм… Мне нравятся миниатюры, пусть это пока и не гениально. Короткие истории – хорошее направление эмоций.

Анастасия Елисеева: Ты должна развиваться, мне нравится твой стиль, твой слог. Мысли нужно скомпоновать. Распутываешь образ – складывается целостная картина.

Ирина Бауэр: Очень эмоционально написано, есть разброс. Ощущение разобранности, это как поток, как песок. Хочется, чтобы был образ, цельность.

М.: Мне кажется, что это – автоматическое письмо. Отчасти – письмо ради письма, с явной доминантой дневниковости; явление внутренней жизни, которое хочется зафиксировать. Сталкиваетесь с тем, что запечатлеть переживаемое на бумаге можете лишь отчасти, отсюда и тяга к точечности сюжета. Может, ваши тексты – проза поэта. Чтобы тексты стали завершёнными, что-то должно произойти: и в человеке, и в языке.

Последнее слово

В.П.: Я чувствую неполноту и несовершенство формы, но я хочу, чтобы кто-то понял это вместе со мной. Чтобы я была не одна. Спасибо.

Гробовое молчание. Инга встаёт и начинает тихую, но уверенную декламацию.

Инга: Лермонтов «Чаша жизни»

1

Мы пьем из чаши бытия
С закрытыми очами,
Златые омочив края
Своими же слезами;

2

 Когда же перед смертью с глаз
Завязка упадает,
И всё, что обольщало нас,
С завязкой исчезает;

3

Тогда мы видим, что пуста
Была златая чаша,
Что в ней напиток был — мечта,
И что она — не наша!

Немая сцена.

Падает пыльный занавес.

М.

Владимир Викторович ФЕДОРОВ: лекция о поэзии (20.IV.2011)

Обычно литература и те, кто ее изучает, существуют словно в параллельных мирах – не пересекаясь. Сегодня есть возможность этим мирам пересечься…

Сегодня у нас в гостях легендарный профессор Федоров.  О нем говорят, что он один из самых выдающихся филологов нашего времени, прямой наследник великого Бахтина.  Другие возражают, говоря, что он вообще не ученый, что он ушел куда-то далеко в сторону с научной магистрали. Третьи соглашаются: да, он не ученый, он – гуру…

Сегодня Владимир Викторович попробует нам объяснить, почему опасно быть поэтом…

Читать дальше

Станислав МЕДОВНИКОВ: презентация книги «Нечетные дни» (6.IV.2011)

 

 

Еще недавно о нем можно было бы сказать, что это единственный литературный и театральный критик Донецка. Сейчас появились еще несколько, но они пока что не сравнимы с ним по количеству и регулярности написанного.

Кроме того, он профессиональный филолог – доцент кафедры теории литературы Донецкого национального университета. Филолог своеобычный – не занудный аналитик и схоластик, а парадоксальный, афористичный импровизатор.

А еще он поэт.

И все эти грани его личности и творческого бытия соединились в книге, которую он сегодня представляет…

Читать дальше

Елена ЛАВРЕНТЬЕВА: стихи (2.III.2011)

Она из тех, без кого представление о донецкой поэзии будет неполным. Хотя ничего специфически донецкого в ее стихах как будто и нет…

Читать дальше

Кораблевник, 1992-2019 Creative Commons License
Для связи: ak@korablevnik.org.ru