Posts Tagged ‘Ирина Бауэр’

ХОРОВОДЫ НА СЕРЫХ КОСТЯХ: Сергей Шаталов о технологии творческого бытия (4.XII.2014)

ХОРОВОДЫ

НА СЕРЫХ КОСТЯХ

 

Сергей Шаталов

о технологии творческого бытия

 

4 декабря 2014 года

 

Открытие сезона

 

 

Пролог

 

А.К. Здравствуйте, друзья. Рад сообщить, что наша жизнь, кажется, продолжается. Сегодня у нас открытие, если я правильно подсчитал, 23-го театрального сезона Вольного филологического общества.  «Филологического» не в академическом смысле, а в буквальном: это свободное общение тех, кто любит слово. И «театрального» — не в смысле лицедейства, а в смысле совместного интеллектуально-эмоционального действа.

Мы впервые собираемся в этом помещении, где до недавнего времени располагалась донецкая организация Национального союза писателей Украины. Мы хотим опробовать это место, проверить, как нам здесь будет думаться. Судя по тому, что многие, как оказалось, не знают дорогу сюда, оно порядком запустевшее. Надеюсь, своим присутствием мы его хоть немного оживим.

А еще раньше, в советское время, здесь проводились заседания областного литературного объединения. Несмотря на официальное руководство и неофициальное наблюдение, там бывали и по-настоящему значимые для донецкой литературы авторы: Наталья Хаткина, Петр Свенцицкий, Владимир Авцен, Светлана Куралех, Петр Адамовский…

Бывали случаи литературного хулиганства. Помню, на одном заседании было предложено всем почитать по одному стихотворению, и когда очередь дошла до молодого человека, сидевшего вон в том углу, он стал читать запрещенного тогда и мало кому известного Гумилева:

 

Созидающий башню сорвется,

Будет страшен стремительный лет,

И на дне мирового колодца

Он безумье свое проклянет…

 

Но наиболее скандальным было выступление Сергея Зубарева.  Он вышел на сцену и стал читать стихи Кривулина, указывая пальцем на руководителей лито: «Вы – крысы с красными глазами!..»

Я недолго думал, когда выбирал, кого пригласить на первое наше собрание в таком историческом месте и в такое историческое время. Я пригласил человека, который просто взорвал донецкую литературу – прекратил ее довольное, дремотное состояние. Он не показывал фиги в кармане и не устраивал скандалы. Он просто стал существовать так, как будто Донецк – никакая не провинция, а некий не только исторический и культурный, но какой-то еще проявленный космический центр.

Он образовал театр, в котором экспериментировал с пространством, временем, с первичными представлениями об искусстве. Он стал издавать стильный современный журнал «Многоточие», который сразу же попал в шорт-лист премии «Малый букер», выдерживая конкуренцию с лучшими журналами того времени. Сейчас он издает альманах «Четыре сантиметра Луны», который тоже открыт всему миру и впускает весь мир в себя.

Мне подумалось, что нам должно быть небезынтересно узнать, как ему, человеку с Луны, видится наша донецкая словесность.

 

 

Акт I.

Шаталов нон-стоп

 

С.Ш. Дело не в этом… Почему-то меня представляют авангардистом. Странный термин. По большому счету, и Пушкин авангардист – для своего времени… Мне кажется, дело в другом. Все эти вечные законы искусства не держат проверку временем. Если мы сейчас попробуем оценить Ренессанс с сегодняшних позиций, то окажется, что это, по сути, китч. Все эти «вечные» законы имеют одну общую особенность: они не выдерживают вечного напряжения.

Я бы, конечно, хотел всех вспомнить, пройтись по памяти… А потом подумал: а зачем?..

Вроде бы ясно, почему создавались в советское время литературные объединения. С одной стороны, нужно, чтобы молодежь где-то собиралась. С другой стороны, так было удобно контролировать: чем они дышат, чем живут. Молодые ребята, конец 70-х, совсем недавно был 68-й, когда прозвучала знаменитая фраза: «Будьте реалистами – требуйте невозможного!» Малыш всегда требует невозможного. Чего-то большего.

Помимо всей этой идеологии в работе литобъединения был еще один момент: птичка. «Мы провели для молодежи то-то, то-то и то-то. Смотрите, сколько мы проводим всего!» Но как? Совершенно бессердечно! Совершенно неинтеллектуально! Совершенно незагораемо! Люди пришли, люди ушли – и больше никогда не вернулись. А если вернулись, то не во имя того, что здесь происходило, а во имя тех людей, которые здесь собирались. И это, наверное, было главное. «Петя придет? Хаткина будет? Ну, тогда и я приду». Приходили не потому, что здесь что-то будет, а потому, что эти мероприятия имели продолжение: люди потом разбегались по квартирам, на так называемые «квартирники»… Мне кажется, механизм гибели всех систем заключается, наверное, в этой «птичке». Всех абсолютно систем.

Вот знаменитая легенда про Каина и Авеля. Из-за чего Каин убил Авеля? Каин – старший брат, он занимается земледелием, выращивает злаки. И в один прекрасный день, когда нужно принести дар Богу, он его и приносит. Ну, так положено. Собрал какую-то часть своего урожая и принес в дар. А Авель занимался скотоводством, он выращивал овец. В общем-то, грязная работа – возиться в нечистотах, стричь, резать… Но он знает, что есть такой день, когда нужно принести дар Богу, и он выращивает эту овечку, он ее выбирает, лелеет. И вот, два дара: дар Каина и дар Авеля. Каин – поставил «птичку». И не взял Бог его дар. А овцу – взял. И дело не в том, что это овца, а не злак, — это же духовное небо, здесь важна не вещь, а отношение.  Как отнесся Каин к своему дару и как Авель.

И вот все системы, которые существовали и существуют, доводятся до этой «птички». Положено провести партийное собрание. Положено в воскресенье ходить в церковь. Православная же страна Россия, стало быть: в воскресенье – положено – ходить – в церковь. А Иван Федорович подумал: «А вот не схожу». Богатый человек, все у него есть. Елку привозят из лесу ему на Рождество. Не ходит он в лес наряжать елку – зачем? Ему ее привозят домой. «Не схожу в церковь». Не сходил. Проснулся он в понедельник, подумал: «А что мне за это будет?» А ничего нет! Наказания-то нет. «Ха! Так я и в следующее воскресенье не пойду». А там еще какой-нибудь Иван Никифорович: «Иван Федорович не ходит, а чего я пойду?» И в этом «я не пойду» кроется крах системы.

Я помню, как у нас в школе принимали в пионеры, в комсомол. Лучших отбирали. Это было что-то такое волнительное: комиссию проходили, на вопросы отвечали. А потом оказалось, что все эти высокие моменты вообще не работают – ни в сердце, ни в душе их не было. Все эти символы – «комсомол», «коммунизм» — существовали только для твоего личного движения по лестнице иерархической, для твоего роста административного.

В 8-м классе я даже стал антисоветчиком.  Нет, я не слушал «Голос Америки». Мой отчим слушал – там у него что-то тарахтело, звенело, а я не слушал. Но как-то учительница отпустила нас по домам слушать открытие двадцать какого-то съезда. Я пришел домой, добросовестно включил телевизор и стал слушать речь Леонида Ильича Брежнева. И когда она спросила на следующий день: «Ну как?» — в надежде, что мы ж впечатлены, я говорю: «Да он говорить не умеет». Она: «Как ты можешь, Сережа! Он контужен был, под Новороссийском, он там в таких сражениях жутких участвовал, а ты такое говоришь!»  Вы, говорит нам, вообще ничего не поняли. Там такие идеи, такой космос!.. В общем, мы еще не доросли до этого. Вот и весь антисоветизм. Весь! Когда неестественные вещи встречаются с живой структурой (а молодость – это всегда что-то живое), оно всегда вызывает неприятие.

И вот все эти организации в большинстве своем такие же. Хорошее дело – союз писателей?  Конечно, хорошее. Взаимопомощь. Взаиморазвитие. Саморазвитие (в этом коллективе). Но ничего этого не происходит, когда оно ставится на службу государству, и не на его энергетической сущности, а на какой-то «птичке»… А у нас знаете, сколько всяких организаций? Огромное количество. А страна пропадает, страна гибнет. И никто не может понять до сих пор (там-то понимают – в Китае, в Германии…): нужно вырабатывать гуманитарную стратегию государства. Вот что удержит всех и всё в едином состоянии творящем. Творящем – потому как мы по образу и подобию Творца созданы.

На наших квартирниках мы и пытались вернуть состояние творчества (в нашем понимании, конечно). Потому что именно образ твоей жизни, молитвенность твоей жизни создает это состояние.

Сейчас я попытаюсь на опыте своего спектакля и с помощью вашей фантазии ввести вас в такое состояние. Погрузить в театр. Не в тот, психологический, «по Станиславскому», который вы видите и знаете, а в творческую живую структуру (как я ее понимаю).

Вот двенадцать олимпийских богов – кто из них главный? Скажете, Зевс? Нет, не Зевс.  Они все главные, это как организм человеческий. Что важнее – сердце или печень, или кровь, которая между ними пульсирует? Любое явление, которое мы отнимаем у себя, прекращает нас – ставит на нас крест. Прекращает нас как живое существо.

Как-то Евгений Всеволодович Головин мне сказал, когда мы были с ним на спектакле «Гамлет»: «Я вижу, Сережа, вам нравится этот Гамлет. А кто он на самом деле, этот артист, играющий Гамлета? Может, он собой ничего не представляет. Может, он полный ноль, а он вам нравится…»  Я с ним спорил, говорил об энергетическом потоке, который идет от актера. Одно дело ужимки и имитация чего-то, и совершенно другое дело, когда человек в этом состоянии живет и от него исходит энергетика, как от святого.

Святой – он же работает в своей келье. И не только вызывая энергетический удар на себя, но и тем, что передает нам эти импульсы, токи космической энергии (назовем это так), и они становятся для нас как кислород, исходящий от деревьев. Нам необходима эта энергия – ее можно назвать божественной, космической, какой угодно, — благодаря ей мы существуем. В этом заключается подвиг святого.

Итак, спектакль. Назывался он «Хроника падающей капли». В центре этого представления – Кастанеда: «Дорога в Икстлан». Мы развесили по всем вузам города объявления: в такой-то день, в такое-то время на филологическом факультете в актовом зале будет просмотр актеров для такой-то работы. Если кто читал Кастанеду, тот помнит, что там два действующих лица и оба мужского пола. Но пришли все, и, как всегда, девушек пришло больше. Человек 200. И все они были замечательные люди – все буквально. Потому что они все хотели внести в мир что-то светлое, большое, донести что-то сокровенное, которое невозможно просто так передать. С некоторыми можно было работать. Но они уже пришли – кто? Они кем-то уже пришли. Они уже пришли в состоянии: я – Дон Хуан, а я – Гамлет… Не важно, где я Гамлет, — везде. Комедию мне предлагают – все равно я Гамлет в этой комедии. Есть такие люди, которые вырабатывают в себе некую маску и в этой маске путешествуют. Как КВНщики. И когда просмотр закончился, я сказал своей группе (с которой мы уже сделали несколько спектаклей в университете): «Наверное, нам никто из них не нужен». Естественно, возник вопрос: «Так что, мы спектакль не делаем?» — «Делаем».

И я им объясняю: «Ребята, вот меня – никто не кусает. Вообще никто – ни комары, ни пчелы, ни собаки».  Однажды я провел эксперимент.  Моей жене, когда умер дедушка, досталось пчелиное хозяйство. Она начиталась специальной литературы, вошла в эту тему и попросила ей помочь. Ну, держать соты. И вот я стою, с голым торсом, босой. Видя такую картину, моя теща подошла и сказала: «Сережа, я тебя прошу, оденься». Потому что пчелы от запаха тела могут вырваться из улья, и этот рой будет носиться по деревне, и бог его знает, как его поймать потом. На всякий случай она закрыла дверь, потому что ульем мог стать и дом. Такой большой улей, где будут много пчел жить. Им же все равно, большой улей или малый, они его обживут – главное, чтобы сверху не капало… Ну, эксперимент есть эксперимент – держу эти соты. Моя жена облачилась во всю защиту: перчатки, сетка… Две пчелы умудрились ее ужалить. Даже как-то нечестно – укус пчелы ведь обладает медицинскими свойствами… А меня – ни одна не ужалила. И комары тоже не трогают. И собаки, с которыми у меня сложные отношения. Один мой товарищ так сказал: «Сергей, знаешь, дело вот в чем: вибрации твоего организма таковы, что тебя все принимают за своего».

И вот я говорю своим ребятам: «Найдите мне такого – своего». Нашли. Яшу. Он занимался восточными какими-то вещами, учительствовал. Рассказывали, что он мог перемещаться из комнаты в комнату с помощью левитации. Но сам я этого не видел…

 

А.К. (вставая). Вообще-то я людям обещал, что будет рассказ о донецкой литературе… (Смех).

 

С.Ш. Я об этом и рассказываю. Имена и фамилии ни о чем не говорят. А я хочу технологию рассказать. Технологию погружения. Вот я расскажу, и вы поймете, о чем.

Второй человек был научный сотрудник ботанического сада. Энергетика его была такова, что когда он занимался выращиванием саженцев, он вторгался в их сущность и перекодировал. Об этом он сначала не знал, но потом обратили внимание, что результаты его работы всегда не соответствовали тому, чего от него ждали. Сейчас он работает где-то в Москве, в каком-то ботаническом саду.

И вот – два таких человека. Вышли на сцену. Это уже интересно. Они просто ходили. Я их просил говорить такие простые вещи, как «Здравствуйте», «До свидания», «Я тебя люблю», «Я тебя не люблю» — и уже было интересно.

А второй момент случился так. Я был в Москве, у своего товарища. Они с женой прожили уже 13 лет, а детей не было. А в такой ситуации что тебе посоветуют, то и делаешь. И вот ей предложили поучаствовать в неком хороводе – под Москвой, где-то в Серпухово, в деревне.  Единственное, о чем ее попросили: чтобы она, если ей захочется плакать, плакала, а если захочется смеяться – то смеялась бы. Чтобы не сдерживала себя.

Собрались. Зажгли огонь. Хоровод пошел, как по солнцу, с песнями, с прибаутками. Потом пошли по избам – разыгрывается такая театрализованная внезапность: из каждого дома берут по человеку либо вообще всю семью, в зависимости от того, как они реагируют. И финал: в догорающий костер бросают сушеный зверобой – и возникает красный дым, удивительный запах, и все что-то вспоминают, какие-то веселые нелепости, и представляется нечто такое, что только здесь может случиться. Все хохочут, веселятся в этом дыму. Потом бросают бересту – черный дым, потрясающий запах… Потом бросается белая хвоя – белый дым, а запах – космический!..

И вот, когда мы все это прожили, остались вопросы. Как работает эта система? Как девушка, которая 13 лет не могла стать мамой, становится ею, почему? Я потом случайно прочитал, в каком-то травнике, что зверобой способствует деторождению. Но там не написано, что дым. А как у нее это сработало?

А вот смотрите: когда мы пьем морковный сок, то усваивается той полезности, которая в нем находится, где-то 30-20%. Но если вы добавляете туда жир, то усваивается почти 100%. Аналогичная ситуация и с этими дымами. Казалось бы, возьми и сделай себе ингаляцию, надышись – усваивается 20-15%. Но когда ты в эмоциональном состоянии, в сопереживании всего происходящего, оно срабатывает, как этот жир.

Конечно, в своем спектакле мы не делали костер, потому что это все происходило в ДК Ленина, на сцене.  Конечно, и дым был не такой – дым был театральный. Но запах был реальный – цветы мы взяли в профилактории. Еще у нас была пластическая группа из театра оперы и балета (я тогда с ними дружил). И все это – пластика, энергетика, ароматы, цвет – приводилось в движение. А еще там, в ДК, была удивительная система подвалов, и мы там сделали комнату страха. Там, кроме цвета, запаха, звука, которые шли вместе с идущими, был еще внезапный топор… И когда зрители выходили, мы раздавали им кулечки с их седыми волосами. Конечно, это были не их волосы, но кто-то все же подходил к зеркалу и смотрел: где?  Бывалые театралы, которые видели много чего московского, и не только московского, спрашивали потом: «Сергей, а что это вообще было?»

Вот я хотел бы, чтобы литература и литературные клубы не просто называли какие-то имена и не просто создавали какие-то тексты, а пытались погрузить в такое художественное состояние.  Литература – как здравница.  Ты пришел не к психологу на прием и свое плохое настроение поменял на хорошее, а ты – излечился. Так было всегда, на протяжении всей истории человечества.

Вот, собственно говоря, для чего я все это рассказывал. Я хотел объяснить, что мы с Сергеем Зубаревым пытались материализовать, уходя из этого объединения, выходя на улицу, идя на квартиры…

 

Акт II.

Имена, письмена и то,

что больше жизни и смерти

 

А.К. Выступая в своем излюбленном жанре «Шаталов нон-стоп», выступающий сказал, что имена и фамилии ничего не значат. Но поскольку литература маркирована именами, то хотелось бы их знать, хотя бы некоторые, основные.  Скажем, кого из донецких авторов можно порекомендовать своему московскому другу, чтобы он убедился, что донецкая литература существует? Кто сейчас представляет донецкую литературу?

 

С.Ш. Конечно, Володя Рафеенко.  Олег Завязкин. Дело даже не в том, что они стали победителями «Русской премии (в разных номинациях: Олег – поэзия, Володя – крупная проза). Мне сложно об этих людях говорить, потому что было время в нашей с ними жизни, когда мы практически каждый день находились в интенсивном… жизнеобмене…

Конечно, Алексей Парщиков. Посмотрите на названия его стихов: «Жужелка», «Угольная элегия», «Славяногорск», «Красный Лиман»… Это его поэтическое освоение этих территорий. Мне довелось несколько раз с ним видеться: первый раз – когда провожали в последний путь Сережу Зубарева, и дважды – в Москве. Это наш донецкий Маларме.

Сережа Зубарев… Удивительный человек. Я с ним познакомился на излете его бытия. Он не выдержал, не смог себя уберечь. Сгорел.

Любое произведение – это всегда доказательство пространству о нашем родстве со звездами. Это – прежде всего. Существо, погруженное в житейский идиотизм, бытийно несостоятельно. Человек может состояться только через культуру, в каком-то крайнем порыве, в полете. Ты себя выбираешь как жертву. Впрочем, это я говорю задним числом – никто себя как жертву не выбирает. Кому сказать, что вот ты будешь жертвой на протяжении всей жизни? Да нет, я не согласен! Но это случилось. Это внутренний камертон аукнулся со звездным камертоном. Это он из тебя сотворил жертву, и как теперь выдержать это, бесстрашно пропуская через себя высокую энергию… Это практически невозможная жизнь.

Как определяется святой? Уже после смерти, по цвету костей. Желтые кости – не получился из тебя святой. Все вроде ты делал правильно, все ты делал честно – но не получилось. А вот серые кости – значит, божий огонь прожег тебя всего, прострелил через тебя, вызвал этот благодатный огонь, и его благодать передалась всем людям и принесла пользу. Точно так же и поэт.

Вот я прихожу к Сереже Зубареву… А перед этим, словно это какая-то тайна, он мне сказал шепотом, на ухо: «Приходи, я буду один…» Наверное, потому, что один он не бывал – всегда кто-то приходил.

И вот я прихожу. Стучусь. Никто не открывает. Но он же меня пригласил? Стучусь. Слышу – кто-то там живет, за дверью, но дверь не открывает. Может, он кайфует оттого, что кто-то стучится, когда никто не должен стучаться? А может, он еще не осознал, что это я пришел?..

Вдруг открывает. С бокалом вина.

 

Невыразимая печаль

Открыла два огромных глаза,

Цветочная проснулась ваза

И выплеснула свой хрусталь.

 

Вся комната напоена

Истомой – сладкое лекарство!

Такое маленькое царство

Так много поглотило сна.

 

Немного красного вина,

Немного солнечного мая –

И, тоненький бисквит ломая,

Тончайших пальцев белизна.

 

И говорит: «Че ты там стоишь-то?» Я ему: «Ты же читаешь!» Он: «Ну, заходи». Захожу. Пустая комната. Он убрал все, даже стол. Разложил на полу книги – любимые свои стихи, и к каждому стихотворению поставил рюмочку, стаканчик, чашечку, вазочку. Подходит, читает стихотворение – «Хорошо!» — и пьет с этим автором, и вот так по кругу… А вот его стихотворение:

 

Среди обезглавленных манекенов,

белых стен и холодных зеркал

ты – единственная,

у кого теплые руки,

взволнованные губы,

влажные глаза

и совсем нет вечернего платья…

 

Сергей Зубарев – это был театр, в его уличном варианте, соединенный с природой, с природными вибрациями, некая медитация на тему всего, что я вижу и с чем не хочу расстаться, но я с этим расстаюсь…

А вот Наташа Хаткина. Удивительное явление в нашем миру донецком. Она не была так задействована в московском тусовочном мире, как Парщиков, но она была для нас носителем того всего, что происходило там. Она была как протуберанец – отрываясь от солнца, врывалась в нашу жизнь. Я очень люблю монолог из ее стихотворной пьесы, которую она потеряла…

 

Последний знаменосец войск

любви — нет счета посрамленным

поруганным ее знаменам.

Вот — желтый, как церковный воск —

до ручки довели, больной! —

стою на бывшем поле бранном.

В полотнище испачканном и драном

играет ветер надо мной.

 

Кто скажет мне — какого цвета шелк?

Я позабыл — какое имя нити

обвисшие скрепляли. Извините,

я все забыл. Мне только б не умолк

в груди моей чудесных чувств сверчок,

пускай молчит в ответ душа чужая.

Я дождик. Что до сбора урожая,

то я устал — и боле ни при чем.

 

Кто был наш враг? Кто вызвал нас на бой?

С кем я стоял спина к спине у мачты?

По вздохам — девочка,

по синтаксису — мальчик,

кто сам я? Одичалая любовь

не помнит. Ладно, не жалей.

Я под рубашкой спрячу знамя —

так безопасней: можно слиться с вами.

И так, наверное, теплей.

 

Я пел любовь. И по сей день пою.

Но где музыка полковая в трубах?

Один остался я среди безлюбых,

не победил и не погиб в бою.

Не сеятель я больше и не жнец,

и не строитель оборонных башен.

Один остался я, и вид мой страшен.

Последний знаменосец — не боец.

 

Эти люди были очень близки между собой. Не просто «здравствуй – до свидания», «как дела – что прочитал». Мы бывали в домах друг у друга, мы какое-то время в этих домах жили. Мы ездили куда-нибудь вместе. Даже не договариваясь – случайно оказывались в одном поезде, в одном вагоне… Это был круг семьи

 

А.К. Что же их объединяет? И вообще всех донецких авторов?  Есть ли какие-нибудь общие особенности донецкой литературы?

 

С.Ш.  Степь. Человек в степи. В общем-то, он беззащитен. Нет гор, нет леса. Когда степной человек сталкивается с какой-то опасностью, у него нет никакой защиты, кроме собственной персоны. И тогда включаются внутренние энергетические потоки, которые позволяли (были такие случаи) при встрече с врагами обращать их в бегство. Вроде ничего не предпринимали, и вооружены одинаковы, но почему-то происходила деморализация врага.

Второе – подземелья, в которых добывается уголь. Человек идет на работу, и неизвестно, вернется он или нет. Смерть не где-то там, за горизонтом, а она рядом. Смерть как сестра, вот она. И эта ежедневная медитация на тему смерти приводит к тому, что отношение к ней меняется.

Мне говорили: так у вас же мало шахтеров. Это не важно, сколько их. Каждый из них – носитель этой ментальности. Он – как озон, возникающий при разрыве молнии, при встрече со смертью и жизнью. Он заражает нас всех – мы все заражены этим, мы все в этом состоянии находимся. И поэтому через каждого из нас идет эта трансляция неизбежности и «бежности», смерти и жизни, потому что все мы, живущие на этой территории, постоянно находимся на этой границе – в этом рассоле энергетическом.

Откройте того же Парщикова: «В подземелье златом, где позируют снам мертвецы, предвещая погибель, боясь разминуться при встрече…» — и вы ощутите этот аромат… Аромат того, что больше, чем жизнь и смерть. Вы спросите: а что может быть больше жизни и смерти? Давайте каждый себе сам ответит на этот вопрос.

 

А. Чушков. Я б другое спросил: чувствует ли автор свою ответственность за происходящее?

 

С.Ш. Ребята, все, что с нами происходит, это результат нашего образования. Это уровень нашей культуры. Бессердечной культуры. Бессердечного образования. И бессердечных людей, которые нами управляют. Вот всё, что я могу сказать.

 

О. Миннуллин. Прочитайте что-нибудь свое.

 

С.Ш. Для меня очень важен момент гибели реальности. Взрыв, который случился вследствие каких-то моих поступков или в результате какого-то соединения, или я просто попал в какую-то точку, где соединилось солнце, я, еще кто-то, еще что-то… И для меня степень повреждения реальности очень важна. Чем ее меньше, тем интереснее. Лично для меня. И потом, когда я начинаю инвентаризацию гибели, то получается как бы сложно – много разных технологий приходится применить, чтобы выразить состояние взрыва…

 

Просто так,

словно я тебя встретил случайно,

словно дождь нас смывал с мостовой

просто так,

мимоходом.

Словно с якоря снялся корабль,

на котором тебя я умчал бы,

конечно…

 

Это будет, наверное, в среду,

в полчетвёртого у магазина,

где продают дирижабли и средства от пустоты.

Ты шепнёшь мне:

– Да? А куда?

Я спрошу тогда:

– Что же нужно тебе?

Ради бога, скажи мне, что нужно?

– Ах, не знаю, – ответишь ты мне, –

может быть, то, что ты обронил

просто так,

мимоходом…

 

Задыхаясь от страха,

что встречу тебя

в этой летней ночи,

в утомительно теплой воде,

где непристойная луна стоит за окном, словно

труп,

словно страшная правда

о нас,

словно берег,

чье имя забыто.

 

Когда кофе мелю,

когда надеваю плащ,

постоянно шепчу,

постоянно держу в голове это твоё:

– А куда?..

 

А почём я знаю куда?!

 

Есть ли место такое, где бы я был близок тебе,

как дерево дереву,

где бы я перелился в тебя без остатка

и стал бы, как вода – водой?

 

Просто так.

Словно случайно.

Словно в дождь.

(Аплодисменты.)

 

 

Акт III.

Огонек в степи

 

А.К. А теперь, если вы получили какие-то впечатления, если у вас возникли какие-то мысли и соображения по поводу услышанного, пожалуйста, не скрывайте их.

 

Александр Чушков. Очень понравилось. Вроде ничего конкретного (смех), но мысли высказаны очень положительные. И про партсобрания, и про «галочку». Чем отличался «Кораблевник»? Это было что-то живое, там творилась какая-то мистерия. И был «Союз писателей», который непонятно чем занимался. А теперь, когда мы пришли сюда, нам надо не утратить живое и обрести что-то конструктивное. Творческие личности склонны к творческому бардаку. А у бюрократии есть механизмы, которые могут производить конструктив, но нет живого, которое бы побуждало к созиданию. Вот если бы соединить живое и механическое, творческое и бюрократическое, то, возможно, из всей той руды, которую вы, Сан Саныч, собирали все эти годы, мы выплавим новую донецкую идентичность.

 

Иван Ревяков. А ты не боишься получить вдохновенного бюрократа? (Смех.)

 

А.Ч. Надо пройти между Сциллой и Харибдой. Одиссей смог пройти, значит и мы должны.

 

Светлана Белоконь. Мне кажется, это замечательная идея – объединить формат и неформат. Тогда союз писателей будет действительно Союзом Писателей.

 

Иван Ревяков. Я опоздал, но, много лет зная Сергея Анатольевича, не сомневаюсь, что его спектакль был, как всегда, великолепен.

 

Ирина Бауэр. К Сергею я отношусь трепетно. С большим уважением и, я бы сказала, с творческой любовью. Я считаю, что это знаковая фигура.

 

Валентина Тарасенко. Лучшего возобновления «Кораблевника» я не могла представить. Это была целая феерия, театр…

 

Ксения Першина. Я очень рада, что возобновились наши встречи. Когда я сообщала об этом всем, включая наших «эмигрантов», люди настолько тепло реагировали, словно их это согрело – словно для них зажегся огонек…

Лекция замечательна, несмотря на то, что она регламентирована ничем, ни сюжетом, ни тематикой…

 

С.Ш. Это умышленно!

 

А.К. Было бы странно, если бы было иначе.

 

К.П.  Какие мысли возникли… Во-первых, я тоже отреагировала на блог о гуманитарной стратегии государства. Задумалась над этим (но не впервые, конечно). Донецкая литература всегда была встроена в литературный процесс, отражала все его черты, свойственные тому или иному времени (в 50-е, 60-е и т.д.).  Но, кроме того, она также отражала вековое, еще со времен, наверное, Державина и Пушкина, умонастроение русской интеллигенции: «Всё не так, ребята…» Так или иначе, это выражается подспудно, и не только в гражданской лирике, определяя особенность нашей культуры.  И нужно осознать, что самыми лучшими творческими порывами мы разрушали и постоянно этим занимались. Это похоже на инстинкт самоистребления. И обвинить человека нельзя в этом – он действует искренне, особенно если это творческий человек. Но сейчас, мне кажется, уникальный исторический момент, когда мы можем своим творчеством, именно сейчас, найти те пути, где мы будем строить, созидать. Мне кажется, это вызов времени.

Сейчас я немного отвлекусь, но это в продолжение высказанной мысли. Когда я слушаю людей из Донбасса (не когда они в быту общаются, а когда им нужно какой-то связный текст высказать), то почти всегда проявляется, на всех уровнях, какое-то особое донецкое косноязычие. Меня это всегда расстраивало, жутко. Ну почему так? Ну что это? Но постепенно возникло понимание, что, возможно, это лакуны, это незастроенность нашего языкового пространства, которое притягивает новое слово. Там, где застроено, нового не построишь. Такое ощущение, что наша языковая культура требует слова, и как-то это оправдалось исторически сейчас. Я вижу, что мы сейчас в авангарде перемен, и думаю, что это относится и к литературному процессу. Может, поэтому донецкий журнал называется «Дикое поле». Дикое поле – это вечная колыбель. А теперь мы стали колыбелью во всех смыслах – и революции, и всего остального. И я верю, что мы можем сказать это слово.

Мы сейчас говорили о донецких поэтах, которые потом встроились в общую систему – стали московскими поэтами, как Парщиков, например.  Мы можем знать, что он здесь жил, учился, мы можем определить, что он из Донецка, по тому, что мы встречаем в его стихах уголь, жужелку… но это московский поэт. Это я к чему веду: мне кажется, перед донецкой литературой не стоит задача родить каких-то особенно одаренных поэтов, которые бы встроились в основной поток литературного течения. Мне кажется, что мы могли бы существовать, например, как сибирский панк, который не встроен в общий поток. Это отдельное явление – как параллельная реальность. Я думаю, что у нас есть все предпосылки, чтобы стать такой параллельной реальностью.

 

Олег Миннуллин. Я хочу подхватить две мысли Ксении.

Первая – это по поводу огонька, который зажегся. Действительно, многие хотели приехать, но по разным причинам не смогли. Это действительно маяк, который ведет, и хорошо, что мы его зажгли в очередной раз. Это вселяет веру в творческие силы.

Вторая – что мы собрались в Союзе писателей. Честно говоря, мои физические ощущения не очень хорошие… (смех). Но, с другой стороны, я смотрю на обстановку: хоть стулья и стоят рядами, но книжки сложены в кучу (смех), и на стене висит тремпель… (смех, шум). Слом формата присутствует.

Прошлый сезон мы заканчивали скандальным выступлением киевской поэтессы. Новый сезон начался иначе. Сегодня совсем другая атмосфера – домашняя, благожелательная… но какая-то ретроспективная, мемуарная… Мы вспоминаем, поколение постарше подводит итоги. Может, это уже начало сбора плодов…  Не знаю, у меня от этого места мороз по коже… (смех). Ощущение бронзовения…

Еще я хочу назвать имена, которые должны звучать на встрече, посвященной донецкой литературе: это Вячеслав Верховский, наш живой классик, и Дмитрий Трибушный, у которого есть замечательные стихи – на злобу дня, но не однодневные.

И в завершение я хочу прочитать стихотворение Петра Свенцицкого:

 

Куди не підеш – все зима,

Куди не вийдеш – вітер, вітер.

Майбутнього, мабуть, нема,

І за минулим – не жаліти.

Якщо і жив – то жив дарма,

Якщо не жив – не треба жити.

Куди не вийдеш – все зима,

Куди не підеш – вітер, вітер…

 

(Аплодисменты).

 

Алексей Куралех. Я опоздал, причем сильно опоздал, но мне захотелось, хотя бы ненадолго, заглянуть на огонек… Я зашел и не пожалел.

Не так давно в интернете, среди прочих материалов, я встретил описание нашего края одной из наших писательниц, от которого у меня до сих пор как-то неуютно на душе. А сегодня я послушал, как о нашей земле говорил Сережа. Он ничего такого особого не сказал – сказал про степь, про шахты, про шахтеров, которые спускаются под землю, но я почувствовал за этим любовь, добро и какое-то светлое отношение к людям, которые нас окружают. Я внутренне этому порадовался, и мне бы хотелось, чтобы и на наших посиделках, и в творчестве было ощущение тепла, любви и добра, несмотря на окружающую обстановку. Без этого, мне кажется, ни творчество, ни жизнь не могут дальше существовать.

 

Алена (психолог). Мне было очень интересно услышать про ваш театр, представляющий возвращение к своему первоначальному значению – прохождению людей к катарсису через свои эмоции. Изначально театр ведь и существовал как способ решать свои проблемы. И было бы хорошо вернуться именно к такому пониманию театра.

 

Василий Толстоус. Я впервые у вас. Перед тем, как идти сюда, я позвонил И.М. Черниченко, спросил, стоит ли идти. Она ответила: конечно, стоит; увидишь большого человека с большим IQ, и он тебя не разочарует.

Недавно я был на литературном представлении Андрея Грязова, получил тоже сильное впечатление. Но там была подготовленная композиция, а здесь я видел чистую импровизацию – это большого стоит.

Я принадлежу к несколько другому кругу, но наш круг соприкасается с вашим – четырьмя человеками: это Авцен, Верховский, Морозова и Буратынская. Переписываюсь с Лаврентьевой.

Спасибо, было здорово.

 

А.К. Спасибо, что вы пришли и назвали эти имена…

 

Здесь нужна ремарка, которая бы поясняла, что рассказ о магическом театре происходит в таком же или подобном театре.  Может, не все знают, что называемые имена и понятия имеют свойство невидимо материализоваться. Упомянутые два круга, разделенные во времени, но совпавшие в пространстве, незримо проявили двоящуюся бытийную экспозицию:

- там, где сорок лет назад сидел Владимир Авцен, сейчас сидит его сын – Алексей Куралех;

- рядом с ним, на месте Петра Свенцицкого, расположился Олег Миннуллин, который по необъяснимой, но теперь, кажется, уже понятной причине, ощутимой до мороза на спине, вдруг пожелал озвучить стихи того, чье место он занял;

- у сцены, где когда-то паясничал единожды попавший в тот круг Сергей Зубарев, сейчас актерствует его приятель и продолжатель Сергей Шаталов;

- а на месте руководительницы лито Елены Фоминичны Лаврентьевой – тот, кто когда-то сидел вон в том углу…

Нет сомнения, что и другие пришедшие тоже с кем-то совпали, и не только пространственно, но и сущностно, подпитавшись чьей-то энергией, озарившись чьей-то мыслью.

Два круга замкнулись на некоторое время в двойной хоровод, и время, уклонившись, потекло по кругу…

 

А.К.  «Времена не выбирают – в них живут и умирают». Нам досталось – такое. Не самое худшее. Как мы им распорядимся – зависит от нас самих. Надо просто делать свои дела.

 

ДОНЕЦКАЯ СЛОВЕСНОСТЬ: ИСПЫТАНИЕ ОГНЕМ

Политики снова принуждают к ответу: «С кем вы, мастера культуры?»  Для чего так ставится вопрос, понять несложно. Это древний и проверенный принцип правления: чтобы властвовать, нужно разделять. Но как же быть мастерам, когда пытаются разделить и разделать их цеховое братство?  Ответ очевиден, и он тоже древний и верный: не отвлекаясь на подобные провокации, продолжать делать свое дело.

Времена меняются, но не настолько, чтобы изменилась их суть и природа: есть «шум времени», и есть его беззвучная «музыка».  Ответственность художника возрастает в шумные времена, когда легче обмануться или соблазниться, когда крики толпы, речи правителей или резоны экспертов могут заглушить смысл происходящего – голос истории и логос бытия.

Как и прежде, время испытывает художника. Как и прежде, надо побеждать время. А для этого пытаться услышать сквозь информационный шум нечто более реальное, несомненное, истинное. И просто передать услышанное как можно точнее: в словах, звуках, красках – кто как умеет. Не беспокоясь, сколько это будет стоить или чем придется расплачиваться.

Это нелегкое испытание. Когда рвутся снаряды, они всегда попадают в сердце. Линия фронта проходит не только по земле. Полюбить врага, который смотрит на тебя в прицел, очень трудно. Но на то и испытания, чтобы их преодолевать, становясь сильнее и мудрее.

Донецкая литература, которая едва успела заявить миру о своем существовании, рискует рассеяться и распасться. Кто-то уехал, кто-то умолк, кто-то поддался наваждению. Чужая позиция воспринимается как чуждая и враждебная, даже если она честна и принципиальна.  Друзья становятся бывшими, связи обрываются, литература превращается в политику.

Лет двадцать назад донецкая литература так же испытывалась на прочность. Тогда ее отрывали от России, теперь – от Украины. Разрывы кровоточат, но жизнь продолжается, и значит, нужно продолжать что-то делать: строить, лечить, учить, а главное, понимать, что с нами происходит.

Донецкая литература продолжается. Разрозненная и разная, но все так же связанная общей судьбой. Время войны, время выбора, время испытаний и потрясений преодолевается, обращаясь в тексты. Когда-нибудь мы перечитаем их, если останемся живы, и, может быть, поймем, что это было.

А.К.

=============================

Владимир СКОБЦОВ

 

ПАМЯТИ ВСЕХ

 

Русь прекрасная,

Русь крещёная,

Зона красная,

Зона чёрная.

 

Ты яви, Господь,

Мудрость ясную,

Ты прости, Господь,

Душу красную.

 

Душу красную,

Жизнь напрасную,

Душу праздную,

Совесть грязную.

 

Приюти её,

Безобразную,

Накорми её

Икрой красною.

 

И кум чалится –

Куда денется,

То отчается.

То надеется.

 

Ты прости, Господь,

Дуру вздорную,

Ты прими, Господь,

Душу чёрную.

 

Душу чёрную,

Закопчённую,

На чистилище

Обречённую.

 

Ты уйми её

Суть позорную,

Накорми её

Икрой чёрною.

 

Райский сад, вышак,

Зона строгая,

У ворот душа

Босоногая.

 

Ты яви, Господь,

Мудрость зрелую,

Отпусти, Господь,

Душу белую.

 

Душу белую,

Забубённую,

Неумелую,

Безымённую,

 

Птицу смелую,

Птицу гордую,

Дай ей белую

Корку твёрдую.

 

——————————————————

Дмитрий ТРИБУШНЫЙ

 

……

Над городом гуманитарный снег.

Патрульный ветер в подворотнях свищет.

«Убежище» — читает человек

На школе, превращенной в пепелище.

 

У всякой твари есть своя нора.

Сын человечий может жить в воронке.

Артиллеристы с самого утра

Друг другу посылают похоронки.

 

Еще один обстрел – и Новый год.

Украсим елку льдом и стекловатой.

И Дед Мороз, наверное, придет

На праздничные игры с автоматом.

 

……

Звони, Донбасс обетованный,

На самый верх.

Пророки обещали манну,

А выпал снег.

 

Мужайся, город непорочный,

Где каждый дом

Проверен «градами» на прочность,

Крещен огнем.

 

На час открыли херувимы

Ворота в рай.

Гори, Донецк неопалимый,

И не сгорай.

 

….

За сотни бед от Рима или Праги

По улицам гуляет красный смех.

Коты, клесты и прочие дворняги

Высматривают Ноя и ковчег.

 

Стоят березы в желтом камуфляже,

И в ватники укутаны дома.

Четвертый водоем берет под стражу

Бунтующая русская зима.

 

Знакомые из горнего чертога

Передают послания живым,

Но дал обет молчания пред Богом

Дежурный по Донецку херувим.

 

……

Есть повести печальнее на свете.

Когда бы в ДНР воскрес Шекспир,

Он рассказал бы Твиттеру о гетто,

В которое попал шахтерский мир.

 

Узнали бы Канзас и Аризона

Страну, куда не ходят поезда,

Где сталкеры ведут людей из зоны

За пенсией в чужие города.

 

А может быть, и сам Шекспир не сможет

Связать времен разорванную нить.

Ведь что бы ни ответил Гамлет, все же

Решают «грады», быть или не быть.

 

——————————————

Арсений АЛЕКСАНДРОВ

 

……

на время дольше выполнения команды

никак нельзя загадывать у нас,

но сигарет, сегодня, вот, невиданной «Армады»

я, воля ваша, сделаю запас.

в траве становится не видно светлячка,

когда ракеты нас вычерчивают в поле.

Твоя святая, да моя земная воля,

как два навстречу связанных рожка

 

……

окраина континента, юный просторный город,

степными волнами улицы, площади укачало,

встречает каштанами, если едешь из аэропорта,

караваем угля в шахтерской руке, если с жд вокзала.

сдрых ПАЗов багряные да янтарные шторки

горький ветер, играя, бросает нам в лица,

а пуще ветра режут глаза эти борды,

на которых одни бесстыдные небылицы.

всё вместе это чистый простой аккорд моей главной песни,

а значит, нет мне другого места,

кроме Донецка!

 

теперь из слова «сквер» нагло скалится слово «смерть»,

здесь остались умельцы верить, любить и терпеть,

в кои-то веки открытых церквей больше, чем кабаков,

ходить за хлебом теперь всегда и везде далеко,

ведь от разрывов на стенах, как будто адские фрески,

а всё же, нет нам другого места,

кроме Донецка!

 

всё реже и реже граждане в мирных костюмах

заглядывают в мои сны,

уже три недели подряд здесь в глазах никакого шума,

и дружба, и ложь, первобытные, как тростник.

у нас три линии обороны от утренних холодов

в заброшенной ферме, в горбатой версте от села.

война из пасмурных дней всё вила для нас гнездо,

и был ураган, и ты в этот приют вошла.

и будет гитарный звон в фиолетовой ночи апрельской,

прогулки с тобой по улицам юности, по дворам детства,

и значит, нет нам другого места,

кроме Донецка!

 

эй, земляки, от адского рока и веерных отключений,

ветераны всяких психоделических ополчений,

клинические игроки, так, чтобы сильно и грубо,

ценящие потери всего, вплоть до целых судеб,

нам не нужно кричать, чтобы ясно сказать вместе:

нет нам другого места,

кроме Донецка!

 

 

—————————————

Александр САВЕНКОВ (Горловка)

 

*   *   *

небо рушилось на дома,

камни брызгали ало…

так хотелось сойти с ума

и не получалось.

накрывала и кровь, и боль

жирная копоть…

так хотелось, чтоб мир – любовь,

а не окопы.

искорёженной жизни ось

просто вырвут, как жало…

запрягай, мужичок, «авось»,

трогай помалу.

 

 

666

 

                 /

полночь ввязалась в бой:

громче да глуше

бреет солдатский бог

наголо души…

перепроверь, комбат,

рыжий чертяка,

веру в окопах, сегодня на ад

будет атака…

выжившие сыны

станут, цедя минуты,

клочьями тишины

сны затыкать под утро

 

                //

вьётся над чёрной башней

белый от жара воздух…

вот я и стал вчерашним,

травам по капле роздан,

пахнут горелым житом

спаса пустые дали,

вот я и стал убитой

мыслью о генерале,

чтоб не мечтать ревниво

стать рядовым обратно…

боже, какое чтиво –

трупные эти пятна

на васильковом поле

после ночного боя…

в сердце былинка колет

и не даёт покоя

 

*   *   *

бывает так, и было так, и будет:

внезапность, очертив незримый круг,

тасует судьбы на зеркальном блюде,

как мишуру на ледяном ветру…

ещё покоен дом и дети рядом,

и ужин на столе горячий, но

смерть за спиной стоит с холодным взглядом

и смотрится в разбитое окно…

и треснет время в деревянном чреве,

и протечёт забвением имён,

и дочке будет пять, а сыну –  девять

отныне до скончания времён

 

*   *   *

ты только будь

здесь, где не надо быть

никем другим:

ни прежним, ни грядущим,

ни азбукой безумств,

ни добротой без дел,

ни словом без любви,

ни правом без надежды…

ты только будь

здесь, где не надо быть

никем другим

и оставайся рядом

 

*   *   *

январь, канун крещенья, иней

с ветвей слетает так картинно,

и мы бежим по паутине

протоптанных в снегу тропинок

в убежище, в слепую сырость,

где позабыв о всяком зле,

дворовый кот покойно, с миром

спит на строительном козле

 

*   *   *

тёмные шторы в спальне

цвета корней маниока:

близкое стало дальним,

родное – далёким…

в белом квадрате стрелки

бегло спешат по кругу

монументально-мелким

шагом и всякий угол

между большим и малым,

разницу опрокинув,

месит в горсти трехпалой

огненных судеб глину,

и обжигая кожу,

и обжигая душу

ловит её безбожник,

собственной кровью тушит

 

*   *   *

время течёт, оба времени:

горнее и земное…

свет мой становится теменью,

чтоб оставаться со мною,

в сердце течёт оскоминой

и отлетает дымом,

чтоб на последней отмели

камнем осталось имя

 

*   *   *

им нет покоя – ангельский уют

саднит и колет там, где сердце билось,

им видно землю грешную свою

до мелочей, вплоть до своих могилок…

им несть числа… заоблачный приют

не по душе, и как в строю – по трое

невинноубиенные встают

среди живых – незримою стеною

 

*   *   *

затишье… в оцеплении минут,

когда ничто не рвётся и не жалит,

ты слушаешь живую тишину

везде: в дому, на улице, в подвале,

ты слушаешь её до немоты,

до хруста пальцев, до ушного звона

и чувствуешь: меняются черты

и тишина становится иконной.

 

————————————

Иван НЕЧИПОРУК (Горловка)

 

ГУЛЛИВЕРОПАД

 

Без надежды, без любви, без веры,

Одурев в предчувствии войны,

Лилипуты валят гулливеров

С постаментов гибнущей страны.

 

Изолгав историю и даты

Малорослый озверел народ,

Словно гулливеры виноваты,

В том, что лилипутам не везёт.

 

И летят, раскалываясь, туши,

Массой содрогая города…

И мельчают нищенские души,

Оскверняясь раз и навсегда.

 

————————————-

Екатерина РОМАЩУК (Горловка)

 

Мой город охрип от молитв,

мой город оглох от бомбёжек,

мой город сегодня безлик…

Прошу, защити его, Боже!

 

Голодный, как брошенный пёс,

и часто дрожит от озноба

мой город, уставший от слёз,

ещё уповает на Бога.

 

Калека, бессильный на вид,

но тлеет в нём дух поколений.

Мой город стоит на крови…

За то, что не встал на колени…

 

——————————————-

Егор ВОРОНОВ (Горловка)

 

ДОНБАСС НЕ МОЖЕТ БЫТЬ КРАСИВЫМ….

 

Донбасс не может быть красивым,

Как руки старого отца

И фронтовые негативы

На пыльной полке продавца.

 

Пропахший дымом и уставший,

Донбасс всегда был некрасив.

Спокойный, честный и бесстрашный,

Наполовину грек и скиф.

 

Он сотни раз в труде и быте

Сгорал дотла, минуя смерть.

Подобен сотне общежитий,

Готовый каждого согреть.

 

В шахтёрской робе и косухе,

С разбитой в драке головой,

Немного зол, но не напуган,

С улыбкой грустной и живой.

 

Донбасс идёт к своей Голгофе

Под крики сытых гордецов.

Да, некрасив мой край, панове,

Но я люблю его лицо.

 

 

***

Этот город – Харонова пристань,

похоронный смеющийся пристав,

Пастернак, Бунюэль, Бодрийяр.

 

Этот город прогнил до измены,

превратив бесконечность Вселенной

в заурядный космический шар.

 

Он не верит словам и молчанью,

пополам дарит горе с печалью,

находя в этом высший экстаз.

 

Он давно потерял своё имя,

как змея средь синайской пустыни,

превратился в библейский рассказ.

 

Это лимб, закольцованный в гетто,

где оборваны струны у ветра

и сожжён клавикорд пустоты.

 

Это церковь помешанных женщин,

где умерший всегда безупречен,

совершенен, знаком, опостыл.

 

Каждый день – причащенье расстрелом

у стены, нарисованной мелом

окровавленной детской рукой.

 

Каждый день – возвращенье в Помпеи,

где усыпаны пеплом идеи

на пути между львом и орлом.

 

Этим городом дышат убийцы,

обречённые с ним не проститься

и святые на всех блок-крестах.

 

Этим городом можно напиться,

окрестив его третьей столицей,

сделать Римом на птичьих правах.

 

***

В раненом городе ходят трамваи

Мимо бумажных оконных крестов,

Мимо людей, закалённых до стали,

Тех, что остались и очень устали

От непогоды, конфет и кнутов.

 

Прошлое смято воронками страха,

Где-то в подвалах затравлены сны.

Рвётся сквозь тело господней рубахи

К небу в надежде последней атаки

Маленький принц нерождённой страны.

 

Вдоль кенотафов казённых инстанций

По тротуарам из оспенных ран

Ангел шагает, закованный в панцирь,

Впредь не способный уже улыбаться,

Верить и биться за новый майдан.

 

В городе осени ссорятся черти,

Деньги меняют на пыль домовых,

Каждый из них непременно ответит

В книгах и фильмах грядущих столетий.

Мы что? А мы остаёмся в живых.

 

Александра ХАЙРУЛИНА (Горловка)

 

***

аты-баты, шли солдаты

шли без песен, убивать.

аты-баты, аты-баты

тихо будем умирать.

краля плачет, краля воет,

краля бровью не ведёт,

краля песен соловьиных

с хрипотцою не поёт.

аты-баты, в бой солдаты –

Украине золотой

вы нужны. вперёд, ребяты!

вам споют за упокой.

 

 

***

читаю чужие строчки.

хороши вот до этой точки.

дальше ложь, стишки

ишь как строчит!..

хорошо.

хороши вот до этой строчки.

русский бунт бессмысленный и беспощадный.

аллюзии да парафразы.

а у нас в орде не до пафоса –

жгут глаголом замыленные фразы.

а у нас в орде степь да степь кругом –

простая поэтическая реальность.

эх, да разгулялся буйный молодец –

река разлилась широко,

кто сказал что сухопутная?

Я! Я вышел в поле!

пропади голова моя буйная!

ай, да мороз!

не морозь меня!

что?

я пьян?

пьян!

своей тоской

неизбывною,

неключимою.

да, я – пьян!

удавись гульбой моей сирою,

не завистною.

гуля, гуленька,

Гюльчатай…

открой личико,

загуляй.

ай, ты – горлица сизокрылая,

ай, ты девица, станешь милою!

всё звенят ключи да от горницы,

заходи, не бойся сиза горлица.

что ты смотришь на меня взглядом сивым?

на столе ключи,

постель стынет.

знаешь, где ключи

да где нож покладено,

выбор за тобою,

не неволю – дарую.

 

 

***

на этом круге реальность оставила только

картонные декорации,

революционные заготовки, историческое пугало,

пустые формы от нации.

 

гремят на площади пустые скорлупки –

слова да лозунги.

торгуют смертью, опт по закупке,

берите, оплачено. Господи!

 

завоет мама над доставленным счетом,

почтальон глаза отводит.

а небо падает не картоном – железобетоном

придавливает. Душит!

 

душит синее, звонкое, настоящее,

заполняет легкие.

в комнате пустой на телеэкране

идут серые полосы.

 

***

ты слышишь?

у этого города

что-то случилось с сердцем:

ритм его рваный-рваный.

как будто на седьмой этаж забегаешь

без лифта,

вроде бы и привык,

но пульс сбивается как новичок на ударных.

тра-та-та-та

отдаётся в висках,

и дышишь обрывками,

урывками, невпопад,

ничего – ещё пролёт и

выровняется, успокоится,

ничего – ещё пролёт и добежишь,

не возвращаться ж назад?

и город дышит со свистом

и поднимается,

поднимается на седьмое небо

под сбитый грохот своего сердца,

которое ухает под горлом взрывами,

глухо стучит миномётами в грудную клетку,

и рвётся, рвётся, рвётся автоматной очередью.

 

 

***

Город – знак,

поднят на стяг.

Город – меч,

место всех встреч.

Город – гром,

глушит трезвон.

Город – зов,

крепче оков.

Город – сон,

ветром пронзён.

Город – сад,

плач против врат.

Город – дом

встретит теплом.

Город жив,

пока любим.

 

 

***

летит-летит лепесток

через запад на восток,

вот коснулся он земли –

мертвой девочка лежит.

через север, через юг,

замыкая жизни круг,

траекторию пути

мальчик рассчитал вдали.

мальчик в армию пошел,

мальчик в жизни цель нашел,

он готов был умереть,

быстро девочке гореть.

 

—————————————

Андрей МАКСИМЕНКО

 

***

Вокруг пустыня, как и прежде,

Не выйти из дому без маски,

Там встречный ветер око режет,

Стирает контуры и краски.

 

По Миру дух наживы бродит,

От крови и от грязи пьяный,

Скача от радости, народы,

Спешат обратно к обезьяне.

 

И мы уже по горло сыты

Дерьмом и гнусным этим веком,

Когда ж таки придёт Спаситель,

Дай, Бог, остаться человеком!

 

Народ не сеет больше хлеба,

И даже знать не строит замок,

И лишь сияет в зимнем небе,

Как будто фортка в тёмной зале,

 

Звезда. И никуда не деться

В большой, почти пустой Вселенной,

Так помолись за всех младенцев,

Ещё живых и убиенных!

 

—————————————

Дмитрий МАКАРЧУК

 

В испепелённой полосе

Есть травы дикие в росе,

Когда среди пожарищ боя

Бог укрывает нас рукою –

 

И подле тысячи падут,

Но Божий устоит редут!

7.09.14

 

—————————————

Стелла МАСЛАКОВА (Енакиево)

 

ВСТАВАЙ!

 

Слышишь меня, мой друг?

Ветер гудит иль пламя?

Это в три цвета знамя

чертит над нами круг.

 

Слышишь, мой друг, вставай!

Горечью, болью, плачем,

верой! А как иначе

нам достучаться в рай,

 

где не бывать войне,

где  дом наш тих и светел,

где в нём смеются дети,

а не кричат во сне?

 

Есть у терпенья край.

Мать да обнимет сына.

Все мы в пути едином.

Слышишь, мой друг, вставай!

13.06.14

 

НЕ ОСТАВИ МЯ…

 

Не остави  мя злую,

Не остави  мя добрую,

Не остави  больную,

Не остави здоровую.

 

На пороге отчаянья,

когда силы оставили,

не оставь меня, Каина,

не прощённого Авелем…

 

Не возьми меня в радости,

когда жить ещё хочется.

Не возьми, когда в тягость мне

труд молитв одиночества.

 

Если ж к лезвию острому –

приговору суровому –

не готова я, Господи!

Не возьми неготовую…

                                                      сент 14

 

Александр КУРАПЦЕВ (Старобешево)

 

* * *

 

«ты не виновен, тело, как земля…»

                                Вячеслав Пасенюк

 

Посадил у дороги дерево – вырос крест,

вырос дом, а за домом – улица и район,

показал лубяному небищу средний перст,

а оттуда ни сна, ни духа, там – никого.

 

Распахал, распахнул, распарился и пристыл,

зашумел, заиграл под корою солёный сок,

что ни сей, из дурного семени, всё – кресты,

что ни пой, всё твоё дыхание – ветерок.

 

Вот стоишь огородным пугалом, и поля

под тобой скользят, сползая за горизонт,

и в тебе самом говорит, говорит земля,

и ты слышишь голос, но не разбираешь слов.

 

И всплывает в памяти что-то совсем не то:

головешки, сажа, измятая береста…

У земли два имени тихих – Исток, Итог,

ты растёшь в неё, руки в стороны распластав.

 

 

* * *

 

Мы меняемся, линяем

не во сне, так по весне –

век увечен, невменяем,

неприступен, глух и нем.

Наши шкуры стали толще,

скулы сделались острей,

мы, отчаявшись и корчась,

начинаем матереть,

начинаем материться,

и ТАКОЕ мастерить,

и теряем наши лица,

попадая в общий ритм.

 

7.04.2014, Славянск

 

ЧЕМОДАН

 

Чемодан, вокзал, Россия,

в чемодане города,

кто бухает от бессилья,

кто дерётся за спасибо,

выносить невыносимо

этот скрежет в проводах.

 

Чемодан, вокзал, Россия,

вся Россия – как вокзал,

мы в себе Тебя носили,

всю Тебя исколесили,

оборзевшие русины:

на войну, как на базар.

 

Чемодан, вокзал, Европа,

зарешёчено окно,

галлы, гунны, толпы, топот,

табор наш уходит в штопор,

не проспать бы эту пропасть,

кони съедены давно.

 

* * *

 

Чай, братан, не сладко там,

в наших пятихатках?

И батяня – комбатант,

и сестра – комбатка.

Все в пути и всё – путём,

в мире мало мира,

пуля дырочку найдёт,

а снаряд – квартиру.

В поле корчится трава,

чёрная, как дата,

ручки, ножки, голова –

собери солдата,

он станцует и споёт

под твою шарманку,

дай пятак и ставь в ружьё,

и пущай под танки.

Ничего, что неживой,

были б сыты пушки,

рыло Родине умой

розовою юшкой.

Пухом-порохом земля,

падай – землю радуй,

если падаль у руля,

всем придётся падать

не в дерьмо, так в небеса

оловянным горем

в европейских чудесах

увязать по горло.

 

 

СОЛДАТЫ ЕЛИ ТАНК

 

Солдаты ели танк, он был больным и старым,

и не хотел давить ни травку, ни народ,

скрипели на зубах с песком его суставы,

душа попала в рай, а гусеницы – в рот.

 

Солдатский аппетит не знает передышки:

сидят кружком, сосут броню четвёртый день,

прожектором – луна, Всевышний смотрит с вышки

в оптический прицел на эдакую хрень.

 

Тревога, батальон, на нас напали зимы!

Фашист грызёт букварь с виршами Кобзаря,

и путины Господни всё неисповедимы,

и матереет Мать Нерусская Земля.

 

 

——————————————

Вера АГАРКОВА (Старобешево)

 

* * *

 

голова голове говорит: смотри – смерть

голова голове говорит: не сметь смотреть

смерть не имеет смет, смерд

но в этом и сон, в этом и суть

города, спящего столько лет

 

головы в городе чешут небесный бред

головы спят, не закрывая глаз –

головы смотрят не отрываясь телеки:

это – не правда, это – помимо нас

это – не больно, это – совсем не страшно

в это не верится, этого как бы нет

стёкла дрожат

ставнями окон машут

стёкла ломает выбитый взрывом свет

но… это – не кровь, это кисель домашний

это – не слёзы, это червячный след

окна разбиты – в окна глядит смерть

окна разбиты – и стёкла врастают в головы

некому верить, есть кого убивать

стёкла врастают в зданий пустые коробы

в мокрые шеи, в память и в повесть города

в повесть

которую некому дописать

 

 

* * *

 

«цей дощ надовго…»

 

Дождь – неистовый, плотный, длинный

холод — лезет за воротник

дождь не стихнет, пока не сгинут

в поле тощие колоски

ветер свалит их, изувечит

ветер вывернет им нутро –

мясо жаркое, человечье

поле русское обожжет

 

Дождь – блаженный, болящий, стонущий

как юдоль моя – на юру

бесноватая, Богу молится

этот дождь – не пройдет к утру

этот год никогда не кончится

этот град обмолотит рожь:

лягут рядом в родное полюшко

брат мой колос и брат мой нож

 

 

* * *

 

Двор мой ветхий, дом разбитый

псинка старая моя

видишь, папа, наши квитки

стёрла мёрзлая стерня

чёрный ветер ночью грозной

выдул память из щелей

видишь, папочка, берёзки

наклонились до корней

стало холодно и жутко

в том краю, где пел наш птах

в поле выжженном и жухлом –

человечьи кровь и прах

двор мой милый, дом мой отчий

кто хранит ваш детский сон?

 

выйду босой, выйду ночью

на чужой хромой балкон:

вижу – сквозь туман лохматый –

край, измученный войной

вижу: в поле ангел – папин –

ищет стежечку домой

 

 

* * *

 

Будь осторожен, друг

город изрядно болен – в лицах людей испуг

горлом выходит осень, горлом выходит муть

будь осторожен – путь

может быть слишком долгим, и одиноким – дом

город тебя не ждет, люди тебя не ищут

люди надели маски, люди заводят пляс

не открывая глаз, не размыкая рук, не издавая звуков

люди вступают в танцы

 

будь осторожен, друг:

призраки где-то тут…

все, кто включился в пляску, все, кто надели маски

слишком больны и слепы

город заклеит окна, город откроет склепы, выпустит вороньё

нет ни тепла, ни света, нет ни глотка воды

друг, не ходи за реку, не доставай ружьё

 

тихо ступай по пеплу

тихо считай следы…

 

 

ТЕНЬ ПЕТЛИ

 

Когда-нибудь придется умирать

и в общем надо прекращать стесняться

морщин и живота и лопнувших подошв

и каждого стиха, что не похож

на стих

когда-нибудь придется провалиться

в петлю

и в тень петли

и в тень стены, хранящей тень петли

и тень страны накроет наш погост

на мирном кладбище в немирный год

распустятся цветы, как и сейчас цветут

когда-нибудь

придется всем уйти

 

так что же так тревожит ум беда: куда уйти и главное когда?

нам всё равно не жить, а выживать

нам всё равно полынь-траву жевать

и горевать, и горечью блевать

и помнить всё

и ни–че–го не знать

 

——————————————

Александр ТОВБЕРГ (Красноармейск)

 

***

Вот отрывок из речи, которой нет

Натекают мысли на дно души

И невнятен почерк, и глуп рецепт

И тюльпанов глохнут карандаши

 

Вот отрывок из речи, аппендицит –

Воспалённым оловом по листве

Аз есмь память – сиреневый гиацинт

Распустившийся вдруг поверх –

 

Вдруг поверх всех окон, поверх картин –

Так нахлынет – кажется – не жилец

Наша речь – только то, что мы все едим –

Отмирание клеток, запас солей

 

Скажешь тоже – не может быть, чтобы так

Было просто и ясно движенье вниз –

Над землёй склониться и тень достать

Превратившуюся в нарцисс

 

Говоришь – не может быть, не затем

Ты сирени утренней пил росу

Чтоб закрыть глаза среди рыхлых тел

Растеряв, стерев ножевую суть

 

Соглашусь, наверное, не таясь –

Я – заложник звука, живущий вне

И чем дальше голос – тем крепче связь

С тем нарывом речи, которой нет

 

 

11.11.11.11.11

 

Время распределяется в единицы –

В толпы выстреливает градом стрел.

Настоящее с прошлым соединится

В точках соприкосновения тел.

 

Соприкосновения ведут к разрывам

Мягких тканей и крепких лбов.

Незаметно, без льгот и без перерывов

Единицы времени рвутся в бой.

 

Не уворачивайся – попадание

Расписано для каждой из верных стрел.

Неопровержимы секретные данные

С мест разворачивающихся стрельб.

 

Так и поляжем на поле брани –

Утыканные стрелками от часов,

Минут и секунд. И не будет раненых,

Но будут – кости, вода, песок…

 

 

РАДУНИЦА

 

А трава на кладбище хороша!

Урожай на диво, ‒ что твой укроп.

Погоди, душа, не спеши решать –

Совершать ли шаг от меня во гроб.

 

Колосится зелье: пырей, кипрей, ‒

Так и тянет в землю – глазами ввысь.

Погоди, душа, не спеши стареть,

В чистом поле встреть существо Арысь.

 

Ох, Анчутка-чёрт, не зови в расчёт,

Там костям почёт, а душе – беда.

Посижу ещё, полежу ещё,

Тронет кожу щёк лебеда.

 

А везде – крес†ы, камень-Ала†ырь

По-над каждой дыркой в другую жизнь.

Алконост, взлети, урони цветы

На святы места пустоты и тризн.

 

Ах, трава плакучая, мурава.

Отдохнули, да и пошли домой.

И душа-кровинушка-крапива

Засияла солнцем над головой…

 

 

ДЕВОЧКА-СМЕРТЬ

 

ходила-бродила маленькая девочка –

плакала-плакала -плакала

— я потерялась

нашёл девочку добрый дяденька

взял её на ручки

— ты чья, девочка?

— спроси лучше, дяденька – как меня зовут –

говорит девочка

— как тебя зовут, девочка? –

спрашивает дяденька

— смертью меня зовут, добрый дяденька –

и я теперь твоя

 

 

***

Вакханалия, свистопляска…

-Думаешь — закончится?

-Думаю — нет.

Кем ты рождён — тем и обласкан.

выпьем чаю

и поскучаем.

Мама, спасибушки за случайный

необычайный

эксперимент!

 

Меланхолия

губит лучших,

друг, голубчик,

Максимильян,

хули маешься, хули, слушай,

как выживать среди трупов, путчей,

если не пить?

Вот я и пьян!

 

Разум, увы, ошибка природы.

при родах

мозга где был ты, Бог?

отходят воды,

приходят воды,

а ты как недоросль,

а ты, как водоросль,

от слёз и пота пупок размок.

 

Чего ты просишь,

тупой, как пробка,

вина ещё бы,

да в стену лбом!

выверни внутренности, попробуй!

мама, родная,

какая боль!

 

Это похмелье —

привыкнешь — будешь

карамелькою мелкою леденеть

в последствиях каждодневных

ночных побудок.

мозги — в стакане

лежат, как зубы,

и тает тело, как леденец…

 

——————————————

Андрей ШТАЛЬ (Краматорск)

 

ЭНЕРГИЯ. ПРО ТЕСТО

 

Масса поднималась и бурлила,

Больше становилась на дрожжах,

В ней жила неистовая сила,

Вес ее и мощь не удержать!

 

Убегая дальше за  пределы,

Масса не боялась крепостей

И округу подчинить  хотела

Силе одноклеточных дрожжей.

 

Вот она — энергия протеста,

Что заполонила города!

Жаль, что из утраченного  теста

Хлеб уже не выйдет никогда.

 

 

МЕСТА ДЛЯ ПОЦЕЛУЕВ

 

Кому споешь ты завтра «аллилуйю»?
Кого пошлешь куда подальше матом?

Мы выбрали места для поцелуев,
Чтоб посмотреть войну в 3D-формате.

Попкорна нет. Есть леденцы, соси — на,

И наблюдай историю о том, как

Воскрес Иуда, снял петлю с осины

И целоваться научил потомков!

 

ЗЕЛЕНЫЙ ЧЕЛОВЕЧЕК

 

Меняем флаги как портянки,

Страна трещит как теремок.

Я передал с попутным танком

Тебе последнее письмо.

 

Сквозь блок посты иду на вече.

До рубежа совсем чуть-чуть.

На светофоре человечек

Зеленый указал мне путь.

 

—————————————

Евгений МОКИН

 

ТЫ РУССКИЙ

Пока и боль на стороже
Желание уйти уже
Пускай себе сидят как в ж –
Ты русский

Пока развеяна печаль
А рядом замертво молчат
Дома без створок как моллюски –
Ты русский

Пока по городу ведом
В твой городом прикрытый дом
Где хлеб нарезанный стеклом –
Ты русский

В какой-то день в чужом году
Построю новый и войду
И уши заложу при пуске –
Я русский

 

ГЛАДКОВКА

Некоторые вещи стоят и ждут
В сервантах прячутся, потеют пылью
Нет, дорогие, они не придут
Но хорошо, что были
Тёрли стекло, остужали салат
И новогодними звякали
Косо окно подпирает сервант
Утро бездомное воет собаками

Так там и жили и газы текли
В трубах и папа в беседке копался в деталях
Сено седое от сладких малин
Ветер валяет

 

***

Донецк лежит как девушка во сне
За окнами буянят партизаны
А может быть, мы как-нибудь, но сами? –
Без вас в зелёно-высохшем говне?

Вы доставали долго, вы достали
Машинками, снарядиками – пук…
А мамы вам будильник не поставили
На сердца остановленного стук?

Донецк, как девушка – умна и осторожна
Три платья в рвань, четвёртое – возможно.

 

***

Мне скушно без тебя проснуться
Звенеть на кухне, тапками шуршать
Какое тонкое садистское искусство –
Ждать

Пусть лучше дождь и солнце ниоткуда
Ключи в замке
Какой-то там две куклы вуду
Зажал в руке

Война-войной, но телу не прикажешь
Звони
Два беглых ангела стоят на страже
Твои мои.

 

МИР

Скоро придут военные
И будет мир.
Будут прятаться пленные
В закутках квартир.

Будут солдаты около
Сон твой оберегать.
Будут смотреть в окна –
Шторочку отодвигать.

Чтобы ты на работу
Смело шёл,
Чтобы не смел кто-то
Покуситься на жён.

Скоро уйдут военные –
Живите сами.
Хрустите позвонками
шейными.
Звоните маме.

                        январь 2009 г.

 

***

В какой стране, ты уточни,
Родишь которого ребёнка.
И скажешь – на, тебе котомка.
Учи историю, молчи.

В какой стране, в каком году
В глаза опять попала чёлка
Ты дунь… а пусть. Не видеть чётко.
Сидеть на корточках в саду.

Желать от аиста котёнка.
И молодость стирать в пруду.

 

 

МОЙ ГОРОД

Какие-то чужие времена.
Мой город мимо – всё, как в телевизоре.
И нечем говорить, как будто вырезали
Крестом на сердце чьи-то имена.

Иди, всмотрись в чугунные фигуры.
Там ты и женщина и колокол глухой
Молчит, хоть пни его ногой.
Он просто символ, часть архитектуры.

Когда-то мы по городу брели,
В три ночи, или так – в четыре,
И нас никто никак не берегли,
И ангелы не плакали о мире.

Теперь весна и солнечные дни.
Мы бессердечны – смотрим, что случится,
В душе скребёт и моется и чистится.
Паршивый год.
Мы заново одни.

 

——————————————-

Ирина БАУЭР

 

ПРЕДЫСТОРИЯ ДОЖДЯ

 

Лето горчит пересохшими травами. Гуляет по оврагам и балкам мелкое зверье, прячется в чабреце и полыни, вырыв норы. День сегодня прозрачный, голубое небо сливается с выгоревшей стерней и только цикады поют беспрерывные песни. Осень пьяная не от вина, от моего ожидания; танцует на большой дороге, как последняя сумасшедшая на этой земле

Последняя ли? Нет, нас много: мы как корни, как мелкая заблудившая трава прорастаем сквозь страх. И я стремлюсь в неудержимом желании заглянуть за горизонт. Там мне будет лучше? Не знаю, но подозреваю, что проговорен на вечное сторожение этого куска земли со спутанными травами, жилистыми глиняными окатами оврагов и деревом, что торчит посреди прогорклого, пахнущего кострами пространства.

Ребята снуют, суетятся. Поддоны из-под покрышек  ставят плотно друг к другу и одного за другим штабелем укладывают на них убитых из моего батальона. А я в стороне. Я вне костра, вне крематория, удобренного соляркой, где горящие трупы напоминают мне куски сардин в овальной банке, наблюдаю за происходящим.

Падают чистые звезды, теряясь в высоких травах, степь,  оглушенная тишиной, залегла в оврагах.

Поминальные костры, к  вам мы вернулись в 21 веке из скифских кибиток. Когда в камнях пристужена кровь, моя кровь до последней капли, на месте последнего боя будет вечно тлеть пламя, хотим мы этого или нет.

Сижу на валуне и удивляюсь простоте устроительства мира. Вот степь лежит у распятья дорог, поджидает набежавший дождь, и тот, наполнив канаву водой, так и не загасив последнюю головешку, уйдет подальше от пьяной осени.

С каплей ливня на щеку упадет зерновка ковыля. В этом семени весь я, словом все то, что осталось от меня, восемнадцатилетнего призывника, попавшего в донецкую дикую степь, в бой, в смерть.

Она смахнет ладонью дождь, оботрет руку о передник и продолжит квасить капусту. Она  надеется на чудо и принять то, что мы уже  никогда не увидимся для нее более чем невозможная мысль, которая ест ее изнутри, врастая большим крабом в сердце. Но не все потеряно. Зерновки  разметал степной ветер и, значит, я буду приходить к ней вместе с дождем, оседая на плечи, волосы, сгустком войны.

 

 

————————————-

Владислав РУСАНОВ

 

ВАЛЬС ОБРЕЧЕННЫХ

 

Нас не язвите словами облыжными,

Жарко ли, холодно? По обстоятельствам…

Кто-то повышенные обязательства

Взял и несёт, а мы всё-таки выживем.

 

Мальчики с улиц и девочки книжные…

Осень кружится в кварталах расстрелянных.

Знают лишь ангелы срок, нам отмеренный,

Только молчат, а мы всё-таки выживем.

 

Не голосите, холёно-престижные,

Будто мы сами во всём виноватые.

На небе облако белою ватою

Мчит в никуда, а мы всё-таки выживем.

 

Не разобраться, что лучше, что ближе нам?

«Шашки подвысь, и в намёт, благородие!»

Нам смерть на Родине, вам же — без Родины.

Вот как-то так… А мы всё-таки выживем!

2014

 

СМУТА

 

Как горящая искра в куль иссохшего трута,

Пламенеет разрухой горящая смута.

Воздух стылый поет в колокольном трезвоне

И дрожит государь на высоком балконе.

А холопы роятся, как жирные мухи.

Куда взглядом не кинь — армяки да треухи,

В реве грозном, зверином изорваны губы:

«Ой, не люб нам боярин! Не любо! Не любо!!!»

Вот выходит боярин — брады лик белее,

А толпа все напористей, шибче и злее.

Жгучей язвою площадь в том городе стольном:

«Натерпелися! Будя! Доколе? Доколе?!!»

Жарче пороха-зелья, крепче стали булатной

Это клич озверелый, истошный, набатный.

Ввысь протянуты руки, оскалены зубы:

«Ой, не любо, братва! Не любо! Не любо!!!»

За резным палисадом стрельцы схоронились

И, пищали сжимая, дрожат от бессилья.

Как взовьется толпа кровоточащим морем,

Будут слезы и радость, веселье и горе!

Перекошены лица в зловещем угаре

И, как птица, с балкона шагает боярин.

В клочья мелкие вмиг соболиная шуба:

«Любы суд да расправа! Ой, любо! Ой, любо!!!»

Разлетелись холопы, насосавшись, как слепни,

Крови алой, горячей, хозяйской, целебной.

Стал народ сам собою смиренного нрава,

Успокоил их суд, ублажила расправа.

Незаметно и тихо вся площадь пустеет,

Подгоняют стрельцы зазевавшихся в шею.

Сгусток крови и мяса лежит вместо трупа.

Это ль любо вам, люди? Видно это и любо…

 

 

——————————————

Иван РЕВЯКОВ

 

В Городе полночь неожиданно молча начинает будить,

прорезаясь сквозь звезды едва слышимым визгом.

Напряженность струны: где-то поблизости – свист, –

я листаю блокнот, ища хотя бы пару чистых страниц,

чтоб зафиксировать момент тишины и, возможно, распада…

 

В Городе – полночь… – Но разве во времени дело? – А в чём же:

в искрящихся молча снарядах, в шипящем надрывном потоке,

свистящем о смерти исключительно мирного люда?

Или в чём-то ещё? – Неизвестно, что будет потом…

Но вернёмся ли мы с тобою обратно в довоенное время

с цветами, полями, походами, сбором грибов и рыбалкой?..

Не знаю… Знает ли кто-то ещё, – мне неизвестно…

 

А пока я ищу пару чистых страниц,

чтоб купировать ностальгический приступ…

Где-то могильщики всем вырыли ямы…

 

Свист и шипенье, – всё рядом. Мир

завершается бредом

и классическим возгласом:

«Дайте мне яду»…

 

———————————————-

Мария ПАНЧЕХИНА

 

КОНЕЦ ВОЙНЫ ЧЕТЫРНАДЦАТОГО ГОДА

 

Когда отцветают «Гвоздики», «Тюльпаны»,

падают самолёты, бушуют донецкие «Смерчи», –

о, только не уезжай. Будь городским сумасшедшим.

В конце войны я окончательно стану вещью,

вещью

в

тебе.

Теперь не будем дёргаться. Время стеречь дом,

время беречь тело от модных униформ.

Не рыпаться, если услышим щелчок.

Страх всегда прячется за зрачок.

И на дне твоих тёмных – темнеющих! – глаз

прочитаю, что смерти нет и что кто-то всех спас

от войны, от любви,

от того, что не перестаёт.

Мы, городские сумасшедшие,

знаем всё наперёд.

 

————————————-

Ксения ПЕРШИНА

 

***

Кому сказать, беспочвенный синдром

донецкий, шахтный, для меня – провальный,

закат, а я, как дева с топором,

ищу себе мирок материальный,

закат, а я, как девушка с веслом,

и рассекаю все налево справа,

сплавляя вещи по теченью лавы

 

Закат не тлеет, пищевая жесть,

ее отлив сверкает над домами.

Как первый брошенный в меня тобою камень,

на свете все способно надоесть.

Кто создан без единого гвоздя,

тому, наверно, тяжело собраться,

свои подарочные открываю святцы,

в них только дождь и только шум дождя

 

Прольется с неба дармовой закон,

все поменяет, все переиначит,

всех округлит, куда-то новый мальчик

покатит землю, брызги, красота!

смеются дети, расплылась черта,

и за черту летит пятнистый мячик

 

И я хотела, если не Сион,

то Арарат почувствовать под пяткой.

К вершине поднимает вас канатка,

разрежен воздух, наполняет звон

ушные раковины. Все здесь пригодится,

и небо цвета белого огня,

и веточка, потерянная птицей

 

***

а ты говоришь «проехали… прогорело»,

закатное солнце не греет, но облучает,

и лето беззвучно в твоих же руках осело,

все раны открыв, царапины, приучая

не вкладывать пальцев в сырую беспечность факта,

следить, как стекаются звезды к небесной мели.

 

прикрыв белоснежным рот, окровавив латекс

твой страх-акушер опять формирует тело,

и ты – сирота – готов на любые трюки,

безродный, глядишь на зеркало виновато,

все то, что струилось, брезжило, шло, летело

крестами шнуруют привычные чьи-то руки.

 

разряд электричества в лампе сплошных накалов,

заветных спиралей, их стоптанные подошвы,

верхи золотые, горячие интервалы,

холодные бирки кишат невесомой вошью

ты тихо сверяешь часы с абсолютным прошлым,

и тихо горят циферблаты пустых вокзалов

 

не косноязычный, а просто чуть-чуть заика,

как эта земля с пунктиром ее пробоин,

ее рудников, расслабленных сообщений,

на новое поле единственный в поле воин

посеет глоток воды и обрывок крика,

соленую мякоть для свежих публичных мнений

 

таким мы запомнили вечер, а утро – утро

просыпалось светлым песком за стеклом у окон,

ходило косой по своим перезревшим травам,

звенело дробленым металлом природной цепи,

и выше мелькало над нашими головами,

как солнечный диск, ослепительным белым флагом

 

***

Мы звонко рассыпались стружками по фрезе,

в четыре погибели согнутый завиток,

сверяешь «прогноз» и «блюз» по словарной «з»,

с конца начиная любой сетевой поток,

вчерашние песни стабильный осенний сток

поет на одной слезе

 

Теперь, приспуская посмертную наготу,

глядишь, что сочится незрелый земли пупок,

весенние яблони в белом своем стыду

корявыми ветками трутся о бережок,

что дерево гнется, узлами стянув нужду

в воде или свете

 

непрочная как свеча,

дурацкой высоткой среди рассыпных пустынь,

стоит моя жизнь в расчете на палача,

что вязью цветной замарает ее латынь,

на мертвого негра, прорвавшего карантин,

с собой прихватив врача

 

Бумажные змеи прицельно летят в озон

и глупое облако свой расправляет хвост,

в одну из закрытых тем, заповедных зон

ты входишь, не очень уж сложен, не так уж прост

покрывший тебя патрон

 

а здешние травы так колются и шуршат

и воздух, как ближнее тело, стал ощутим,

и время, как детское темечко под рукой,

а значит (не бойся) теперь мы немножко «вне»

об этом поговорим

 

 

——————————————————————————

 

Анна РЕВЯКИНА

 

*   *   *

Приходит старомодный человек:

«Сезон смертей открыт, дышите глубже».

Его язык – особый диалект,

его рука – стерильное оружие.

Он пахнет детством – влажно и светло,

лавандой и таблетками от кашля.

Он смотрит через сильное стекло

и вписывает почерком неряшливым

диагнозы – по-взрослому честны,

смертельно остры, мне не излечиться.

Я – словно малая модель моей страны,

я – словно воспалённая столица

с её отёчностью, на глиняных ногах.

Сустав к суставу, как состав к составу.

Разъято всё, мы в разных поездах,

примерно, как когда-то в Югославии.

Оставьте нас, мой доктор слишком слаб,

неизлечимость – горизонт игольчат.

Разобранный брусчатый тротуар –

предвестник, похоронный колокольчик.

По ком звонит? По тем, кто будет жить,

по тем, кто мёртв, по тем, кто накануне

не разглядел уродливую сыпь –

предтечу украинского безумия.

 

<22.02.14>

 

 

ВОЙНА

 

За кирпичной стеной, кажется, снег пошёл.

Ты, когда упрямишься – румянишься, хорошеешь.

Я тебя целую чуть ниже незагорелой шеи,

влажный поцелуй – укол в позвоночный столб.

Мне твоя рубашка к лицу, к бедру, рукав широк.

Я тебе не лгу, так, изредка, привираю даты.

Я по всем статьям и параграфам виновата –

обвиняемый в бедствиях молодой восток.

Стреляный воробушек, а как мало жил,

оставляй следы, тёмные проторенности,

меховыми гроздьями видятся нам условности.

Мы в тисках зашоренности гостим.

Парочку веков, для других два дня.

У тебя рука тоньше птичьей лапки,

изучаю твои странности – вежливости, повадки.

Снег пошёл и градусник до нуля,

задержался ртутью, с места не подтолкнуть.

В заоконное королевство протрём глазницу,

всё, что здесь возможно с нами ещё случится.

Первая мировая, Нормандия и Бейрут.

 

<23.02.14>

 

 

*   *   *

Видимо что-то в воздухе, веет смертью,

ты, не меняя позы, следишь за дверью,

словно стеклянный пёс, что утратил голос,

милый, война всерьёз, набирает скорость.

Наша хрустальная люстра накрыта тряпкой,

в доме от запаха смерти темно и зябко,

воздух сгустился в лёгких и стал бетонным,

ты не боишься, но страх, что во мне, огромен.

Он проникает в клетки, как древний вирус,

милый, война всерьёз, набирает силу.

Слышишь, по улице майский гуляет ветер,

ветер перенасыщен нелепой смертью,

глупой уродливой смертью за сотню гривен.

Милый, ответь мне, ты мудр и дальновиден.

В воздухе смертность смертных и горечь горьких,

в мединстите напротив гранитный Горький –

смотрит с укором юный прекрасный мальчик.

Милый, ответь мне, что будет с нами дальше?

Кто нам отмоет души после такого мяса,

жаль, что мы были созданы не из пластмассы,

жаль, что мы были вылеплены из плоти.

Личный изъян в смертельном круговороте –

страх перед жизнью, насильственной и напрасной.

Жизнью, в которой воздух противен связкам

голосовым. Воздух, в котором ядом

дым от покрышек разносится на баррикадах.

 

 

*   *   *

У нас снова реквием, революция и резня,

ставь слова в произвольном и дуй на мочки,

наша точка на карте – теперь горячая точка.

Рапортуют СМИ в заметках на злобу дня.

Мы с тобою замечены были внутри толпы.

Ты размахивал флагом чужой державы,

а вокруг нас всё двигалось и визжало,

словно на концерте под действием кислоты.

На танцполе, что разорван был пополам,

не понять, с кем осталась лучшая половина.

Это всё страна моя – чернотелая Украина,

где считают воинов по простреленным головам.

Это всё стандарт, что слывёт двойным,

проявляют стойкость нынче лишь манекены.

Я гляжу, как Крым становится суверенным,

всё гляжу, как в дыму сиротеет Крым.

 

<2.04.14>

 

 

*   *   *

Опять ждём худшего, в окне фанерный лист,

как символ безнадёжного исхода,

играет на ветру. И водянист

угрюмый горизонт, у пешехода

никто не просит вечного огня.

Огонь остыл, а в отсыревших спичках

безумная погрешность бытия,

благоволящего слепцам и истеричкам.

Мир тесен, невозможен и кичлив,

как надпись на стеклянном небоскрёбе,

фальшивым светом полыхает мир

в отравленном войною кислороде.

А мы стоим, обнявшись у воды, –

сошедшие с ума или с открытки.

В зияющем звучании войны

не слышно девочки, играющей на скрипке.

Не слышно, как поёт младенцу мать,

не слышно, как в войну играют дети.

Хороший мой, нас будут убивать.

Нас будут убивать и те, и эти.

 

26 мая 2014 года

 

 

 

*   *   *

Стёкла разбиты – пара десятков стёклышек.

Мир, как музейная ценность в руке уборщицы,

нам уже впору всем поголовно чокнуться,

если я чокнусь первой, то стану горлицей.

 

Птичкой без обязательств пути и времени,

мир распахнётся в окнах, что зарешёчены,

Будут ли мне от музея ключи доверены

и уцелевшие чудом часы песочные?

 

Линия фронта тянется внутри города,

мы на бульваре Пушкина жмёмся к зданиям,

всё, что мне было так бесконечно дорого,

вдруг превратилось в стеклянное дребезжание.

 

Стёкла сложились в мозаику на подоконнике,

словно прошёл над городом с виноградину

град, – и уже горожан не спасают дворники

автомобилей, что были у них украдены.

 

Стёкла разбиты, в окнах свистит безвременье,

у сквозняка нет жалости к обездоленным.

Можно я тоже стану музейной ценностью,

можно я тоже стану холстом разорванным?

 

Всё, что мне нужно, это немного мирного

неба в окне разбитом. Мой птичий промысел –

это уже не выдумки ювелирные,

это гораздо больше, чем скажешь голосом.

 

Это во сто крат больше, чем чувства воина,

это сравнимо разве что с болью матери.

Я так боюсь, что невозвращенье пройдено,

я так боюсь, что мир мы уже утратили.

 

<14.06.14>

 

 

*   *   *

Я вне политики, но это моя война,

она постучалась утром, мы пили кофе.

И кто-то сердитый, пряча бойцовский профиль

под чёрною маской, сказал: «Ты теперь вдова!»

А я ему отвечала, чтоб уходил,

что муж мой ему не ровня, но с автоматом

спорится ровно так же, как с бюрократом

в мирное время, где тихо поёт винил

и тянется над фарфором седой дымок,

ложки стучат о донья пустых тарелок,

и нет никакого дела до перестрелок,

в которых один – смертельный всегда итог.

Юный июнь испуганно трёт глаза,

со страхом глядит на мир из-под русой чёлки,

где кофе разлит, а фарфоровые осколки

похожи на зубы, – и путь перекрыт назад.

Что с нами будет, привыкшими жить в тепле,

делать уроки с сыном и ездить к морю?

Знаешь, я в детстве пела в церковном хоре,

сейчас же мой голос подобен гнилой культе.

Знаешь, ведь мне так мало по существу

надо от жизни, буковки да тетрадка,

утром проснуться и выпить мой кофе сладкий

в мире, где Бог навсегда запретил войну.

 

<27.06.14>

 

 

*   *   *

Мы все хотим отчаянно домой,

Уснуть, не сняв цветное покрывало

с кровати. Мы хотим ничтожно мало,

чтоб в городе, отмеченном войной,

забрезжила надежда, и живым

не приходилось ползать с ножевым

ранением в ссутуленной спине

и припадать к разрушенной стене.

 

Мы все хотим отчаянно конца.

У всякой мясорубки есть кухарка,

которая на крюк повесит фартук

отправив в суп последнего птенца.

И бог войны, насытившись, уснёт,

слюну пуская через властный рот,

а кислород, устав сгорать в аду

в домашнем пламени согреет нам еду.

 

Мы все хотим отчаянно дожить,

услышать, как в квадрат окна стучится

крылом здоровым городская птица.

И нечем, нечем богу будет крыть.

На покрывале вышиты цветы…

Достаточно нам станет простоты, –

поставить чайник и нарезать сыр

в пугливой тишине своих квартир.

 

<30.07.14>

 

 

Город После

 

Приходить к нему, как к источнику света, тепла и счастья,

говорить с ним или молчать о насущном хлебе.

Знаешь, сколько скорби в его горячем: «Не возвращайся!»

Мы с ним встретились спустя лето, и было небо

самым синим морем, а горы в зернистой дымке

отливали сталью, проржавленной и щербатой.

И глаза слезились, будто бы в них соринки.

И был ветер, а не какой-то там вентилятор.

И был день, непохожий на те, что раньше

отравляли мозг чередой незнакомых улиц.

Я не знаю, что будет дальше, мой милый мальчик,

но бесспорно мы будем счастливы, раз вернулись.

И никто уже не отнимет у нас наш город,

утопающий в сумерках, словно сентябрь в пряже,

когда ты ощущаешь каждой дырявой порой,

как железный воздух внутри пейзажа

превращается в нежность родных объятий.

Мой любимый запах – листва и осень,

когда время (самый строгий повествователь)

ошибается в числах. И Город После

так похож на тот, что был до разлуки.

Мы вернулись, и воздух полон ещё амброзией.

И ты снова обожаемо близорукий.

И я снова тебе читаю всю ночь Иосифа.

 

<15.09.14>

 

 

СКАЗКА

 

Здесь давно не торгуют клубникой и прочими витаминами,

у героя высохли губы и волосы в ржавчине.

Безымянный поэт не нуждается в собственном имени,

а народный герой жаждет быть озадаченным.

 

Ему выдали десять патронов, пару сапог и свидетельство.

И сказали: «Все десять должны получить адресаты!»

А в свидетельстве написали: «Герой отечества!»

Так что если погибнет, то отечество и виновато.

 

Он идёт по улицам напролом к драконьему логову,

заряжает ружьё, сверяется с навигатором

и уже представляет, как будет давать автографы

легкомысленным девам у двери военкомата.

 

Он заходит в пещеру, в пещере под тусклой лампочкой

сидит мальчик и сочиняет стишки да басенки.

Рядом мать его расшивает цветами наволочку

и сестрёнка – героя бывшая одноклассница.

 

«Где дракон? – закричит герой – это что за шутки?

У меня здесь миссия, я герой отечества!»

Он не пил с утра, он в дороге четвёртые сутки,

он пришёл спасать от дракона трусливое человечество.

 

Здесь давно не торгуют клубникой и прочими ягодами,

у героя не выйдет геройствовать с собственным племенем.

Безымянный поэт не нуждается в оправдании,

а народный герой давно исчерпал доверие.

 

И заборы вразвалку, и даль голубая сызнова

над вершинами терриконов мазками масляными

говорит с героем по-отечески укоризненно,

а поэт безымянный рыдает над этой сказкою…

<7.10.14>

 

—————————————

Екатерина СОКРУТА

 

ПАМЯТКА

 

                                     Ибо слабость велика, а сила ничтожна. 

 

В забитом досками, оккупированном войсками,

Побелевшими пальцами, зашкаливающими висками,

Осыпающейся реальностью, новой терминологией,

Ощущая себя всесильными и убогими,

Вечно живыми,  катастрофически хрупкими,

Тонкими лакмусами, вечными недоумками,

Уродами в семьях, народами в перспективе,

В этом отснятом босховом негативе,

В небе, гудящем артиллерийским залпом,

В будущем, наступающем так внезапно,

Что космос не выдерживает и рвется,

Вышибает текстуры, гневается, смеется,

Лезет на стену, рушит, швыряет об пол,

Время, что так охотно уходит в штопор,

Мысли, что нам не выбраться,

Лики паник,

Вечный коктейль, как лед, океан, титаник,

В этом немыслимом чертовом кукловодстве –

 

Обними меня, слышишь?

Когда еще доведется.

 

… И сразу такая тишь и такая радость,

И Господь на секунду лишь всем дарует малость –

Краешек солнца и островок газона.

И заповедь исчезающим, но влюбленным

Пишет: «

1.Любовь сильнее любого ада.

2.А смерти нет.

3.Бояться ее не надо

».

<14.05.2014>

 

***

Настало такое лето, которого и не ждали.

Настало такое лето, что лучше б его не надо.

Время его записано на скрижалях:

Лето горящих туров в чертоги ада.

 

Слабо дрожит земля, расколовшись красным.

Сильно дрожат и мажутся гарью руки.

Но тишина дается всего опасней:

Уходят звуки.

 

Минус: машины, моторы, клаксоны, пробки,

Люди, которые плачут, орут, смеются,

Мячи не прыгают, ударяясь в чужие стекла.

Они не бьются.

 

Ветер обходит владенья, театр без зрителей.

Небо пригнулось под тяжестью тихой ноши.

Мы сидим на холме, мы слушаем истребители.

Нас все больше.

<3.06.2014>

 

 

НИКТО

 

Этот город настолько пуст,

Что все время уходит в рост.

Каждый пишущий нынче Пруст,

Каждый грезящий – сразу Босх.

Убеждающий – Златоуст,

Молча жертвующий – Христос.

Мы друг друга почти не видим.

Это незачем. Все и так

Знают, кто здесь у нас Овидий,

Кто Вергилий, а кто дурак.

Мы идем на любые роли.

Кем ты станешь, какой горой?

Человек – испытатель боли,

С автоматиком за спиной.

Говорят, что не стало смерти.

Сразу вечность, за тем леском.

Это правда, но вы не верьте.

Просто в горле свинцовый ком

Не проходит, как ни старайся.

Как эпоха последних дней.

Хочешь праздника? Оставайся.

Хочешь радости? Не жалей.

Пустота где-то прячет ножик,

Носит бархатное пальто.

Говорить с ней никто не может.

И молчать – никто.

 

<24.06.2014>

 

ПОЕЗДКА В АД

инструкции и советы

 

«Дальше будет несколько станций, которых на схеме нет: Омут-Луг, Даблвопль, Пташек-в-Супп. Оставайся на месте. Не спи. Вскоре лампочки начнут постепенно гаснуть, а пассажиры — испускать свет. Ты тоже будешь светиться в темном вагоне.

Конечная станция — Бредмракхаус».

Келли Линк.

 

Правда, впервые в жизни нечего рассказать.

Вроде живешь сквозь огонь, ну, богатый опыт.

Ведь до этого всех приключений – аэропорт, вокзал,

Ну, нехитрый вояж в захудалой какой Европе.

Как у всех, как у всех – но какой находили шарм

Мы во всех этих детских фотках, где «я и море».

Это в Праге, скажи? А похоже на Нотр-Дам.

А мой друг из Айовы, там круто сейчас, в Айове.

И так далее, правда, какой-то нехитрый быт.

Денег нет на билет, автостопом рванем до взморья.

А теперь кто не спрятался – будет к утру убит.

Тем, кто был очень смел, автоматы кладут в изголовье.

Так кончается все – разбивается в утренний звон,

Разлетевшись на брызги, как стекла оконные в кухне.

Так сирена ГО разрезает полуденный зной.

Так от гари и дыма чернеют балетки и туфли.

 

***

Настают времена, когда некуда будет укрыться,

Металлический вкус этих дней ты увозишь с собой.

Он поедет с тобой по вагонам, отелям, столицам.

Он сроднился с тобой, он решил задержаться с тобой.

Тут советов не жди. Просто выжить. Большая удача.

Что тебе рассказать? Говори, объясню, что смогу.

В камуфляж не рядись, а то мигом схлопочешь на сдачу.

Автоматы услышал – беги, но не спи на бегу.

Окна лучше заклей. Стекла вылетят, жахает сильно.

Лампы на ночь туши, артиллерия бьет с четырех.

По подъездам не лазь – там повсюду растяжки и мины.

Хлеб суши в сухари, в сухарях он довольно неплох.

Если можешь, спи днем. Ночи, будут веселые ночи.

Страх придет и уйдет: первый взрыв, и налет, и обстрел

Будет страшно до жути, потом – постепенно – не очень.

Зато много поймешь, даже больше, чем сам бы  хотел.

На людей полагайся с оглядкой – бывают сюжеты.

Там с катушек летят даже те, кто казался броней.

Деньги выведи в кэш. В благодарность дари сигареты.

Разговаривай мало. Следи за здоровьем. Не ной.

 

***

А через некоторый объем времени…

Верь мне, я с виду псих, а вообще я пророк и сила.

Мы будем болтаться – сплошь дыры на джинсах,

диалоги, ехидные шуточки.

Где-нибудь на окраине чужого жилого массива,

Чтобы пруд и вино, тень от ивы, детишки, уточки.

(Будем просто болтать или куст обирать смородинный).

А на нас вдруг из тени, оборванный, некрасивый

Странный выйдет чувак, глянет в землю:

Привет.

Я –  родина.

Я пришел вам сказать, что меня уже отпустило.

 

<23.07.2014>

 

 

 

 

 

 

 

Алина БОГУСЛАВСКАЯ: стихи; Владислава ПИЛИПЕНКО: рассказы (28.III.2012)


Алгебра или гармония? В поисках Имени.

 

Драматический этюд

 

Действующие лица:

 11 человек разного пола, возраста и профессий.

 

Действие первое

 

Обстановка: кафе «Бард». Длинный поминальный стол. Тусклый свет. Звуковой фон – истеричные женские разговоры, дверной звонок, грохот. Шаги.

 

Кулуары. 10 минут до начала представления.

 

Инга: Мы приходим с какой-то целью… В Космосе нет бесцельных вопросов, явлений. Вот перед нами поставлена дорога. А дорога-то очень прямая, всё коротко… Но мы желаем всего и сразу – вот и отскакиваем от пути. А потом болезнь, возвращающая нас на прежнюю прямую, страх. И опять мы желаем  Почему мы должны каждый день говорить: «Господи! Да будет по воле Твоей»? Пусть Он наставит на истинный путь, но мы же опять и опять – в другую сторону; в ней – не та энергия, не наша дорога…

 

Алина Богуславская (А.Б.): У меня есть свойство быстро писать… Три минуты – одно стихотворение. Я пишу раз в три месяца. И то же самое с рассказами.

 

Ирина Бауэр: Это движение души?

 

А.Б.: Да.

 

Ирина Бауэр: Не знаю… Я больше трудоголик… Буду сидеть, переписывать. Иначе не могу. < > Я вот сколько раз здесь читалась – всё под поминки. «Упокой, Господи, раба Твоего»… А я тут со своими стихами! Кораблёв сидит и говорит: «Всё умирают и умирают, а вы стихи читаете»… Я ему: «Приятно от вас это услышать!» А он: «Пожалуйста!»

 

Начало вечера

 

А.Б.: Здравствуйте! Меня зовут Алина Богуславская, я буду вам сейчас читать стихотворения. Студентка 2 курса математического факультета ДонНУ. Стихотворения мои носят самый разный характер: от умиротворённых до… быстрых. В большинстве случаев стихотворения без названия.

 

Читает. Начинается массовка.

 

Протокол допроса.

 

Наталья Андрюшина: Как давно вы пишете?

 

А.Б.: С пяти лет. Первое написала в детском саду. Мои стихи неоднократно печатались в детских газетах.

 

Денис: Как вы определяете свои стихи в плане стиля? Что это за стиль?

 

А.Б.: У меня был период депрессии с 16 по 18 лет. Несколько стихотворений очень мрачные… Так что мой стиль зависит от настроения.

 

Денис: То есть это всё-таки ваш уникальный стиль?

 

А.Б.: Да, мой собственный.

 

Денис: Есть ли поэты, на которых вы смотрите и видите, что они на  вас похожи?

 

А.Б.: Нет, я не видела таких поэтов.

 

М.: Но всё же: есть ли ориентиры для вас в поэзии?

 

А.Б.: Мне нравится Александр Сергеевич Пушкин. «Я памятник себе воздвиг…<> К нему не прорастёт народная тропа»… Стихотворения Михаила Юрьевича Лермонтова.

 

Чушков (изумлённо): Какииие?

 

А.Б.: Лермонтова.

 

Денис: А Гумилёв? Мне кажется, он был бы вам близок.

 

А.Б.: Не знаю такого автора.

 

Голос из зала: А современные авторы?

 

А.Б.: Не принимаю современную поэзию. Я боюсь, что если я начну читать поэтов других, то что-то начну брать к себе: не хочу, чтобы чью-то строчку случайно позаимствовала.

 

Ирина Бауэр: Нужно читать, повышать свой уровень… Поэты ведь делятся опытом. И мы должны этот опыт воспринимать.

 

А.Б.: Я читаю прозу! Ремарка. Беру слова оттуда. Рифма приходит сама.

 

М.: Из русских прозаиков кого читаете? Ремарк-то всё-таки в переводе.

 

А.Б.: Возможно, Некрасов. Классика: Гоголь, Тургенев.

 

Чушков: Что из Гоголя-Тургенева запомнилось?

 

А.Б.: «Муму». «Шинель»…

 

Дискуссия заседателей.

 

Наталья Андрюшина: Как писать, если человек не имеет базу?..

 

Ирина Бауэр: Невозможно. Прочтите всё – потом забудьте. И пишите свои стихи. Это и есть внутренняя работа.

 

Денис (доктор): Вы хотите сказать, что стихи автора сколько-нибудь похожи на стихи Пушкина?

 

Анастасия Елисеева: Да. Если брать структуру стиха.

 

Ирина Бауэр: И я уловила это… И лермонтовское начало…

 

Наталья Андрюшина: Всё то, что автор прочтёт, будет оставлять отпечаток на его творчестве. Но надо читать и формировать свою точку зрения.

 

После совещания заседатели выдвигают коллективное предложение, от которого зависит исход.

 

Единогласно:  – Прочитайте свои детские стихи.

 

А.Б.: Волшебный карандаш

 

Карандаш-карандаш, ты –  учитель строгий наш.

Ты учил нас рисовать, ты учил нас штриховать.

Вот деревья, вот цветы, вот и бабочки, коты.

Вот и звёзды, и луна, и журчащая река.

Всё, что ты нарисовал, превратилось в карнавал.

Вот какой ты, наш волшебный карандаш.

 

Аплодисменты.

 

Перед приговором

 

А.Б.: Критика нужна. Но я к ней никогда не прислушаюсь. Хотя и выслушиваю всё.

 

Приговор  по  нарастающей (читать меж строк)

 

Юлия Грицай: Хочется пожелать больше уверенности в себе. Если человек начинает писать, то единственным самым строгим критиком он должен быть себе сам. Если есть талант, нужно ему следовать.

 

Денис: Я благодарен автору. Много свежих образов. Текст существует только вместе с человеком, который его либо пишет, либо читает. Если вам классно писать – пишите. Я уверен, что будут люди, которые с радостью станут вас читать.

 

Александр Чушков: Я вспомнил преподавателя по линейной алгебре. Она при объяснении теоремы начала цитировать нам Гумилёва: «Дама чем красивее, тем лукавее». Это я к тому, что математики (настоящие) знают поэтов. Преподаватель по матанализу начала рассказывать нам о диспутах между Маяковским и Хлебниковым, а преподаватель по дифференциальным уравнениям как-то сказал: «Надо быть не только чукчей-писателем, но и чукчей-читателем». Словом, нужно больше читать, чтобы формировать язык.

 

Наталья Андрюшина: Читать надо. Невозможно рассуждать о мире, не имея представления о том, как он выглядит. Литература формирует точку зрения, а сейчас вы пишете по трафарету. Но нужно искать своё. Классика бессмертна, но она теряет актуальность. Писать нужно о современном и по-современному. А пока у вас всё слишком просто.

 

Анастасия Елисеева: Древние греки считали, что содержание должно соответствовать форме. Здесь чувствуется, что автор – начинающий. Попробуйте не просто писать, а играть со словами. Читать. Возможно, у вас получится тогда что-то.

 

Ирина Бауэр: Как бы так поделикатнее… Мне у вас не нравятся штампы. Что же, Александр Сергеевич по ночам стоит за спиной и говорит: «Пиши, как я?» Берёт большую свечку: пудовую, копеечную… А вот детский стишок у вас весёлый. Попробуйте, может, у вас детский стих пойдёт. А потом вернётесь к этим стихам, дайте им отлежаться. И поймёте, что Пушкин пугал вас в этой своей… Ночнушке! Раз мы уже мараем бумагу, то давайте читать. И не останавливаться на Пушкине и Лермонтове.

 

Инга: Можешь не писать – не пиши. Нужно автору определиться: если вы пишете для себя – пишите, а если для того, чтобы быть читаемой, то надо писать согласно времени. Старое мы уже отжили.

 

М.: Для меня удивительно то, что можно не читать. Если идти от противного: вам нравится Пушкин – откройте Цветаеву. У неё есть свой Пушкин. Может, он у вас с Мариной Ивановной один??? Может, вы скажете: «Цветаева, ты не права». Но есть и другой, более плодотворный вариант: написать свою Цветаеву. За каждой книгой стоит человек. И это чувствуется. Прежде всего – в языке. Когда у вас нет опыта, вы можете его увидеть в книгах; если и такового нет – вы попросту консервируетесь в собственном соку. Так что есть смысл читать – много, жадно.

Если говорить о русской литературе, то: золотым веком ничего не закончилось; с него всё, быть может, только началось. И в этом смысле интересно обратить внимание не только на Пушкина, но и на то, что было после него: серебро, бронза, а потом и вовсе понеслось…

Хотя большой вопрос, о каком Пушкине здесь идёт речь. Он-то не так прост, как считает наш автор. И если это можно назвать простотой, то она дьявольская, как Протей.

Мой совет настойчивый: читать, чтобы узнавать. Пытаться найти среду для обсуждения прочитанного, стремиться идентифицировать себя в языке. Ведь за текстом мы всегда хотим увидеть личность. Словом, хочется следить за внутренней наполняемостью языка.

 

Последнее слово

 

А.Б.: Меня часто не принимали в своё общество. Так что я начала стремиться к старине. А в современном обществе я – отшельник.

 

Действие второе

 

Обстановка такая же. Разве что истеричные женские крики стихли.

 

Гость: Здравствуйте. Меня зовут Владислава Пилипенко. Я – студентка второго курса филологического факультета. Меня вдохновляет мир. Что вижу – о том и пишу. Пришла для того, чтобы меня послушали и сказали своё мнение.

 

Читает короткие тексты в прозе.

 

Вопросы:

 

Анастасия Елисеева: Ваши тексты являются автобиографическими или в них есть лирический герой?

 

Владислава Пилипенко (В.П.): Лирический герой.

 

Наталья Андрюшина: Как определяете свой жанр?

 

В.П.: Поток. Когда пишешь много, то ловишь себя на мысли, что нет определённого ритма, что ли… Мысли разбегаются.

 

Денис: Это пережитое в душе?

 

В.П.: Отчасти.

 

Александр Чушков: Что мешает осуществить всё то, что описано в рассказе и делает вас счастливой? Ничего такого там нет, разве что новые песни Элвиса…

 

В.П.: Где же взять волшебную страну?

 

Александр Чушков: За километр от Донецка выезжаешь – и всё!

 

Наталья Андрюшина (обращается к первому автору): Вы нашли что-то созвучное себе в этих текстах?

А.Б.: Это более современное написание, чем моё. Впрочем, возможно…

 

М.: Неожиданный вопрос. Какая тема курсовой работы?

 

В.П.: «Синонимы в творчестве Чехова». Но Чехов – это всё-таки не мой выбор.

 

Наталья Андрюшина: Тебе подходит общество, в котором живёшь? Ты – не Печорин?

 

В.П.: Да. (Смеётся.)

 

Обсуждение

 

Юлия Грицай: Хочется услышать рассказ с сюжетом. А так сказать нечего. Хотелось бы более полной картины.

 

Денис: Мне казалось, что этот поток сознания философичен. Мне хотелось аплодировать. Подкупила правдивость. Тут есть сюжет, но он не является фактическим. Понравилось!

 

Александр Чушков: Такого творчества сейчас много. Хипстерский мир – ходишь себе в кедах, фотографируешь… Что ж мешает организовать себе прекрасный мир? Я вот периодически устраиваю волшебную страну – выезжаю куда-нибудь. Так я и не понял переживаний современного молодого поколения… Столько возможностей… Сюжеты или есть в человеке, или нет. Хотите писать что-то крупное – учитесь управлять собственными мыслями.

 

Вика (психолог): Мы с Владой знакомы с детства. Мне нравится её творчество.

 

Наталья Андрюшина: Сюжетные произведения требуют деталей  и мелких элементов – вот потому я их не люблю… В миниатюрах требуются эпитеты и психологизм… Мне нравятся миниатюры, пусть это пока и не гениально. Короткие истории – хорошее направление эмоций.

 

Анастасия Елисеева: Ты должна развиваться, мне нравится твой стиль, твой слог. Мысли нужно скомпоновать. Распутываешь образ – складывается целостная картина.

 

Ирина Бауэр: Очень эмоционально написано, есть разброс. Ощущение разобранности, это как поток, как песок. Хочется, чтобы был образ, цельность.

 

М.: Мне кажется, что это – автоматическое письмо. Отчасти – письмо ради письма, с явной доминантой дневниковости; явление внутренней жизни, которое хочется зафиксировать. Сталкиваетесь с тем, что запечатлеть переживаемое на бумаге можете лишь отчасти, отсюда и тяга к точечности сюжета. Может, ваши тексты – проза поэта. Чтобы тексты стали завершёнными, что-то должно произойти: и в человеке, и в языке.

 

Последнее слово

 

В.П.: Я чувствую неполноту и несовершенство формы, но я хочу, чтобы кто-то понял это вместе со мной. Чтобы я была не одна. Спасибо.

 

Гробовое молчание. Инга встаёт и начинает тихую, но уверенную декламацию.

 

Инга: Лермонтов «Чаша жизни»

1

Мы пьем из чаши бытия
С закрытыми очами,
Златые омочив края
Своими же слезами;

2

 Когда же перед смертью с глаз
Завязка упадает,
И всё, что обольщало нас,
С завязкой исчезает;

3

Тогда мы видим, что пуста
   Была златая чаша,
Что в ней напиток был — мечта,
И что она — не наша!

 

Немая сцена.

Падает пыльный занавес.

  

М.

 


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Кораблевник, 1992-2019 Creative Commons License
Для связи: ak@korablevnik.org.ru