Posts Tagged ‘Евгений Дмитриев’

23 ИЕРОГЛИФА: зажигают городские сумасшедшие Арсений АЛЕКСАНДРОВ и Екатерина МИРОШНИЧЕНКО (1.X.2013).

ОТКРЫТИЕ XXIV СЕЗОНА

 

Исторический факт…

 

…что Театр вольное филологическое общество прекратил свое существование в Международный день театра, а возрождается в Международный день цирка. И это не случайно: там, где цирк, — всегда смертельный номер. А тут и Катя подоспела, очень вовремя: будет суд.  Она права: в наших рядах нужна чистка.  А потому что наседают графоманы. Это ж только надо?! Посмотрите: на одного Рафеенко – сто Верховских, на одну Стяжкину – тех же Верховских, но уже все двести. Дальше отступать некуда: позади Кораблевник. Потому и суды. Потому и будут тройки, выводить за угол и расстреливать (оговоримся сразу: мера – вынужденная).

В общем, если цирк зажигает огни, значит – это кому-то нужно!

Но кому? И вот записка, из прекрасного далёка: «Я рад, что, наконец, начались у нас публичные чтения произведений наших писателей. Я думал всегда, что публичное чтение у нас необходимо». Подпись: Гоголь. В общем, как говорил, а не думал, уже не Гоголь: «Цели ясны, задачи определены. За работу, товарищи!»

Вы можете воскликнуть: «Полноте, сегодня не день цирка, а 1 октября, Международный день музыки!» — «Верно, — ответим мы, — но именно в этот день, 1 октября 1935 года И. Дунаевский завершил «Выходной марш» к фильму Григория Александрова «Цирк». Круг замкнулся.

Но даже если с нашими доводами вы не согласитесь, закрытие Кораблевника в день театра, а открытие его в день музыки – это тоже очень символично. Это знак. Потому что Кораблевник – это песня!

 

Члены Союза городских сумасшедших:

Игорь Бурмаганов

Петя Дурэпа

Иван Лупырь

Вольф Михайлович Пряха

Люся Безобразова

 

Пэры Пюры (члены Партии юродивых):

Василий Калистратович Шморгун

Гликерия Собачко

Мирза Абдужаборов

Меланья Карапузовна Свищ

Сестры Тулуповы, братья

 

1 октябрь, 16.45.

 

[В.В.]

 

 

23 иероглифа:

зажигают городские сумасшедшие

Арсений АЛЕКСАНДРОВ и Екатерина МИРОШНИЧЕНКО (1.X.2013).

 

 

Арсений Александров:

- Когда в начале 2004 года я первый раз выступал на Кораблевнике, я читал 23 стихотворения. В этот раз Катя Мирошниченко, не зная об этом, предложила мне прочитать тоже 23 стихотворения…

Сегодня мы будем выступать вместе. Каждую пару наших стихотворений Катя обозначила каким-то иероглифом.

Что нас объединяет?  Меня дважды в жизни отправляли на консультацию к психиатру.  Первый раз – директор школы, второй раз – декан факультета. Оба раза меня признали вменяемым. Потом я работал некоторое время в этой больнице…  У Кати муж психиатр и работает в этой самой больнице. Наблюдает меня в естественной среде обитания – каждый раз, когда я прихожу к ни в гости.

Насколько я могу судить о себе, у меня ярко выраженный синдром поиска глобального смысла. В таком случае, конечно, все эти иероглифы имеют очень глубокий смысл…

Я сейчас озвучу мысль, которая должна войти в историю «Коза ностры»: «Русская поэзия – это язык, на котором мыслит русский язык».  Поэтому когда я слышу Лигу суперновых поэтов, мне больно и хочется выть, потому что я чувствую, как страдает язык, заключенный в их вирши.

 

Екатерина Мирошниченко:

- Очень важно, что мы сегодня здесь собрались. Мне видится в этом символ возрождающейся донецкой культуры. Мы скифы и сарматы, в наших руках настоящее объединение общей силы духа.

Итак, 23 иероглифа и, соответственно, 46 стихотворений…

………………………………………………………………………….

 

ВОПРОСЫ

 

- Вам нравится поэзия друг друга?

- Я очень люблю стихи Арсения. Я знаю их лучше, чем свои. Он поэт. Он выходит на улицу – и у него везде поэзия, а у меня везде непоэзия… Поэзия для меня – это как прочесть символы вокруг. Если они заговорили со мной – я их вывожу в текст. А если не заговорили – я лучше пойду погуляю… или выпью… (Е.М.).

- Арсений, Катя для вас поэт или поэтесса? Признайтесь.

- А какая разница?.. Мне это пока не дано понять.

- А почему время – это баклан? (К. Гуменник).

- Это коан. Тут нет логики. (Е.М.).

- А пионер – это сосиска? (К. Гуменник).

- Пионер всегда готов, а сосиску надо приготовить (Кто-то).

- Арсений, как вы относитесь к творчеству Бориса Рыжего? (О. Миннуллин).

- Не слышал…  Я считаю, что поэтов должно быть как можно меньше. И стихов у поэтов должно быть как можно меньше. И важно, чтобы у поэта было одно стихотворение, которое можно было бы прочитать только один раз в жизни… Вся поэзия – об этом.

- Катя, а вы узнаете себя в стихах Арсения?

- Чтение стихов – это тоже дзен. Я очень просто думаю о стихах: торкают или не торкают. Меня стихи Арсения торкают. А что я в них узнаю – это уже десятое дело.

- Арсений, сколько вам лет?

- 31.

- Вы сегодня пришли не в кафе «Бард», а в аудиторию филологического факультета, и произносите слова «…», «…»… Вы считаете уместным употребление этих слов в таком месте? (А. Ревякина).

- Поэзия – это исполнение заветных желаний слов. Если то или иное слово хочет присутствовать в том или ином стихотворении и стоять рядом с теми или иными словами, то мы не имеем права его оттуда удалять. Насколько я могу исполнить заветное желание русских слов, настолько я русский поэт. (А.А.). 

- Кастрировать русский язык – это, извините, ханжество… (Е.М.).

- В моих стихах матерных слов на несколько порядков меньше, чем в обычной разговорной речи. (А.А.).

- Вы свои стихи редактируете? (Е. Омельченко).

- Ну, по-всякому бывает… (Е.М.).

- Свои стихи я редактирую столько же раз, сколько я их читаю про себя. А читаю я их бесчисленное количество раз. Каждый раз, когда я читаю для себя стихотворение, я его проверяю на подлинность. Если хотя бы один звук там не подлинный, я вам его не прочитаю. (А.А.).

- Каждое стихотворение пытается что-то выразить, какое-то состояние, ощущение, чувство. Поэтому каждое слово должно быть точным и стоять на своем месте. Вы этого принципа придерживаетесь, или вы об этом не задумывались? (Е. Омельченко).

- Конечно, мы никогда об этом не задумывались… (Е.М.). (Смех.)

 

ОБСУЖДЕНИЕ

 

Анна Ревякина:

- Стихи Арсения я бы определила так: «сельскохозяйственная лирика»…

 

Александр Чушков:

- Попру против маркетинга и похвалю автора: первые Катины стихи мне показались бессмысленными, но потом поперло… Про ясень и тополь хороший стих, чувство ярко передано…

Арсений вообще меня потряс. Я раньше ровно к нему относился, а сегодня понял, что это поэт. Это именно донецкий поэт. Так передал Донбасс, как Есенин передавал Рязанщину. Видно, что человек этим живет и дышит…

 

Алена:

- Я в первый раз здесь. Еще в прошлом году училась в школе, нас учили больше на стихах Пушкина, Лермонтова… Я в шоке…

 

Алина Гальченко:

- Я тоже здесь в первый раз. В том кругу, где я была, люди не знали, кто такой Чехов… Вначале мне было непонятно, но потом задумалась. Эти стихи о том, о чем я вроде бы знала, но не могла облечь в слова…

 

Александра Хайрулина:

- Я вспомнила, когда я первый раз пришла на Кораблевник: мне было 16 лет, я еще училась в 11 классе. Поэтому сегодня у меня вечер-ностальжи. Я очень рада, что мы снова собрались в стенах филфака, как когда-то, и снова в этой аудитории…

Я тоже не поняла начала, но не потому, что оно непонятное, а потому, что оно было смазано: Арсений так и не смог читать громко и четко.

Спасибо Кате – за концепцию, за иероглифы…

 

Ксения Першина:

- Катю слушаю не в первый раз. Впечатление, что вы умный человек, но с какой-то кашей в голове. Может, просто желание эпатировать, что-то придумать эту кашу и создает. Мне это напомнило группу «Пикник»: почитали какую-то эзотерику, встали на ходули, напялили что-то на себя… Но некоторые тексты мне очень даже нравятся – пробивается концептуальное мышление, т.е. единая картина мира, только непонятная, какая-то узкоглазая…

- Мифологическое сознание… (Кто-то).

- Мне кажется, до мифологического сознания оно недораздроблено.

- Я хотел бы вас всех уверить (если не верите, то хотя бы просто запомните – поймете потом): у каждого из нас – мифологическое сознание. (А.А.).

- Что же касается вас, Арсений, то вы мне понравились. Вы такой лирик – можно сказать, лирик в чистом виде. Ваши реплики свидетельствуют, что это не амплуа и не поза, а искреннее ваше слово. Хорошо, что вы вглядываетесь в действительность. Но, я думаю, не обязательно для этого упоминать нестиранные трусики

- В этом же стихотворении я упоминаю Россию… (А.А.).

- «Прощай, немытая Россия!» (Кто-то). (Смех.).

- Кстати, товарищи, я вас уверяю: нестиранные трусики означают, что они новые… (А.А.).

 

Юлия Мавродий:

- Я тоже была здесь давно, и должна заметить, что атмосфера такая же – может, стены филфака помогают…

Немного о перфомансе, который вы показали. Инь-ян, иероглифы… Мне показалось, что вы как инь и ян не совпали. Вы слишком разные. И если говорить о форме, то Катя – больше мужского склада, а Арсений – почему-то женского…

 

Елена Морозова:

- Обоих поэтов я знаю очень давно. Мне кажется, для Кати поэзия – сфера, где она может себя выразить. Она ищет себя в жизни – через стихи, через прозу, и через эти формы тоже.

Арсений – личность загадочная. Когда я в первый раз его услышала, я была потрясена. Мне показалось, что это гениальный поэт. Но когда я посмотрела его стихи глазами, то была разочарована. И я задумалась: почему так получается? Когда он читает свои стихи, возникает магия – подключаешься к его миру… И то, что мы что-то не слышим, это тоже входит в его манеру и намерения.

Вообще, за мистикой легко спрятаться. Труднее написать так, чтобы была смысловая составляющая, после которой каждый бы задумался и что-то пережил. А на уровне интеллекта, ментала – это легче…

 

Константин Гуменник:

- Знаете, одним из симптомов целого ряда психзаболеваний является положение вещей, когда человек начинает видеть в словах, звуках и т.д. реальность саму по себе. В то время как человек здоровый понимает, что слова, звуки – это отражение реальности, которая объективно вне его. Поэтому конечным критерием любого вида творчества, будь то поэзия, наука и т.д., является привязка к реальности. Если я смотрю на картину, то я четко понимаю, через какие обстоятельства прошел этот художник, что ему пришлось пережить. А если человек просто бродит по городу или сидит в комнате и у него начался поток сознания, который он стал переносить его на бумагу, то это… Это как Волга впадает в Каспийское море. Она впадает, конечно, но интереса этим не представляет.

- Все правильно. Я согласен. (А.Чушков).

 

Евгений Дмитриев:

- Мне все сегодня происходящее показалось продолжением постапокалиптических песен аутизма. (Смех.).  Это хороший, добротный стеб.

У Кати порадовала система образов. «Беспечное солнце кует прозрачную воду». Это же гениально! Японией повеяло…

Арсений очень вкусно подавал свои стихи… Но я, пожалуй, соглашусь с Еленой: если их почитать… не знаю…

 

Евгения Омельченко:

- Арсений, слушая вас, я погружалась в ваш мир, видела донецкий край вашими глазами, но все равно – оставалось дичайшее ощущение болезни. Такое ощущение, что вы не просто любите донецкий край – вы им больны, как болеют простудой. Температура 39, вы кашляете, вам плохо, вы водите ручкой по бумаге, вы слышите какие-то неведомые нам звуки и вставляете их в стихи, и потом, когда вы их читаете, мы тоже заболеваем. Ощущение, на самом деле, не из приятных, хотя погружение 100%-ное. Но я не люблю болеть. Очень не люблю.

У Екатерины – свой порядок мира. Но для других людей – это беспорядок. Вы оставлены на попечение сумбура…

 

Лена:

- Я здесь впервые… Впечатления неоднозначные: что-то зацепило, что-то мимо прошло…

 

Аня:

- Я тоже впервые… Мне понравилось. Все сумасшедшие…

 

Евгений:

- Каша в голове? Бесспорно.

Поначалу группа не запускалась. Потом пошли…

Самая лучшая поэзия была – когда в начале сказали, что, наверное, мы будем после всего мусора подниматься. Я подумал: ничего себе! Как бы 90-е снова…

Но потом опять пошло – ням-ням… Я подумал: вот она, душа раскрылась…

Смотрю: покраснели оба от удовольствия – тянут простыни на себя… А эти сидят, испытывают маниакальный синдром, не понимая, что происходит… Ну, нормально.

Я думаю, что мужчину надо бить, заставлять со штангой качаться – у него проблемы от большого ума… Теоретически у него талант явно есть, причем, как по мне, он больше проявляется, когда он разговаривает, а не когда читает стихи. Там он просто гонит волну.

Такое ощущение, что свои ребята. Только вот развитее надо менять. Развитие может быть в минус и может быть в плюс. Так вот, чтобы иметь наглость материться, как Пушкин, надо сначала показать дух эпохи, вкус и уважение к женщине…

Магия в чем: кто кого перепостулирует… По каналам любви, по нервной системе…

А так, в принципе, все неплохо. Но хотелось бы в дальнейшем поднимать градусы. Конечно, не без этого – все поэты в некоторой степени ущербные. Потому что нормальные люди занимаются спортом. А им нужно не потрогать, им нужно поблеять… (Смех, аплодисменты.)

 

Вера Федюнина:

- Мне нравится, что все разные… Я поздравляю Катю и Арсения и всех 34 человека, которые были здесь, с тем, что вы пережили это и у вас теперь есть такой классный опыт.

 

Валерия Шмырова:

- Поскольку сегодня были представлены иероглифы, то придется вспомнить историю китайской письменности. Есть, как все знают, древний период, средний и новый. В древний период иероглифы были очень похожи на то, что они обозначают. В средний период обозначение и то, что обозначается, стали расходиться. И, наконец, в новый период уже невозможно обнаружить какие-то иконографические связи между вещью и иероглифом. Эта история от изобразительности к выразительности, от действительности к символике очень напоминает тот путь, который делает литература и искусство вообще, когда переходит от одной парадигмы к другой. И обратный путь тоже проделывает.

Но есть еще одна ступень. Однажды один молодой человек, который хотел меня впечатлить, сказал мне, что знает китайский язык.  На самом деле он китайского не знал, а я не могла это проверить. Разумеется, я ему сказала написать какие-нибудь иероглифы. А поскольку у него было хорошо развито графическое воображение, он все написал мне из головы – иероглифы, ничего не имеющие общего с реальной китайской письменностью. Он писал и говорил: вот это «человек», вот это «любовь» и т.д. И, понимаете, — я верила! Несмотря на то, что за этими иероглифами стояла пустота. (Это уж мы добрались до постмодернизма в нашем стилевом развитии иероглифа.)  Я верила, что там есть смысл, и я его понимала, но для этого было очень важное условие: я не должна была знать китайский язык.

Так вот, если мы сейчас забудем китайский язык, забудем мир причинно-следственных связей, то мы поверим в иероглиф – в то, что время есть баклан.

Когда Катя рисует эти иероглифы, она просто сополагает случайные черты – принципиально отказавшись от «китайского языка». Она – экспериментатор, она – Эйнштейн от литературы. А ведь Эйнштейн добился результата, несмотря на то, что его современники, знакомясь с его теорией, крутили пальцем у виска.

Мы видим, что не все у Кати удачно. Но мы же видим, что определенный процент получается очень здорово.

И это тот же метод, которым был организован перфоманс:  тексты Кати и Арсения сополагались. Забыв о китайской грамоте.

А мы, разумеется, тестовая аудитория…

По поводу Арсения. «Сельскохозяйственная лирика», «женственность» — все это следует отнести на счет его подчеркнуто традиционной формы. Да, это где-то напоминает советскую поэзию, в лучших ее образцах. И сюда же, по-моему, относится его комментарий по поводу современных суперноваторских произведений. Но при этой подчеркнутой старомодности формы Арсений умеет очень новаторски находить в традиционных формах на удивление еще не найденные не то что смыслы – нюансы смысла. И так у него традиция и новаторство сочетаются… Арсений умеет бытовое, сиюминутное делать вечным. Он мифопоэт по своей природе.

И, кстати, если кого-то смущают нестиранные трусики – идем читаем Розанова, после чего они перестанут смущать.

- Вы говорили, чтоб мы забыли китайский язык напрочь, а потом сказали, что не все у Кати удачно… Тогда какой критерий оценки? (К. Першина).

- Вкус образованного слушателя.

- Но он же должен с чем-то согласовываться.

- Послушайте, у вас, вероятно, об этом свое представление, а у меня свое. Я считаю, что единственный критерий – это время.  Шекспира до сих пор читают, несмотря на то, что, с точки зрения классицистов, он писал бред – ни с чем не сообразующиеся вещи: фрагментарные, ни на что не похожие, лишенные устроения. Шекспир дожил до нас. Значит, классицисты были неправы.

- Каким образом мы сейчас можем оценить произведение?

- Поскольку были люди, которые на протяжении 500 лет заявляли, что он гений, то это возможно. Просто мнению нужно отстояться.

 

Олег Миннуллин:

- Форма подачи ваша – удачна она или неудачна – для меня не очень важна. Это презентационный момент, внешний.

Стихи Арсения мне понравились. Вот прозвучало: мифопоэтика. Действительно, он занимается конструированием мифологического Донбасса, с которым и сам соединяется, и это уже не настоящий Донбасс, а Донбасс Арсения. Но в этом Донбассе Арсения находится место и всем, кто слушает Арсения. Собственно, именно так и творится поэтический мир.

Я спросил его о Борисе Рыжем, которого он не читал… Это поэт из Екатеринбурга, он точно так же, как и Арсений с Донецком, работал со Свердловском. Донецк Арсения тоже не современный. А если и современный, то какой-то весь сакральный, провинциальный – это чистое мифологическое конструирование.

Борис Рыжий говорил, что ему хотелось бы подняться над бытом и уйти от постоянной проблемы этот быт переваривать и через него восходить к поэзии. Он хотел писать стихи, которые были бы чистые, чтобы быт их не засорял, но у него не получалось. Борис Рыжий покончил жизнь самоубийством… Извините за такие параллели.

В вашем мире, Арсений, вам удобно, и он у вас как бы сам конструируется, вы эту волну уже погнали… Но куда двигаться дальше? Этот вопрос все равно возникнет.

Катя – автор несколько иного характера, игрового.  Ее голос разнообразнее, поэтому и лирический герой разный. Правда, лично мне наворачивание такого постмодерна не близко, поэтому я не берусь судить. У нее больше поиска, но меньше мощи.

 

Никита Григоров (сидевший во время представления на сцене):

- Я со своего места и с оглядкой на то, что здесь происходило, могу только сказать: квартирный вопрос испортил вас… (Смех.)

 

Вячеслав Верховский:

- Можно, я не буду говорить? Все так мощно, так толково говорят, а я что… Вы филологи, а я строитель, и то в прошлой жизни… Но, тем не менее, я два слова скажу. (Смех, аплодисменты.)

Я вспоминаю кораблевники в кафе «Бард», где была иногда такая шумовая завеса, что я выступающего понимал только по губам. Думал: вот будет на филфаке – наслушаюсь! Ну и наслушался… (Смех.)

Теперь по поводу объявления на сайте: мол, выступают городские сумасшедшие. Сколько людей, таких же наивных, как я, заглотнули эту наживку. К сожалению или к счастью, мои ожидания не оправдались. Сколько бы бреда вы на себя ни напускали, вы абсолютно нормальные люди.

Теперь по поводу текстов.  Тексты – это, собственно, единственно важное, а не весь этот антураж. Даже автор не нужен – дайте текст, и по тексту можно все сказать. Все эти потуги, выверты, иероглифы – их можно объяснить так или сяк, но все это уйдет и забудется, а тексты останутся. Останутся ли тексты – это уже другой вопрос.

Мне было даже как-то забавно смотреть, как Арсений читает. Мне казалось, что он как бы спасет свои стихи. А спасать, собственно, незачем – стихи довольно неплохие… Мне казалось, что то, как он говорил, было более естественно. Это было очень разумно. Человек понимает, что такое стихи. Я готов подписаться под каждой его фразой. А вот под стихами не подпишусь. Ну, во-первых, потому что я не пишу стихи…

(Я очень не хотел выступать, вы помните…)

Я помню, как много лет назад я впервые сюда пришел. Там стояла Хаткина, а я сидел на этом самом месте. Я – примитивный, недалекий (не знаю, насколько я далекий сейчас…), что-то там вякал… Так я впервые увидел Хаткину. Потом с ней познакомился… К чему я все это говорю? У Наташи была своя градация. Если что-то ей очень нравилось, она говорила: «это гениально!» О том, что так себе, она говорила: «мир, труд, май». А о том, что совершенно ужасно: «ква». Это градация, а дальше уже шла деградация…  Если бы сейчас открылась дверь и она вошла, то я не знаю, как бы она оценила наших выступающих… Я не знаю… 

 

А.К.

 

====================================================

Екатерина МИРОШНИЧЕНКО

 

Кто уцелеет перед лицом вечности? Разве что

 

Камень

 

А вокруг козлы.

Как же им понравиться?

Щеки дуй, красавица,

Пряменько держись. 

А вокруг менты. 

Как же им понравиться?

Губки дуй, красавица,

Ленточкой вяжись. 

Позвони маман,

Расскажи о форточках

И десертных косточках

Трусиках, колготочках. 

 

Как известно,  под каждым камнем лежат свои

 

Кости

 

Гофман, Гофман, Золотой Горшок. 

Счастье вари,

А мы лежим под землей.

 

Единственный собеседник костей –

 

Ветер

 

Их диалог ведется сам собой

они подвластны строгим дорогам

по которым ходят сны.

Послушай Тень,

Она уходит к Богу

Рожденная из плоти и земли

 

Кто поймет ветер, как не

 

Время

 

Беспечное солнце  кует прозрачную воду 

Но как же букет из теней?

И как подарить мое счастье

Литься из лика в лицо?

Этот цветок с восемью лепестками

Как принести на свету? 

 

Кто в силах управлять временем? Лишь музыка сфер. Если верить Чжуан Чжоу, одно из ее воплощений -

Флейта

 

Дикий менестрель вытягивает струны.

Трубы никто не выбирал. 

Мы-Сны садимся перед сценой,

как корчится зал! 

Когда закончится зал?

 

Но и у времени  есть трещины. Говорят, что оно ходит, но порой ощущают, что ползает как

 

Насекомое

 

На стены квартиры

Идет сотворение мира

Дочь греха -

Зиг Ха

 

А еще бывает, что оно начинает

 

Быстро идти

 

Пылающая слепая

По коленям шла

Вызывала алую

Горстями жила

 

А бывает, что время скачет как

 

Черт

 

Я повесила Лору Палмер

На горячий висок

Пусть играет густыми ветрами

Срок

Он подходит к границе лета

И настанет конец света

Для игры человеческий бог

Роет тайне своей могилы

Я его называла милым

 

А порой время может выглядеть как

 

Дракон

 

Не формы — формации

Моет говном

Какой-то Гораций

Животнейший ом

Я папу любил

Я маму любил

Я сказки любил

Человечков курил

Потом потухла моя сигара

И стал я странной

Безумной раной

И мне еще не надоело

Зевать в уста работы в белом

Прощают к небесам леса

Нас окружают чудеса

 

Время — хранитель крови

 

Кровь

 

Черствые пластины

Плесень ждет на корке

Ржавые машины

Дряблые подпорки

И в обличье страха

Расправляют танцы

Не успеешь ахнуть -

Ты уже остался.

И в объятьях марких

Из стыда и ада

Человеку жарко

Превращаться в падаль

 

Время – птица

 

Птица

 

Я не могу вынести

Новый резной побег

Чтобы твой выстрел выбросил

Ты человек. 

Ты ни о чем не просишь

Птице все ерунда

Вот почему повесть

Вот отчего беда

Красным накрою белое

Это не избежать

Простыни смяли тело

Бьется в лучах кровать

Это немой разум

Да! Победи плеть!

Смерть победит оргазм

Не существует смерть

 

Время — это птица-баклан. Пища баклана —

 

Рыба

 

Маркиз де Сад

Попал в ад

Дурочка фигурочка

Елочка в иголочках

Вот же твоя полочка

Из шипов листовочка

Для песочка формочка

И японский взгляд

Мне б в сорванцы

Глядеть

Чтобы отцы и дети

Бросили эту плеть

 

Если скрестить баклана и рыбу, то получится летучая рыба, и она будет

 

Летать

 

Солнечная вода

Дерева ствол в спине

Снова моя звезда — 

Выдох в небесной стране.

Шаги вечернего

нарушили тишину

На руку утреннего

Надели струну. 

Так и играли ангелы

В травы, ладони, кровь

Так пробуждалась магия

Пепельных берегов

 

У каждой летучей рыбы есть своя платоновская

 

Пещера

 

Голосом кутал растения

В струнный неровный бег

Этот осенний, последний

Трепетный человек

Из белых вздохов сложился…

Дрогнула, вспыхнув, листва — 

Это меня согрела

Тронная синева. 

И, оглянувшись, машины

жгли сопричастье век

И засыпал на ладони

Робкий осенний снег. 

Не утаить дыханье

И не забыть вовек  

Тайны, что открывает

Трепетный человек.

 

Каждая пещера существует потому, что существует

 

Борьба

 

Нихуя себе ясень

Нихуя себе клен

Я ужасно развязен

Безбожно влюблен

Не мани меня речка

Не чаруй апельсин

Я седая овечка

Снов и слов паладин 

Не стреляйте в гиббонов

Не меняйтесь в лице

В ваших глазках патроны

В ваших трещинах цель

 

У каждой борьбы есть свой

 

Аромат

 

Город притихнет внутри

сложит свои глаза

Город пройдет по душе.

Город исчезнет опять,

Город — опять вокзал,

Город — опять лицо,

Город.

Будет моргать и толкать,

Будет тянуть вдаль,

Будет как бабочка вить

новые удила

Будет плести узлы

Звать убивать

Звать

В точку поставит меня

В спирали сожмет меня

В спирали сожрет меня

Город — моя война

В плети, а может — в цепи

Мы по нему пройдем

Мы по нему пройдем

Чтоб навсегда уйти

Время захочет попить

Время за руку возьмет

Мы никогда не уйдем

В комнате нечем топить

Вещи, глаза и слова.

Что еще нужно в пути.

Рельсы железной дороги

Требуют новый стих. 

 

Чтобы понять аромат борьбы, нужно

 

Ухо

 

закрыть глаза — войдешь в меня, как в игольное ушко.

Если открыть и продлить вдох, родится Бог желаний и снов. 

Но тут — грохот и цокот 

зрительских копыт.

Поцелуй? Аплодируют.

Признание? Комментируют. 

Ты далеко — им нравится. 

Ползут сквозь уроборос

Комьями смеха.  

 

Это мне подсказала

 

Конопля

 

Желал превратиться в статую. Стоял возле зеркала. Оно покрывалось заплатами, оно заполнялось мерками. 

Быстрей бы прошло превращение! Встанет в изысканной позе. Прошения, подношения и мир как будто бы познан. 

И вот уже выросли цены и десять улыбок в руках. Он станет лучшим и первым, останется жить в зеркалах. 

Но первая зрелая трещина и третий протяжный изгиб. Надеется- это легче, но в мыслях уже погиб. 

Уже не рассыплется статуя, и будет большое равно и средневелико малому. Но тут открылось окно. 

И пыль закатила танцы, в истерике затаясь. Фигура, пытаясь ломаться, упала в чистую грязь. 

Туда заронил семя проезжий с востока ветер, внутри родилось растение. 

И зеркало это заметит. 

 

Смысл черного цвета — поглощение как антипод зеркала

 

Черный

 

Ночь лепечет:

Сны страшнее,

Спасут Амур и Психея

 

Это то же, что пущенная

Стрела

 

Карты раскрыты на десять колод вперед

Чего уж теперь жаловаться

Рожей наоборот. 

Зачем же сливаться с колодой

после конца игры

меняешь живую воду

на лучшие бренды смолы. 

Заискиваешь со страхом

И смотришь ему в рот

А там, за охом и ахом

Живая вода течет

 

У пущенной стрелы есть шанс стать

 

Единорогом

 

Сколько несли цепей

осталась еще одна

будет звенеть пустеть

будет ключи собирать

одну возьмешь ты

одну возьму я

буду ключи собирать

будет стараться душа

сбросить последнюю цепь

будет идти ко дну

сбрось ты меня изведи

сбрось ты меня к ключу

 

Именно единорога мы отправили за золотым руном

 

Баран отдал его нам

 

И каждая мысль — нота

Пускает солнечный зайчик.

Но в комнате пусто,

И здесь ничего не спрячешь.

Одежды чужих эмоций

Прилипли к коже.

Белую бы, снежную

Развязать

За прошлой, встревоженной

Мыслящей в пять

Звуков.

 

Мы получили сокровище и тайное знание

 

Лучше всех фригидная скотина

С белым пулеметом на плече

То боится ссать не очень криво

То несется в праздники мечеть

 

——————————————————————————

 

Арсений АЛЕКСАНДРОВ

 

баллада о дороге

 

за урочищем сизого смога
отражатели замелькали.
он, баранку держа устало,
думал: здравствуй ты, матерь дорога.

он, удобным сиденьем укачан,
про себя, то ли вслух, говорил:
— как давно ты мне даришь удачу,
я ж тебе ничего не дарил.

день за днем наполняется касса,
открываются города…
и — в ограду пустующей трассы
он направил червонный седан.

— вот, мамаша в рубашке родИла, —
напевала ему темнота, —
задремал за баранкой водила, —
не ограда – слетел бы с моста

 

 

баллада о гадании

 

за иззубренный край террикона
залегла фонарей череда.
мы присели под низкие кроны,
раздышались и стали гадать.

загадал и прислушался первый.
тишина всё брала на измор…
вдруг – на северной трассе, наверно,
разорвался спортивный мотор!

загудел телефон у второго:
— что так поздно пошел со двора?
он ответил:
— пошла ты, корова!
и – моя подоспела пора.

и немедленно ветер, как волос
отогнул острия тополей,
и раздался рокочущий голос
из невидимых темных полей.

заводскому гудку уже поздно…
разве, снился донецким ночам
этот голос, тревожный и грозный…
я и сам еще так не кричал

 

 

 

в грядущее рвём – пешими,

постимся себе тайком.

на Бога надежды меньше,

нежели на телефон.

 

выручила сноровка –

кончился мой квест.

этот маршрут короткий,

словно мальтийский крест

 

*

 

теряя безлюдность, и вновь настигая,
себе и Донецку судьбы набродил,
обратно – на север от южного края,
последние рейды у дальних водил.

у сквера Дюшана ты села напротив,
увидев лицо, я раздумал наглеть,
искал, отвернувшись от камерной плоти,
твой взор, отраженный в оконном стекле.

из пустошей – в заросли, вниз от конечной,
в тумане огней самолета прищур,
в посёлочке около тощенькой речки
к негромкой калитке тропу разыщу

тот краешек вечера в космос упущен,
недаром так бережно веет сверчок.
соцветье мгновений – вновь где-то в грядущем,
а скоро ли – кто ж тебя, вечность, учтет.

 

*

 

баллада о Донбассе

 

на станции «Гладковский клевер»
ветреная погодка.
где детская ходит подлодка,
на пристани мы присели.

— как ты, милая? что – пропажи,
чем дарит воспаленная страсть?
— с каждым разом все слаже, все гаже, —
отвечала, румяно смеясь.

ах Донбасс – города за горами,

дни да ночи так скоро горят,
и все чаще безвинные мамы
для себя нарождают ребят.

— говоришь, где взялась эта мода,
эти кадры с дымком сигаретным,
так, в поселочке Назаретном
у ракетного у завода,

на краю ойкумены, где бабы слепы,
горизонт – миражи квартирные,
попробуй, подруга, вот этой тропы,
ее нынче затемно разминировали.

а в Донбассе безумствуют кланы,
цепеллины до боли гудят,
и все реже безвинные мамы
для себя нарождают ребят

 

и все так же безвинные мамы

для себя нарождают ребят

 

*

 

в подъездах нету кресел,

забелено в подъездах,

в подъездах – столько места,

что небо где-то здесь.

здесь нам бывает тесно,

дымки стоят отвесно,

в подъездах тоже ветры –

от ветреных людей

 

*

 

баллада о вечном невозвращении

 

наяву, в районе «Гаража»
обнялись и вызвались на старт:
Мила, краматорская княжна,
да Руслан, прожжённый арестант.

а луна погрызена уже…
три «айпада» вызвали волну,
и труба в два-девять этажей
ожила: прожектором — в луну.

у неё простые номера,
у него приятный разговор…
во дворе мечами детвора
выбивает варварский ковёр

а нас по Вселенной от века носило,
а Млечная речка назад не льётся…
мы навсегда загостили в России,
мы из России вовек не вернёмся

сгоряча я тебя охаил…
а работка теперь неплохая:
вот, с тобою, судьба-сударыня,
за радаром часы коротаем.

щас по чарочке, да и отчалим:
в ПГТ Новокарачарово
молодой богатырь нарождается.
органику тоже не исключаю.

а мы эту жилку по жизни носили,
и – вот она, синь, и позёмка вьется.
нас навсегда закружило в России,
мы из России уже не вернемся.

а сверху март пенопласт крошит.
ты рождена, чтобы стать брошенной.
у тебя ногтики свои, красивые,

у тебя трусики новы, нестираны.

ты отдаёшься с такою силой,
что только бросить и остаётся.
по счастью, с тобой затусили в России,
и из России всегда never-нёмся.

на гробовых комьях звезды росы,
мы, родимые, из Руси

 

*

 

 

24 августа

над улочками запах шашлыка,
пиздует танцевальная тоска.
паучья сеть, запутанная в свете,
паук зажалил сигаретный пепел,
да — облаков подветренная нега,
да листика ребристая спина…
богов у нас вагон и ветхая телега,
а Родина, извечная, одна

 

*

 

за погостом, где дурь уродила,

поселился безротый горбун.

вместо ног у него – крокодилы,

он – ревнитель глухого табу.

наваливши для прыти три «куба»,

по проселкам, крадясь котом,

я несу ему свежие губы

и «Сиддхартхи» потертый том

 

*

 

J.M.

 

под лампочками корчимся и дрочим.

и, в общем, так все наши дни и ночи.

но хор существ, иных, безмерно чистых,

из вечности сорадуется нам.

мы все божественно играем наши роли,

а для чего – на то Господня Воля.

и мы с тобою те еще артисты,

отборные слепые семена

 

*

 

Всем, с Кем…

 

а мы страдали в обезточенной квартире,

как души в царстве мрачного Аида,

но грозный госзаказ «в лицо — по литру»

никто из нас не взялся отменить.

 

хлестали тени крыльями друг друга,

и песни нарождались без напруги,

когда на третью ночь того безточья

разрыв-траву с нарочным привезли.

 

там – дождит, полязгивают кроны,

и ботиночки тонут в ночи…

и — поверьте,

не стоит мотора –

там же ветер по Щорса домчит!

 

*

 

ничего личного, милая, только судьба.
а если судьба, то ты уж меня прости.
к берегу или дну пристанет любой Синдбад,
не кончается только порно в Сети.

у меня на ногах роса, Твой путь узок и полосат.
я не уродище, и, кажется, не слабак,
какая разница, что было «нетак» и «так»…
ничего лишнего больше, только судьба

 

*

 

когда привычно-ловко коротким ножом
в гараже приёмщик царапнул алюминий,
я в который уж раз был совестью поражён,
услыхав у скрипа в зубах своё имя.

говорю: «постой, чувак, здесь иная суть,
не скрипи, пойми, вещь – действительно редкость:
я её подпишу, и подальше её засунь,
как умру – продашь и позволишь себе многодетность».

он в ответ: «ты шаришь, поди ж, загляни в подвал,
там – шкафы, реторты, в печи закраснелся тигель.
я алхимик, снабженец почтеннейших продавал
мастерства тех гномов, которых ты, брат, не видел.

я скупал бумагу, прежде чем взялся за лом,
вот – том сочинений Бродского, подписанный им же.
возьми его, прочти, сублимируй своим ремеслом,
и – лей золото слова даже из этаких книжек!»

 

*

 

J. M.

тёмная ночь.
да окраины двух городов,
где громадины ржавых копров,
да салюты, порою, стреляют.
да какой-то проклятый залом.
и немножко грядущих годов.
верь, любимая, это и всё –
всё, что нас разделяет

 

*

 

Он бьет тебя кончиками пальцев в десяти различных точках и вынуждает пройтись. И, как только сделаешь пятый шаг, твое сердце разорвется.

Квентин Тарантино «Убить Билла»

J . M .

на терриконе, где тропа едва протерта,
охряной пылью сеют облака,
один учитель вызывал отрыв аорты
пятью движениями языка.

когда Тебе я стал уж слишком лишним, —
метнулось мягонькое остриё,
и, — лишь, родясь, задышит пятистишье,
закончится дыхание моё

 

*

 

мною играешь Господи
мною играешь Господи
мною играешь Господи
мною играешь Ты
в этой игре вдосталь
в этой игре вдосталь
в нашей игре вдосталь
гноя и красоты

 

*

 

у черешни с тобой присели,

покурили за новоселье.

день как день, только тут где-то

оборвалась вторая ступень.

 

у меня ничего нету.

я пристал к твоему следу,

и – окрест — яровых кварталов

безотчётная карусель

 

*

 

на родимой неровной сторонке
штолен этих — что пыльных шей…
никого утонченней котенка,
ничего слаще ран в душе.

над тайгой подскриповатых крепей
толы судеб гребут на авось,
всюду брызги растоптанной степи,
где кузнечиков развелось.

врут антенны, дряхлеют их хаты,
фарт не ловится, хоть кричи…
как на улочке крючковатой
полуучки полуторчи

мало мальски откланявшись целям,
исчитавшись по виражам,
Кастанеду портвейном догрели
и сбежали рожать пожар

 

*

 

в первой клинической, около морга
всё покрикивает ворона.
на крыльце на забытом входе
пособить нас с тобой не зовут,
ми з тобою зробили вчинок –
нагадали давенні долі:
віз моченої солі
і сонце, як той павук

 

*

 

Е. А.

ты не знаешь, как я страдаю,
я не знаю, как ты страдаешь.
мы друг друга почти не знаем,
дорогая моя Кити.

вон, туманом с воды тянет.
выше неба — ещё туманы…
мы, под медленным звездопадом,
сокостёрнички на пути

 

*

 

J . M  .

под дымным небесным кровом
поживают, знаешь ли, люди:
так себе – от шоу до шоу,
а песни все равно любят.

на будущее в обиде, —
оно так, поди, и легче,
и знают, что Бог все видит,
а водку все одно хлещут.

гражданские у них браки,
венчаются, в вечность метят…
я – грешен везде и всяко,
но Тебя все равно встретил

 

*

 

вот как-то с пандуса спустился,
и, словом, так себе тверёзый.
и эту праздную дорогу
родному городу занозил.

мы – южане, мы кали-южане,
жизни прошлой ни разу не жаль,
здесь, порой, на занозу сажая,
исключают из кали-южан

 

*

 

в кармане один доллар,
а впрочем, какая разница –
на сто пятьдесят хватит,
а там не стучи трамвай…

я, Боже, рожу скоро –
я – Боже, рожу снова,
и — в пылью подбеленном платье
я выйду на тот провал

 

Кораблевник, 1992-2019 Creative Commons License
Для связи: ak@korablevnik.org.ru