Posts Tagged ‘Анна Ревякина’

О ЧЕМ МОЛЧАТ ВАТНИКИ. Дмитрий Трибушный: стихи и мысли (5.III.2015)

О ЧЕМ МОЛЧАТ ВАТНИКИ

 

Дмитрий Трибушный:

стихи и мысли

 

5 марта 2015 года

 

С некоторых пор жителей Донбасса стали называть ватниками. Прежнее прозвище тоже было выразительное – быдло, т.е. скот, но с ним выходила историческая неувязка: слово-то польское (bydło) – когда-то ясновельможные так называли самих украинцев. А вот ватник (vatnik) – это конкретно русское быдло, со всеми отсюда вытекающими особенностями: любит свой хлев, своего хозяина, не любит чужих, празднует день победы, пьет водку и разговаривает матом.  Интересно, о чем говорят ватники, когда собираются вместе?  Или они, неспособные связать двух фраз, просто молчат?

 

Акт I. Стихи

 

А.К. Добрый вечер! Наши литературные встречи все чаще становятся поводом для осознания и осмысления, что с нами происходит. Конечно, хотелось бы, чтобы повод и сам в себе заключал осознание и осмысление.  Сегодня как раз такой случай.

Дмитрий Трибушный – поэт, филолог, церковнослужитель. Три рода деятельности совместились в его жизни: искусство, наука и религия. Не всегда такое совмещение бывает органично и гармонично, нередко эти сферы конфликтуют между собой, пытаются доминировать, и тогда получается не совсем искусство, не совсем наука и не совсем проповедь. В сущности, это внутренняя задача каждого человека, не только творческого – согласовать свои чувства, мысли и волю. Посмотрим, как это получается у нашего автора.

 

Д.Т. Я буду читать стихи 2014-2015 годов, в том порядке, в каком они появлялись.  Кому интересна природа творчества, может увидеть, что из чего проистекает и как между собой связано. Но начать хотелось бы со своего старого стихотворения, которое я вспоминал во время Майдана:

 

Темно и томно. Как положено.

В отчизне ночь.

А мы по облакам нескошенным

Уходим прочь.

 

В столицах затяжные праздники

Сплошной стеной.

А мы… О нас уже все сказано

Родной страной.

 

Она детей своих не балует

И не хранит.

Чужих отчизна запоздалая

Усыновит.

 

Это как эпиграф, а дальше – то, что возникло во время Майдана и после него…

……………………………………………………………………………..

 

Акт II. Вопросы

 

- Скажите, как вы воспринимаете пришедшую к вам известность (публикации в «Крещатике», «Дружбе народов»…)? (О. Миннуллин)

 

— Трезво. Во-первых, известностью это можно назвать только иронически.  Точнее было бы сказать: «заметили», «обратили внимание». Причем, я тоже достаточно трезво понимаю, что внимание к моим стихам связано с войной. Но лично для меня это связано с ответственностью. Когда я учился в университете, я вроде бы считал, что отношусь к стихам серьезно. Когда учился в семинарии, я понял, что в университете я относился к ним несерьезно. Потом, после того, как появилась первая книга, я подумал, что и в семинарии я относился к стихам несерьезно. Вот так, по восходящей.  После публикации в «Крещатике» и «Дружбе народов» я почувствовал себя двоечником, который получил хорошую оценку, но знания его под большим вопросом, и ему нужно больше работать над собой.

 

- В последние две недели относительного затишья вы что-нибудь писали? (С. Белоконь).

- Когда вам лучше пишется, под бомбами или без них? (А.К.). (Смех.)

 

— Так получается, что я пишу тогда, когда это неудобно делать. Я обратил внимание, что много стихов писал во время походов в больницу. Меня это заинтересовало. И вдруг я понял: это оттого, что врач смотрит на тебя как на мясо. Ты для него болезнь, ты для него как бы исчерпываешься болезнью. И тогда все внутри тебя сопротивляется тому, что ты сводим к своей болезни. Ты не мясо, ты что-то большее. И то, что в тебе сопротивляется, заставляет тебя писать стихи. Мне кажется, так же и война заставляет тебя сопротивляться – доказывать, что ты не мясо.

Война идет на самых разных уровнях, и началась она, конечно же, не с Майдана – она началась на уровне культуры. Война началась потому, что Донецк считают городом быдла, а Киев считают городом элиты. Война идет за право на самостояние. Донецк – не менее культурный город, чем Киев. Но вопрос даже не в этом, а в том, что не бывает «культурных» городов и «некультурных» — дух действует, где хочет и как хочет…

 

- Мне кажется, здесь несколько не так. Это не противостояние элиты и быдла, это  дедовщина.  Нам говорят: мы – деды, главные, титульная нация, а вы – молодняк, вы только пришли на эту землю, поэтому вы должны жить по нашим правилам. Это армейская дедовщина, возведенная в государственный принцип. Элита не может себя так вести (С. Шаталов).

 

— Я не могу с этим согласиться, потому что дедовщина – явление ясное и грубое, а здесь – претензия на высшее место в культуре. В культуре дедовщины не может быть по определению. Но в культуре может быть фашизм, который выражается в произнесении слова «быдло». Это то, с чем необходимо бороться внутри себя самого. Потому что ощущение собственного превосходства делает тебя беднее, мешает твоему творчеству – оно тебя уменьшает. Дедовщина – ясна, груба, понятна и временна, а здесь все-таки речь идет о каких-то базовых категориях.

И потом, конечно же, нельзя сказать, что Киев является центром культуры. Киев тоже глубоко провинциален, и не менее провинциален, чем Донецк. Это проявляется очень просто: можно посмотреть, какие интернет-магазины в Киеве и какой там спрос. К сожалению, практически ничего из интеллектуальной литературы, которая выходит в России, там не пользуется особым спросом. Опять же, где эти имена, которые могут прославить Киев? Где там замечательные философы, где замечательные композиторы?..  Сильвестров, «Дух и Литера» – да, но этого мало. Поражает несоответствие претензии и реальности.

- Сильвестров живет вообще-то в Германии… (С. Ш.).

 

— Кстати, у меня очень большой вопрос к нему. Мне трудно понять, как гениальный музыкант и замечательный мыслитель может быть так далек от глубинного постижения окружающей реальности. Я имею в виду его рассказ о лицах Майдана.  Думаю, он вряд ли бы высказал такое восхищение, увидев, к чему эти лица привели.

 

- Как вы с этим справляетесь? (К. Першина).

 

— Вы спрашиваете, слушать ли после этого Валентина Васильевича? Плохо справляюсь. Вначале злюсь, потом говорю себе: ну ладно, музыка-то у него хорошая…

Последние две недели у меня чешутся руки написать письмо Ольге Александровне Седаковой. Задать один вопрос: «Есть ли у человека в Донецке, который стоит на другой позиции, право вообще мыслить или мы должны безмолвно подчиниться европейскому большинству?»

В конце концов, любой человек из учебника истории знает, что в России были славянофилы и были западники, но спор между ними не шел на уровне «ватники» или «быдло». А у нас все просто: славянофил – «ватник», европеец – «элита». Я себе плохо представляю, что так можно было говорить с Аксаковым или с Достоевским. Достоевский – классический «ватник». Киреевский – «ватник». Хомяков – «ватник»… А Чаадаев – «элита». Мы от этого противостояния никуда не уйдем. Но у меня вопрос к деятелям культуры: мы должны переписать учебники и признать, что то были последние люди, которые имели право мыслить так, как мы мыслим сейчас, или все-таки мы тоже имеем право, называясь «ватниками», быть услышанными?

В «Живом журнале» буквально вчера встретил такое выражение: «Раз уже большинство в Украине решило идти в Евросоюз, то почему не подчиниться этому?»  У меня вопрос: «Где это большинство и когда оно решило?»

Конечно, мне больно, когда люди, которых я считаю умными, дорогими для меня собеседниками, принимают такую позицию, и вдвойне больно, когда нет возможности диалога. Потому что диалог возможен тогда, когда нет ярлыка и тебя попытаются выслушать. Со своей стороны, я стараюсь преодолевать политическую составляющую и смотреть на то, что они делают.

Но вопросы остаются: почему Арво Пярт, замечательный композитор и, опять же, тонкий мыслитель, посвящает что-то Ходорковскому? Я могу понять очень простую позицию: зло – это президент России, зло – президент Украины. Такая позиция мне понятна. Но когда говорят: Немцов – герой, и Ходорковский – герой, а в Донецке – ватное быдло, здесь я чего-то начинаю не понимать. Потому что у меня возникает вопрос: если мы говорим, что люди воруют, то надо прекрасно понимать, кто такой Немцов и кто такой Ходорковский. Но когда Арво Пярт говорит плохо о ком-то, кто притесняет Ходорковского, и посвящает ему свое произведение, здесь я перестаю понимать. Зато я хорошо понимаю, что Ходорковский и Немцов – это люди, разрушающие мир, который я люблю. Это те люди, которые, в общем-то, стоят в начале бомбардировки Донбасса.

Все, что у нас произошло, это, по сути, то же, что произошло в Сербии. А войну в Сербии назвали экзистенциальной дуэлью. Эта дуэль начинается раньше, чем летят бомбы. Она начинается на уровне мировоззрения. И вот, когда идет эта экзистенциальная дуэль, очень тяжело, когда люди, для тебя дорогие – гениальные музыканты, гениальные поэты, гениальные художники – принимают другую сторону. Но отбросить их тоже невозможно, поскольку это часть твоей души – ты без нее не проживешь.

 

- Может, не нужен никакой диалог? С Геббельсом же никто не вел дискуссии (А. Чушков).

 

С Геббельсом – да, но Седакова, Арво Пярт и Селиверстов – они ж не геббельсы. Вот в чем беда. Это думающие люди. И когда они говорят, ты видишь реально, что это думающие люди. Но у меня вопрос: можем ли мы с ними говорить? То есть: готовы ли они признать, что мы тоже думаем?

Понятно, что есть люди, с которыми говорить невозможно. С чего начинается недоверие к Порошенко? С простой вещи. Человек говорит: в Донецке на референдум приходит малое число людей, их гонят под автоматами. Это – ложь. И мы понимаем, что с такими людьми говорить очень сложно. Это совершенно другой тип людей.  Но когда говорит Седакова, которая умеет думать, которая, одарена не только как поэт, но и как мыслитель, это совсем другой разговор. Мы видим, что она мыслящий тростник. С ней нельзя говорить оружием войны, с ней надо говорить другим оружием.

Вот эта экзистенциальная дуэль – она у нас сейчас какая-то, к сожалению, в одну сторону. У нас пока нет своего голоса. К сожалению, здесь и наша вина. Донецк не научился себя преподносить. Это и хорошо, и плохо. Мы что-то говорим, но нас не слышат – мы где-то там, в глубине стоим…

Когда проходили митинги, Киев сумел выставить людей, которые красиво говорят. А у нас хотелось подбежать, снять человека со сцены и сказать ему: «Пирожки носи, что угодно делай, но только не говори…» (Смех.) Потому что потом его будут представлять как лицо Донецка. Но это не Донецк.

Конечно, эта дуэль все равно должна происходить.  Мосты к диалогу должны быть проложены. Может быть, первоочередная задача – начать говорить с теми же Валентином Васильевичем, с Ольгой Александровной, показать Донецк изнутри. Это должны сделать те люди, которые, скажем так, причастны к культуре. У них, может, не такие громкие голоса, как у вышеназванных, но они могут сказать простую правду: здесь нет оккупации, это вышел народ, это спонтанная реакция народа на то, что произошло в Киеве.

Хотя понятно, что любой думающий человек умеет посмотреть на ситуацию критически. Я, наверное, не знаю ни одного такого думающего человека, который бы принимал все, что происходит у нас, здесь и сейчас, без каких-то своих критических наблюдений и замечаний. Но надо хотя бы донести мысль о том, что здесь нет процесса освобождения. Нас не от кого освобождать, нас можно освободить только от самих себя.  Получается, как у Кинчева: «Нас нельзя изменить, нас можно только уничтожить». Мы сейчас полностью под эту формулу попадаем.

 

- Скажите, экзистенциальная дуэль – если не в политической плоскости – это дуэль между чем и чем? (О. Миннуллин).

 

— Ситуация сложная, поскольку, к счастью или к несчастью, в самой ДНР нет единой идеологии. Наверное, единой идеологии и не надо, поскольку идеология – это все-таки есть форма принуждения, там есть маневр для неправды.

Мы видим, что на одной стороне бьются: монархисты, коммунисты, православные, язычники. Что объединяет этих людей? Почему это можно назвать одной из экзистенциальных позиций? Позиция такая: это непринятие нового мирового порядка и стремление к сохранению традиционных ценностей (но традиция, естественно, в высоком смысле – это, может быть, геноновский смысл, в том плане, когда традиция возводится во что-то священное).

Другая сторона представляет фактически позицию нового мирового порядка. Это когда люди считают, что тот мир, который сложился в Европе, мир, который отрицает традиционность, мир, который является уже, не знаю, как его назвать, постмодернистским или постпостмодернистским, — вот этот мир есть норма для человеческого существования.

Фактически это спор между традицией и новым мировым порядком, и Донецк является сейчас одним из центров противостояния новому порядку.

 

- Скорее всего, в Украине все-таки еще модернизм, а не постмодернизм (А. Городеский).

 

— У нас непонятно что. Как и в Европе. Скажете, что Европа постмодерная? Тоже трудно сказать. Все эти определения достаточно условны. Сложность еще и в том, что люди, которые говорят о постмодерне, мыслят догматичнее, чем я, служитель церкви. Когда мне говорят, что Европа – это правильный путь, я говорю: «Я как человек, который занимается догматикой, могу понять, что такое догмат. Но я не понимаю, почему европейский путь – это догмат. Вы должны меня убедить. Или это аксиома? Почему европейский путь, по определению, это то, что необходимо?»

Вот приезжала к нам  Евгения Бильченко, которая, наверное, хорошо относится к постмодерну, но ее мышление крайне догматично. В этом, с моей точки зрения, причина, почему она не услышала аудиторию. Получается парадокс: люди, которые отстаивают какие-то постмодернистские формы мышления, крайнюю свободу мысли, точек зрения, при этом мыслят жестче, чем ортодоксы. Они в этом плане страшнее.

Почему Сербии не позволили быть Сербией? С одной стороны, казалось бы, если вы цените свободу, то дайте государству развиваться и идти своим путем. Но применяется какая-то жесткая новая догматика, которую уже и постмодерном не назовешь, которая просто подменяет старую парадигму, христианскую, на новую – на парадигму нового мирового порядка.

То, что происходит сейчас в Европе, это страшно: это тоталитарный мир в самых его ярких проявлениях. У меня вообще ощущение (не знаю, сколько это будет длиться), что самой свободной территорией на планете Земля является Донецк.  Вот когда начнется структурирование, когда начнутся попытки создать идеологию – тогда и определится, за что погибают люди.

 

- Вы сказали, что нашу позицию определяет традиционность. Но для оппонентов эта традиционность сомнительная, косная и т.д. В связи с этим у меня вопрос: актуально ли сейчас такое понятие, как «русская идея»? То, как понималась она раньше (Достоевским, например), представлялось как общемировой диалог, как понимание всех народов. Сейчас, поскольку мы уже не первый период находимся в позиции защиты, эта идея, по-видимому, приобретает какие-то новые смыслы. Непонятно, сохраняет ли она старые? (К. Першина).

 

— Сейчас, как вы сами прекрасно видите, само словосочетание «русский мир» поставлено в такое положение, что его нужно стесняться. Вас поднимут на смех, если вы начнете говорить о «русском мире». Это будет воспринято как признак бескультурья. Вообще говоря, «русской идее» не оставляют права на существование.  Практика показывает, что диалог, наверное, невозможен. Сейчас, действительно, идея вселенской отзывчивости и вселенского диалога сменилась идеей защититься от грядущего нового порядка, который наступает семимильными шагами и грозит весь мир превратить в Америку.

При всем этом понятно, что разумный человек не будет культивировать ненависть к европейской культуре и не будет говорить, что европейская культура умерла. Все-таки там есть замечательные явления, за которыми следует следить. Но вот общий посыл, общее направление, общее движение – конечно, под большим знаком вопроса.

Опять же, если человек не мыслит догматически (в плохом смысле слова, поскольку догмат только в Церкви имеет какое-то положительное наполнение), то он должен трезво относиться к происходящему. Идея прогресса, недопустимая для культуры, идея прогресса европейского мира требует, как минимум, обсуждения. Этого не произошло в Украине. Парадокс в том, что сторонники диалога и европейских ценностей просто не позволили высказаться другой стороне.

Здесь есть, опять же, и наша вина. К сожалению, у нас нет своих спикеров. У нашего народа, к сожалению, они не появились. Когда слушаешь Порошенко или Яценюка, понимаешь, что они хотя бы могут что-то сказать. А у наших – каша в голове. Вот когда кто-то выйдет и скажет от лица Донецка: «Мы не быдло» — на нормальном языке, тогда люди поймут, что мы не быдло.

 

- Как вы думаете, что мешает нам стать спикерами? (К. Першина).

- А вас туда не пустят! (А.)

- Интеллигенты стесняются (А. Чушков).

 

— Интеллигенты стесняются. У нас еще не отработаны механизмы культуры. Вина Донецка еще и в том, что его финансовая махина, к сожалению, не была направлена на культуру.

Про «Партию регионов» с самого начала говорили одну простую и очень правильную вещь: у нее нет идеологии, поэтому у нее нет будущего. Нельзя строить партию без идеологии. Деньги без идеологии – не спасают. Обратите внимание на Европу: там есть и деньги, и идеология. У них четкая идеология, которой они следуют. И в этом плане они логичны, рациональны и разумны. Поэтому они и побеждают.

Наша беда в том, что у интеллигенции нет денег, а те, у кого есть деньги, не желают их вкладывать в интеллигенцию. А в интеллигенцию надо вкладывать огромные деньги – для того, чтобы существовало разумное соотношение сил. Но мы видим, что и Россия это не делает…

Когда я преподавал в университете, я обращал внимание на стенды, информирующие о грантах: Польша, Франция, Англия… Мне было интересно: Россия где? Почему вы не обращаете внимания на этот город? Он вроде бы ваш? Вот студенты, это же мозги…

 

- В российских вузах то же самое… (А. Чушков).

 

— То же самое. Беда в том, что Россия борется за Россию в России. Если бы Россия была русской… Не с национальной точки зрения.  «Русский мир» — не национальное понятие.  «Русский мир» — это евреи, грузины, татары, поляки и все остальные, это просто взгляд на мир. Сказать, что евреи – это не «русский мир»? – какая-то нелепость. Мы могли бы назвать его «еврейский мир» или какой угодно – главное, идеология, которая за этим стоит. Хотя «идеология» — неудачное слово…

 

- Гуманитарная стратегия! (С. Шаталов).

 

— Можно назвать гуманитарной стратегией. Конечно, конечно. Причем в Украине эта гуманитарная стратегия тоже была. Национальный пророк говорит: «Чужому навчайтесь та свого не цурайтесь». Это говорит вам пророк, почему вы его не слушаете? У вас есть свой путь, почему бы им не идти? Но идея уникальности украинской культуры – она ведь не развивается. Думающий человек прекрасно понимает, что все уникальное просто погибнет в мультикультурном мире.

Россия не занимается Донецком и не занималась. Если бы были какие-то гуманитарные проекты, основательные и серьезные, думаю, они бы принесли какие-то плоды. Все-таки это и дружество, и борьба за молодую душу.

И это чудо, что на защиту своего города встала молодежь. Я не считаю, что причина – недостаток адреналина. Это чудо, что эти люди смогли пробиться через безвременье, беспространственность, которые были характерны для Донецка, потому что, действительно, гуманитарной стратегии не было ни-как-кой.

 

- Но медиапространство больше обращено не к мыслящим, не к интеллигенции, а к массам… (О. Миннуллин).

- Медиапространство всегда обращено к массам (А. Ревякина).

 

— Донецк сейчас оказался в таком положении, когда он все может делать с нуля. Существует много различных форм, которые могут по-разному представить город. Мы знаем, что донецкое телевидение когда-то начинало программы, которые были фактически в формате Александра Гордона: показ и обсуждение какого-то умного фильма. Почему бы не посмотреть и не обсудить, не знаю, Ларса фон Триера.  И люди увидят, что в Донецке смотрят Триера.

Для меня оскорбительно, когда Евгения Бильченко спрашивает у нас, читали ли мы Пастернака, читали ли мы Камю. Я Камю читал в школе. Но мне не придет в голову спросить в литературном кружке: «Вы читали Камю»? Это все равно, что я приду на физфак и скажу: «Знаете, был такой – Ньютон…» Это оскорбительно. Ощущение, что к нам приехал белый человек и привез бусы. А здесь живет дикарье. Оказывается, есть какой-то Пастернак. Надо же!

И при этом нет ощущения, что у этого человека действительно какой-то прорыв или он принес какое-то знание, которое я не могу получить из интернета.  Как человек, который где-то немножечко занимается исследованиями, я специально посмотрел работы Бильченко. Извините меня, это уровень школьника. В общем-то, хорошего школьника, но это не уровень человека, который идет с культурно-просветительской миссией в город Донецк.

Почему я прицепился к Бильченко – потому что это яркий пример того, как не состоялся диалог, который мог состояться.

 

- Насколько вы допускаете, что киевская интеллигенция просто не в состоянии прорваться сквозь медиапространство? (С. Белоконь).

 

— Думаю, что манипуляция сознанием, несомненно присутствует. Я помню впечатление знакомой, которая побывала в Киеве в год первого Майдана и потом рассказывала: в метро, на улицах, по радио – отовсюду ощущение, что тебя программируют, программируют, программируют… И меня тоже с самого начала оттолкнуло в Майдане, помимо всего прочего, ощущение, что ко мне пытаются залезть куда-то в извилины, пытаются меня настроить. И когда ты это ощущаешь, то возникает стойкая форма сопротивления.

Существует такая вещь, как аскетика, и такая вещь, как гордыня. Если человек строит свою жизнь, руководствуясь гордыней, ему очень тяжело контролировать себя и быть трезвым человеком. Фактически, всё, чем занимается Церковь, это путь трезвомыслия. Так вот, трезвомыслие невозможно там, где появляется ощущение элиты. А раз уже в Киеве у интеллигенции появилось ощущение элиты, то трезвомыслие оттуда ушло. Ощущение интеллигенции – это «быть знаменитым некрасиво». Во всех вариантах: быть элитарным некрасиво и т.д.

Я привожу своим прихожанам простой пример. Владимир Соломонович Библер (которого, думаю, никто не назовет неинтеллигентным человеком), говорил, что если ты не поздоровался с коллегой по кафедре – это еще ничего, но если ты не поздоровался с уборщицей, то ты хам.

Это самоощущение элиты родилось не сейчас… или дедовщина, пусть так…

 

— Дима, насколько мне известно, ты не был в армии? Дедовщина – это вовсе не то, что ты думаешь. Это не пойди туда-сюда, нет! Это целая грибница жизни. Ты в этом живешь. И противостоять этому нельзя. Я же тоже дедом был. Сначала у тебя отбирают, а потом ты, хотя тебе это не нужно. Меня просто не поняли, когда я сказал, что не буду этого делать. Со мной за столом ни один дед не сидел. Меня побить хотели, неоднократно, за эти нарушения… (С. Шаталов).

 

— Что такое Донецк и Киев? Если Киев хочет нас чему-то научить – с удовольствием! Но у меня вопрос: чему? Сказать, что киевские поэты поэтнее, чем донецкие, или киевские философы философичнее, чем донецкие, или там есть новый Мартин Хайдеггер или Пауль Целан…Мы готовы учиться, мы готовы к  диалогу, но основанному на взаимном уважении, а не на высокомерии.

 

— Все-таки ты не так понимаешь!  Я сейчас объясню, что такое дедовщина. Вот пример. Я иду в увольнительную. Иду в библиотеку, в городскую, потому что в нашей армейской библиотеке не было Вознесенского. Я не знал, что меня увидели. Патруль заметил.  Хохот не происходит – все-таки меня уважали, я играл в футбол за сборную части. Но когда снова подходит моя очередь, сержант мне говорит: «Сергей, а зачем тебе увольнительная?» — «В смысле? Положено же». – «Но ты ж все равно в библиотеку ходишь». (Смех.)

Вот что это такое. Это их раздражало, до невозможности. Вот в чем дело. Дедовщина – это когда ты не делаешь так, как все. Вот у тебя в одном из стихотворений прозвучала фраза: «Еще один обстрел». Ребята, я вам хочу сказать: иду я с дедушкой одним, и он говорит: «Еще один обстрел – я не переживу». Это целая поэма! Я его прекрасно понимаю. Меня как ток прожег. Дедовщина – это то же самое. (С.Ш.)

 

— В этом плане я согласен. Непозволение быть самим собой…

 

— Конечно! Прежде всего! Вот что такое дедовщина. А не то, что у тебя отнимают – это уже следствия… (С.Ш.)

 

- Я легко могу себе представить такое возражение: Украина не дает Донбассу свободы самоопределения, но ведь и Россия не дает Украине того же… (О. Миннуллин).

 

— Понимаю. Очень сложный момент. Приведу пример. Когда звонил мой товарищ с Майдана, мы орали с ним друг на друга до того, что у меня потом горло не работало. И вот, в очередной раз мы орали (к счастью, жены дома не было – это давало мне некоторую свободу в выражении и интонации), и я ему говорю: «Мы с тобой два человека, представляющие разные стороны. Давай попытаемся с тобой договориться. Вот как бы мы с тобой строим один дом. Если мы строим один дом, то, несомненно, он строится на компромиссе. Иначе быть не может. Давай делать компромисс». – «Давай» — «Я тебе предложу, ты выслушаешь меня и скажешь, так или не так. Без проблем?» — «Без проблем». – «Хорошо. Только не кричи, выслушай, а потом мы дальше будем кричать друг на друга».

Я ему говорю: «Мы отказываемся от Таможенного союза». – «Замечательно!» — он радуется. – «А вы отказываетесь от вступления в Евросоюз». – Пауза. – Я говорю: «Мы строим абсолютно симметричные отношения с Европой и с Россией. Мы не вступаем ни в какие союзы». – «Нет». – Я говорю: «Стоп. Как нет?» — «Нет, вы должны…» Он слово «смириться» не произносил, но суть была такая: «Вы должны смириться (я это слышу от него десять лет) и пойти туда». – Я говорю: «Это как? Моя дочь будет учить в школе, что Бандера – герой, а русские – захватчики, понятие «Великая Отечественная война» уйдет из учебников… Зачем я рожал дочь – чтобы она все это получила? Я не хочу, чтобы она жила в таком мире, который строится на лжи. Почему вы должны определять нашу жизнь? Ведь мы не определяем вашу жизнь. В конце концов, не мы вышли на Майдан»…

К сожалению, будучи сторонником единой Украины, но не такой, которая сейчас, я не вижу способа, как эту единую Украину сохранить….

Я понимаю, что позиция России в данный момент держится на позиции Путина. Если бы к власти пришел человек, подобный Немцову, то уже России бы не было. Был бы однополярный мир. Может быть, сопротивлялся бы «исламский мир», Китай. Но при всем этом интересно, что ведь и Путина нельзя назвать представителем «русского мира». Поэтому война идет всех против всех. К сожалению.

Но для Украины лучший вариант – внеблоковый статус. Не знаю, вцепились в этот язык – а это второе-третье дело. Отношение к фашизму, отношение к Европе, отношение к НАТО – вот основные вопросы. Язык – уже после них…

 

— Странная позиция насчет языка. Все время, сколько лет эта незалежность существует, я слышу, что язык – это пятый вопрос. Неужели не дошло, что все началось из-за языка? Весь этот протест, весь этот бунт в первую очередь начался из-за языка (И. Шарбер).

 

— Не соглашусь. Сейчас вам скажут: русский язык будет второй государственный – и всё?

 

— Сейчас – нет. У меня первый протест, лично у меня, у еврея по национальности, проявился на уровне языка. И я считаю, что это очень важно. Если бы проблема двуязычия была решена в самом начале, не было бы этого всего (И.Ш.).

 

— Опять же, не совсем согласен. Смотрите. Если бы дали русский язык взамен на вступление в НАТО? Ведь сейчас почему используют идею языка: потому что это сейчас удобная идея – свести всё восстание в Донецке к русскому языку. И сказать: «Ребята, вы восстали из-за языка? Ну, так и быть, берите». Всё?

Стоп. А дальше что?

Русский язык – да. Он будет в Донецке. Но основная проблема – геополитический выбор Украины. И вопрос о том, как два человека живут в семье. Задача в семье – чтобы было уютно двоим. Но понятно, что эти два человека никогда не будут жить в уютной семье без компромисса. И тогда возникает вопрос: где этот компромисс? Но тут уже такие деньги вложены, что вряд ли кто-то уступит…

 

- Как вы думаете, что будет идеей Украины теперь? (Е. Акулич).

 

— Идея Украины, я думаю, будет крепнуть. Мы, в общем-то, способствуем возрождению украинской идеи.  Но основной вопрос: что такое украинская идея? в чем она себя выражает? Если на этот вопрос ответят во Львове, то согласятся ли с этим в Ужгороде? в центре?

Украинская идея сейчас, к сожалению, в самой плохой форме, поскольку выражается в том, против кого дружим. Никакая идея не приносит пользы, если она против кого-то. Сейчас сплотили только тем, что рассказали об отжатых территориях. Дальше, наверное, ее будут формировать, унифицировать – сейчас для этого есть все условия. Основной частью этой идеи, скорее всего, будет противостояние России и ориентация на европейский путь, полный отказ от предыдущей истории. По большому счету, это приведет к потере украинской идентичности как таковой, поскольку идентичность не может строиться путем включения в Евросоюз. Евросоюз – это то, что борется с идентичностью культуры, а не способствует ее расцвету.

Самый простой пример: у «Rammstein» есть клип «Мы все живем в Америке» — когда кока-кола и все остальное и в Африке, и везде. Фактически – это будущее мира. И то, что происходит в Евросоюзе, показывает, что это не расцвет культур, не диалог культур, не цветение инаковости и разности, — это, к сожалению, унификация (в плохом смысле слова).

Вообще, Путин очень помог украинской идее.  И я как украинец говорю: ему нужно поставить памятник как собирателю украинских земель и создателю украинской идеологии.

 

- А что будет с такими городами, как Днепропетровск, Харьков, Мариуполь, которые сейчас усиленно украинизируются?.. (С. Белоконь).

 

— Это будет Львов, каким он был в Советском Союзе. Там будут ходить с украинскими лозунгами, в вышиванках, но в кармане будет фига. Они будут думать: «Видал я вашу украинскую культуру и все остальное. Но если русские танки сюда придут, тогда я вам всю правду скажу». Вот такая модель сейчас формируется. Это уровень культуры внешней, а есть уровень культуры внутренней. Внутренняя культура будет традиционная, а внешняя будет подчиняться формам, создаваемым под тоталитарным давлением.

 

- Как я понял, заповедь возлюбить врагов своих вы не соблюдаете? (А.К.).

 

— Н-нет… (вздохнув). Тут вообще сложно понять, что такое враг и что такое возлюбить. Когда я еду через украинские блокпосты, естественно, мне жалко каждого солдата. Естественно, я не хочу, чтобы украинец убивал украинца. Я считаю, что это глубочайшее падение украинского народа, глубочайшая трагедия украинского народа. Но я боюсь за заповедью о любви к своим врагам прикрыть сентиментальный духовный пофигизм. Смотреть, как разрушаются дома, как гибнут простые люди, — смотреть на все это с высоты духа и говорить, что я люблю врага своего? Я честно понимаю, что я не Серафим Саровский, у которого было одинаково ровное отношение и к тем, кто был с одной стороны, и к другим. У меня такого отношения, к сожалению, нет. При этом я понимаю, что невозможно спрятаться за высокие христианские слова, когда идет такая война…

В общем, я не могу сказать, что я соблюдаю заповедь о любви. Любить врагов – это означает, что к каждому из тех, кто стреляет по Донецку, я должен относиться, как к своей дочери, как к своей жене.

Что такое любовь? Любовь – это не просто принять чью-то точку зрения. Любовь предполагает участие, какую-то теплоту, вживание в человека. Я не могу сказать, что когда погиб мой знакомый, который просто ремонтировал электричество, и у него осталось двое маленьких детей, — я не могу сказать, что, когда прилетел украинский снаряд, я посмотрел с любовью на тех, кто его прислал.

Любовь – это другой уровень. А иначе это просто пустословие, попытка уйти от заявления своей позиции. Любить можно жену, детей, поэзию… Но когда ты любишь, тогда ты в это душой входишь. Поэтому если я скажу, что возлюбил тех, кто стреляет по мне, по моей семье, по моим близким, это будет ложь.

 

 

Акт III. Мнения

 

Сергей Шаталов. Вот тут говорили, что все началось из-за языка… Смотря как понимать язык. Есть туристический уровень языка, есть бытовой уровень, но есть язык уровня сердца… Мы должны понимать, что язык – это живое существо. В живительной, животворящей структуре язык творит, создает. Я не розмовляю исключительно потому, чтобы его не портить. А как говорят в Раде – это ж катастрофа. Такое ощущение, что депутатов заставляют: розмовляй, розмовляй, хоть как-нибудь розмовляй! Они корявят язык, портят, убивают!.. Да, тема языка не главная, но она – центральная.

 

Д.Т. Мне сказали, что Львов – это центр культуры, а Донецк – как бы наоборот. Я ответил, что если бы Львов был центром культуры, мы бы решили вопрос с этой войной за 10 минут. Они бы сказали: вводите русский язык, кто хочет говорить на русском. А кто хочет говорить на украинском – пусть говорит на украинском. С культурными людьми все решается просто. Культурный человек позволяет говорить на французском, на английском и т.д. Если в широком смысле – язык как дом бытия – то, конечно же, это языковая война…

 

Алексей Куралех. Для меня было очень важно – послушать людей, которые мыслят в том же направлении. Я слушал их внимательно и какие-то вещи для себя прояснял.

Что касается стихов, в них много и публицистики, и боли, и сиюминутного, и вечного, они такие живые, идущие от текущего момента. Наверное, должно пройти время, чтобы что-то отсеялось, что-то осталось. Мне кажется, что само их появление чрезвычайно важно и символично.

 

Екатерина Акулич. Я понимаю, что если человеку есть что сказать, то очень трудно не писать. Стихи емкие, вмещают все…

 

Валерий Першин. Сложно это как-то оценивать. Здесь, как всегда у Димы, такой отстраненный, даже умиротворенный взгляд, несмотря на весь ужас происходящего. Это хорошо. Какие-то строчки особенно сильно цепляют: «Сын человечий может жить в воронке…»

 

Ксения Першина. Сложное отношение у меня к вашим стихам. Попробую объяснить, в чем эта сложность. Во-первых, в том, что в вас чувствуется человек, причастный к Церкви как закрытой системе. А поэт должен быть, как роза ветров, открыт всему и вне себя ничем себя не ограничивать. Но вы так откликнулись на происходящее, и не публицистически, а по-настоящему, что, выходит, вы открытый человек в своем слове.

Во-вторых, у меня появилось понимание, что поэзия требует ограничения, а у вас границы церковного человека и границы поэта стали совпадать.  Ограничение проходит внутри, в сердце.

Далее, по текстам. У вас много цитат. Как правило, это признак постмодернизма. Но, мне кажется, в ваших стихах к ним другое отношение – доверительное, и поэтому ощущения постмодерничности не возникает.

Что мне еще нравится и близко: то, что вы стали ставить в стихах точку. Какой стих меня поразил: «На окраине сходят в ад. Драмтеатр играет в сад. На Текстильщике “смерч”…».  Мне не режет слух ни «Текстильщик», ни «град» — это такая нужная констатация, которую поэт должен сейчас осуществлять. Вот именно: не сентенцию, а констатацию происходящего.

И последнее: я знаю, я вижу, что ваши стихи помогают людям. Они находят отклик. Они дают тепло. У нас такое закрытое общество, где мы варимся в своем эстетическом соку и уже не думаем, кто будет нас читать и как читают те же, грубо говоря, эстеты. Здесь же двери распахнуты, стены упали – и пришли стихи, которые нужны всем.

 

Александр Городеский. Те эмоции и смыслы, которые мы услышали, я думаю, приходят всем нам в наше время, поэтому это для меня является неким мерилом. И то, что стихов небольшое количество, может намекать на их качество. Ну, а насчет любви к врагам… Врага можно убить с любовью (Смех.).

 

Олег Миннуллин. Ваше выступление производит сильное впечатление. И, конечно, главный фактор здесь – то, что стихи связаны с нашей действительностью, с нашей жизнью. А стихи хоть и являются чем-то абсолютным, надмирным, они из жизни вырастают, из того, чем наполнено наше бытие. Как правило, это самые лучшие стихи.

Скажу о спорных моментах. Есть хорошие стихи о войне – «военная лирика». Но сам по себе жанр военных стихов предполагает некоторый предел. Даже самые лучшие стихи – Твардовского, Симонова – все равно это жанровый канон, в котором они повторяются.

О лексике. «Твиттер», «Ютуб», «Контакт» — меня эти слова уводят от творческого состояния в медиапространство, и стихи приобретают звучание публицистическое, направленное на копирование и распространение в интернете. Не для живых, телесных людей, а для субъектов медиапространства.

Иногда пафос этический не переплавляется, не всегда боль становится художественным образом, событием… Может быть, должно пройти время, чтобы все это «лишь потом во мне очнулось». Может быть, потом это прозвучит мощнее, преобразительнее.

Блок говорил: «Слушайте музыку революции». А у вас слышится «музыка войны». И вот это соединение – эстетического взгляда и живого, болезненного надрыва – у вас сильно сходится.

 

Алина Твердюк. Вернусь к Жене Бильченко. Я была на той встрече. Ничего плохого о ней не хочу сказать. Хороший голос, стихи замечательные – меня за горло брали. И сейчас нравятся. Тогда я написала ей в «Фейсбуке»: «Хорошо вашим единомышленникам – у них есть вы». Еще я написала, что у Киева есть Моисей, и есть Аарон, а у Донецка, может, и есть кому повести, но языка нет. Она меня подобидела еще раз, написала: «Кто вам мешает? Выигрывает тот, кто лучше оснащен. Извините, ничем не могу помочь».

И вот я в этой грусти пребывала. Почему-то мне, как филологу, хотелось, чтобы именно на поэтическом фронте с нашей стороны был человек, который мог бы говорить. В области политики, в области дипломатии тоже нужны ораторы, и там они, наверное, важнее и нужнее, но мне хотелось бы, чтобы были достойные поэты. И вот мне Господь посылает в утешение стихи Катерины Сокруты, Ксении Першиной… Саши Хайрулиной… Теперь я знаю, что голоса есть. Другой момент, что у наших поэтов меньше медийных возможностей. Женя получше поставила это дело: она говорит громко, она ездит, как она сама говорит, в стан врага – в Донецк, в Россию… У нас другая ситуация: никто гастролировать никуда не собирается, этого не будет, и я даже этого не хочу, наверное. Меня даже отчасти радует, что мы такие, законсервированные… Разумеется, не в поэтическом плане будет решаться исход этой войны, но и в этом плане тоже.

По поводу слов «Контакт», «Твиттер», «Фейсбук» и прочих. Мы-то общаемся сейчас в основном в социальных сетях. Не знаю, у кого как, но я за это лето, наверное, сто раз благодарила небеса за то, что у меня есть интернет и есть возможность общаться с людьми.  Сейчас это и поле брани, и поле мира, и поле понимания…

Вы хорошо говорите. Вот Ксения сказала: почему не мы? А то мы все такие умные, а пользы от нас ноль. Собрались, внутри себя поговорили и разошлись. Все равно, пусть даже и так. Во всем есть промысел Божий. Когда надо будет – будет и микрофон, и сцена, и в нужное время будет сказано нужное слово нужным человеком. Все происходит так, как и должно происходить.

Спасибо вам за строку: «Гори, Донецк неопалимый!» Спасибо за вашу позицию. Спасибо, что вы (как это ни грубо прозвучит) в нашем лагере. Извините, что я так говорю, но это тоже важно. Тяжело переживаешь, когда хорошие, дорогие, любимые, мыслящие тростники убывают куда-то в западном направлении…

 

Ксения Першина. Это вообще один из главных стрессов…

 

Д.Т. Моя хорошая знакомая выразила соболезнование по поводу смерти Немцова и написала, что это надежда России. Я в соцсетях не присутствую, поэтому не могу отреагировать, но хочется сказать: ну объясни мне, дураку, я честно хочу понять, почему Немцов – надежда России? Я не фанат Путина, но сказать, что Немцов – надежда России… Вы меня простите, но на Немцове кровь каждого ребенка донецкого и каждого донецкого ополченца…

 

Светлана Белоконь. Спасибо за красоту и простоту стихов. Они ложились на душу, но ужасало, что нам уже не режут слух слова «град», «смерч», «убежище». Ужасало то, что это уже не ужасает.

Моя личная боль – Киев, который оказался в заблуждении. Многие интеллектуалы лишились интеллекта. Это страшно – видеть, что может сделать телевизор с, казалось бы, думающим человеком.

 

Д.Т. Я не понимаю, почему киевский интеллектуал не может зайти на какой-то донецкий сайт и ознакомиться с другой точкой зрения. Если человек захочет скачать какую-то работу Ролана Барта, которой нет в библиотеке, он ее находит, но почему-то зайти на сайт, который представляет другую точку зрения, хотя бы просто ради интереса, они не хотят. В Донецке по поводу этой вненаходимости сложился анекдот. Шахтер звонит во Львов и спрашивает: «А где мои носки?» Ему отвечают: «Дорогой, а причем здесь мы?» А он говорит: «Вы же лучше нас знаете, что у нас происходит».

 

Ксения Першина. Недавно я читала интервью Софии Губайдулиной. Она живет в Германии, в каком-то маленьком поселке, возле леса, никуда не выходит, немецкий язык не особо понимает. В интервью она говорит о музыке, о себе и, в частности, комментирует нашу ситуацию. Она очень точно все говорит. Это настолько трезвая точность, которой я даже у политологов не встречала. Она говорит: «Почему Украина предоставила свою площадь для войны?» Я не встречала такой формулировки.

Это я к тому, что, с одной стороны, да, массмедиа большую роль играет, но, с другой стороны, играет и роль внутреннего камертона трезвость человека.

 

Анна Ревякина. Я опоздала и совсем не слышала стихов, но я пришла подготовленная – вчера я познакомилась с вашими текстами. Они в тренде. Это я как экономист говорю. Они очень ожидаемы. Есть какие-то ноты узнавания – то, что и я переживаю. Даже не то, что я чувствую, а то, что я формулирую. У вас есть текст про снег, выпавший вместо манны небесной, – он корреспондируется с моим текстом: «В этом городе ждали манну, а пошел просто первый снег». Это, видимо, какое-то массовое бессознательное.

Когда вы отвечали на вопросы, ничто меня не цепляло, до того момента, как А.А. задал вопрос о любви к врагам. И тут я поняла, что во мне света больше, чем у вас. Это было мимолетное ощущение. Это было зрение момента. Когда говорят плохо о Донецке, у меня не возникает никаких мстительных процессов внутренних. Мне не хочется отвечать пощечиной на пощечину.  Во мне не говорит идеология второй щеки – мне просто хочется подойти и объяснить. Во мне нет чувства ненависти. Возможно, это потому, что я мало соприкасалась с реальностью, которая нас преследовала: я не видела слишком близко пустые глазницы, дома без крыш, жизнь наперекосяк, вывернутые тела людей…

Спасибо, я тоже рада, что в Донецке есть авторы.

 

Игорь Шарбер. Я впервые услышал ваши стихи. И не пожалел об этом. Стихи мне понравились, написаны хорошим, приятным для меня русским языком. Употребление современных словечек очень к месту.

Теперь что касается врагов. Вы меня хоть застрелите – я не могу любить врага. Я врага ненавижу. Тут же так: или он меня, или я его. Откуда любовь? Любовь и уважение могут быть к сопернику, но к врагу – извините, нет.

Теперь о Киеве. По-моему, это город непуганых Моисеев. Куда они ведут этот остаток Украины – они сами не могут разобраться. И быть с ними едиными – для меня это на сегодняшний момент неприемлемо.

 

Владислав Русанов. Когда я узнал, что будет выступать духовное лицо, я немножечко насторожился. Но когда я услышал стихи, то понял: это стихи действительно гражданина и патриота. Возможно, мы вместе еще поработаем над парадигмой культурного поля Донбасса.

 

Александр Чушков. Ксения сказала, что ей слово «Текстильщик» не режет слух, а мне почему-то резануло… А так, в целом, стихи довольно ровные, мало зацепили меня.

Вот тут жалобы прозвучали, что голос Донецка не слышен. Да у нас же есть все инструменты, чтобы поэтический голос Донецка был услышан всем русским миром…

 

Сергей Шаталов. Ты совершенно неправ. Абсолютно неправ.  По очень простой причине: чтобы тебя услышали, нужна огромная, колоссальная работа. Энергетическая, мощная. А просто выйти и что-то сказать – в этой какофонии вообще никто никого не услышит.

 

А. Чушков. Я ж то же самое хотел сказать. Дело-то в нас. У нас есть все инструменты в руках, надо просто работать.

 

С. Шаталов. Просто работать не получится… Представь: наступает Новый год. Выступает Алла Борисовна, Леонтьев… И у людей складывается впечатление, что это наше всё! Больше, кроме них, никого нет. Потом выясняется, что такие замечательные артисты, как Алла Борисовна, доплачивают главному редактору: а вдруг кто-то появится более замечательный? Надо не просто его прогнать, а сказать: «Понимаешь, дружище, ты не в формате». Что это такое – никто не знает. Необъяснимая вещь. Но таких, которые не в формате, — огро-омное количество.

Или ты приходишь к какому-то партийному деятелю и начинаешь говорить, какой ты хочешь снять фильм о Донбассе. Он тебе: «Класс! Блеск! Идея замечательная!» И на этом все заканчивается. Потом выясняется, что, оказывается, ты не с тем говорил. А с кем надо «с тем»?! А потом тебе говорят, что выборы грядут. «Вот мы победим – все будет класс!» И они побеждают – и опять ничего. Потому что нет главного – высшего над всем этим: духовного понимания этого края.

 

А. Ревякина. Товарищи, разделяйте политическое и поэтическое! Это лозунг сегодняшних дней.

 

Жена поэта. Я хочу поблагодарить всех, кто говорил о стихах не с политической, а с поэтической точки зрения. Потому что когда находишься внутри творческого процесса, то способность объективно оценивать теряется…

 

А.К. Спасибо всем, кто пришел. Сегодня состоялся очень важный разговор – в том числе и для тех, кто не смог прийти. Прозвучали не просто стихи.  Это не переложение в стихотворную форму того, чем наполнено наше жизненное и информационное пространство, это очень важный для всех нас духовный опыт.

Конечно, непривычно, когда поэт приходит в рясе. Священнослужитель, как и врач, должен находиться над схваткой и помогать всем, кто нуждается в помощи, независимо от их взглядов. А вот к чему призван поэт? Вдохновлять на бой? – но не будет ли это снижением и унижением его миссии?  Смотреть на битву с некоторой духовной высоты? – но не обернется ли это возвышение над окопной правдой какой-то большой неправдой?

Вопросов много, но не нужно поддаваться на ложный выбор, к которому нас побуждают. Когда нас спрашивают, кого мы больше любим, маму или папу, на такие вопросы лучше не отвечать. Но когда возникает вопрос, где добро или где зло, надо не мудрствовать и не отмалчиваться, а искать конкретные ответы.  И в таких вопросах очень важен духовный опыт тех людей, которые тонко чувствуют и глубоко понимают суть происходящего.

Стихи, которые мы слышали, не только содержат ответы на многие насущные вопросы, но и представляют их художественные обоснования: наши донецкие реалии пронизаны библейскими смыслами и культурными аллюзиями. Такой ракурс рассмотрения кажется естественным, предопределенным самой ситуацией, в какой мы оказались. Но тут поэта подстерегает опасность. Чем интереснее найденный ракурс, чем продуктивнее освоенный прием, тем больше рисков, что творчество прекратится. Оно может превратиться в наполнение готовых форм готовым содержанием. Это уже будет не чудотворство, а процесс производства.

Сейчас к нам, живущим и пишущим в Донецке, особое внимание. Это большая ответственность и большое искушение. Как не обмануть ожиданий, но при этом и не потакать им?  Не хотелось бы, чтобы мы воспринимались как тренд.

 

Д.Т. Спасибо, я услышал точные слова. Мне приятно было среди единомышленников, и, наверное, трудно найти, с чем бы я не согласился.

Скажу пару слов насчет «Твиттера» и всего остального. Это не для спора, а для понимания. Дело в том, что меня поразило, насколько эта война вовлечена в социальные сети. Война идет активно в самой сети. Поэтому такие реалии появляются в стихах.

Абсолютно согласен с тем, что у вас света больше, чем у меня. У меня света никакого внутри нету – у меня внутри идет борьба и война…

Я понимаю, что остановить это дело можно при одном условии – только пониманием. Пока не будет понимания, будет идти война. Понимания я не вижу. А любовь без понимания не существует. Поэтому, будучи служителем церкви, я должен жить в мире, реальном, трезвенном, т.е. в том, который есть. И я прекрасно понимаю, что в этом мире кому-то удалось подняться, как Серафиму Саровскому. Я не Серафим Саровский, подняться над этим я не могу, поэтому я в этом соучаствую, и не только потому, что кто-то погиб из близких мне людей, и не потому, что я сам был под обстрелом, а просто потому, что я все лето видел ополчение и понимал: вот идут люди, которые умирают за мои убеждения. И мне было стыдно смотреть в глаза ополченцам, которых я видел каждый день во дворе, в магазине или где-то еще.

При этом я сторонник единой Украины. Но не такой, как сейчас. Украины, которая никогда не скажет слова против России. Украины, которая вспомнит слово «Великая Отечественная война». Украины, которая просто очнется от этого зомбирования, от этого психоза. Украина, которая сможет покаяться.

Что такое покаяние? Изменение ума. Вот когда Украина сможет покаяться, измениться и осознать, что мы натворили, почему мы ради чужих идей уничтожили все свое, и почему американец – друг украинцу, а русский – враг…Почему ради подчинения американцам украинец стреляет в украинца? Как такое может быть?! Это сон, дурной сон или дурная фантастика.

Очень точно А.А. сказал, что это действительно опасно, если мы начнем торговать своими чувствами. Я тоже понимаю, что художественное может стать на поток – такими кошечками фарфоровыми, которые можно купить в магазине. Сейчас мы похожи немножко на обезьянок, на которых смотрят, как их убивают, и умиляются, что они при этом стихи пишут.

Я всех благодарю за то, что меня выслушали, за вашу доброту, за то, что ваше присутствие спасает город. Мне кажется, это очень важно, когда люди занимаются своим делом: преподают в университете, ремонтируют краны, убирают город от мусора… То, что люди здесь живут, защищает город – так же, как защищает его ополчение….

К сожалению, в этот раз меньше говорили о стихах, но такой разговор вызвали, думаю, сами стихи…

 

 

Дмитрий ТРИБУШНЫЙ:

Стихи 2014-2015 гг.

 

***

Дождик должен приземлиться,

Где, не знает сам.

Валаамовой ослице

Снится Валаам.

 

В тесном небе друг за другом

Бегают стрижи.

Бродит песня по округе

В поисках души.

 

Ничего не будет боле.

Спи, моя страна.

Ветер вырвался на волю.

Так ему и на.

 

***

В два начинается бессонница.

В двенадцать – ложь.

А ты приходишь, беспардонница,

Когда не ждешь.

 

Уйдет февраль – печаль останется,

А ты, как тать,

Бредешь за нами, бесприданница,

Чтобы отнять.

 

За нас на небе бьется конница.

За нами Брест.

А ты над нами, беспризорница,

Поставишь крест.

 

 

***

Вспорхнул февраль и был таков,

А с ним остались

Пять неотвеченных стихов.

Какая жалость!

 

Не нужно критикам в тетрадь

Писать про слякоть.

Не нужно больше доставать.

Не нужно плакать.

 

Не нужно жизнь брать взаймы,

Просить отсрочку

Ни у земли, ни у зимы.

Не нужно. Точка.

 

***

Храни, Господь, беспутных птах,

С Небес не упусти.

Храни в присутственных местах,

С восьми и до пяти.

 

Храни, Господь, своих пичуг

На торжищах и за.

Прошу, не выпускай из рук,

Не закрывай глаза!

 

Храни троллейбус номер сто,

Забывший про откос.

Тот, где не думает никто

О гибели всерьез.

 

Коль город стал передовой,

Храни передовых!

Пусть вечно ангел-часовой

Заботится о них!

 

***

Як умру, то поховайте.

Большего не надо.

Спрячьте тело под асфальтом

От дождя и «градов».

 

Поминальною свечою

Догорит высотка.

Будет виться надо мною

Черный беспилотник.

 

Будут «грады», будут «буки»

Мерно править тризну.

И хохлы в чужие руки

Отдадут отчизну.

 

***

Гори-гори, Донецк бумажный.

Былое – дым.

Кому слепой заплатит дважды

За Крым и Рим?

 

Труби в промышленные трубы,

Столица роз.

Оставьте место на Ютубе

Для наших слез.

 

***

1.

У солдата выходной.

Пуговицы в ряд.

Это значит, что родной

Город не бомбят.

 

Это значит, что война

Кончилась для нас,

Даже если тишина

Длится целый час.

 

2.

Тихо в омуте и в городе –

У солдата выходной.

Из убежищ вышли голуби

За бесплатной тишиной.

 

От Луны осталась рваная,

Неприкаянная часть.

И в нее орда незваная

Умудряется попасть.

 

Спит стрелок в далеком ельнике

В серебристой лунной мгле.

«Доживем до понедельника» —

Пишет дочка на стекле.

 

***

Тише, тише – ты на самой крыше.

Ангелы не плачут – тихий час.

Опустись пониже и услышишь,

Как земля вращается без нас.

 

Высоко забрались дезертиры,

Люди, превратившиеся в дым.

Стыдно первым уходить из мира.

Стыдно задержавшимся живым.

 

***

Над городом гуманитарный снег.

Патрульный ветер в подворотнях свищет.

«Убежище» — читает человек

На школе, превращенной в пепелище.

 

У всякой твари есть своя нора.

Сын человечий может жить в воронке.

Артиллеристы с самого утра

Друг другу посылают похоронки.

 

Еще один обстрел – и Новый год.

Украсим елку льдом и стекловатой.

И Дед Мороз, наверное, придет

На праздничные игры с автоматом.

 

***

Звони, Донбасс обетованный,

На самый верх.

Пророки обещали манну,

А выпал снег.

 

Мужайся, город непорочный,

Где каждый дом

Проверен «градами» на прочность,

Крещен огнем.

 

На час открыли херувимы

Ворота в рай.

Гори, Донецк неопалимый,

И не сгорай.

 

***

На стадионах беззаботных,

На блокпостах

Корми, Донецк, своею плотью

Железных птах.

 

Корми случайные снаряды,

Прицельный «град».

Корми Смолянкой и Горсадом.

Пускай летят.

 

Не отступаем, не сдаемся

В кромешной мгле.

Черкни в «контакте» «остаемся»

Большой Земле.

 

***

За сотни бед от Рима или Праги

По улицам гуляет красный смех.

Коты, клесты и прочие дворняги

Высматривают Ноя и ковчег.

 

Стоят березы в желтом камуфляже,

И в ватники укутаны дома.

Четвертый водоем берет под стражу

Бунтующая русская зима.

 

Знакомые из горнего чертога

Передают послания живым,

Но дал обет молчания пред Богом

Дежурный по Донецку херувим.

 

СТИХИ О СХОЖДЕНИИ ВО АД

 

Легко вернуться на Итаку,

Пройти сквозь ад.

Не все записанные знаки

В огне сгорят.

 

Но как спасаться могиканам,

Когда их дом

Огнем зализывает раны,

Чужим огнем?

 

Врачи, уборщицы, шоферы

Добыли жизнь,

Спустившись ниже, чем шахтеры,

На самый низ.

 

По небу спутники и звезды

Несет амор,

А мы гуманитарный воздух

Крадем, как вор.

 

И Тот, Кто сочиняет жизни,

Когда воскрес,

Оставил горнюю отчизну.

Остался здесь.

 

СТИХИ О НЕИЗВЕСТНОМ СОЛДАТЕ

 

Перед тем как проститься, успеть бы кому рассказать,

Как клянет матерщинник уплывшую с катером сеть,

Как грозит кому-то на дальнем погосте гроза,

Как цикады в засаде пытаются слаженно петь.

 

Как учитель идет на охоту с огромным сачком

А над ним потешаются вороны и мотыльки.

Но тридцатая осень падает в небо ничком

И бездомная память развяжет ее узелки.

 

***

Есть повести печальнее на свете.

Когда бы в ДНР воскрес Шекспир,

Он рассказал бы Твиттеру о гетто,

В которое попал шахтерский мир.

 

Узнали бы Канзас и Аризона

Страну, куда не ходят поезда,

Где сталкеры ведут людей из зоны

За пенсией в чужие города.

 

А может быть и сам Шекспир не сможет

Связать времен разорванную нить.

Ведь что бы ни ответил Гамлет, все же

Решают «грады» быть или не быть.

 

***

Идет ко дну страна-самоубийца.

Уже зима. У православных пост.

В глухой столице Ирод веселится,

Задумывая новый холокост.

 

Сожжем мосты. Замрут автовокзалы.

Испепелим и детский сад, и храм.

А дети…Дети будут жить в подвале

И выходить под бомбы по часам.

 

***

На окраине сходят в ад.

Драмтеатр играет в сад.

На Текстильщике «смерч».

В соборе полиелей.

 

Привечает голодный «град»

Ополчение дошколят.

То, что нас убивает,

Делает нас сильней.

 

***

Двухсотый день зимы. Мороз и артналет.

Сегодня принимает Пролетарка.

И сквозь огонь и лед счастливый звездочет

Несет в вертеп пакет с гуманитаркой.

 

Открылся райский сад для кошек и детей.

Над городом сгустились беспилоты.

Какой донецкий марш (послушай, Амадей)

Разучивают в парке минометы…

 

***

Спи, бесполезный гений.

Все в мире ерунда.

Пускай тебя заменит

Дежурная звезда.

 

Пускай другие звезды

Запляшут невпопад.

Все в мире несерьезно-

Светила говорят.

 

Спят Пастернак и Ницше,

Ван Гог и Геродот.

И, кажется, Всевышний

Включил автопилот.

 

***

Разруха кочевая

Штурмует города,

И беженцы из рая

Уходят навсегда.

 

Бредут былые боги

Куда-то на закат.

Хрущевки вдоль дороги,

Как факелы стоят.

 

На гнойном пепелище

У мира на виду

Рождается Всевышний

В пятнадцатом году.

 

КУРАНТЫ ГОРОДА ДО. Анна Ревякина — городу и миру (11.XII.2014).

КУРАНТЫ ГОРОДА ДО

 Анна Ревякина представляет новую книгу

«Хроники города До. Безвременье» (Донецк, 2014)

 Донецк, 11 декабря 2014 года

 

А.К. Каких-нибудь два или три года назад, когда Анна Ревякина пришла к нам впервые, мы с удивлением всматривались в нее: кто она? с какой планеты?..  Но и сейчас, когда ее уже не нужно представлять донецкой читающей публике, мы продолжаем смотреть на нее с теми же вопросами…

 

  1. I. До + Ре

Анна Ревякина. Как только короба с книгами начали показывать дно, я решила провести презентацию этой книги, которая написана о Донецке, написана в Донецке и которая посвящена Донецку – городу, в котором я родилась, в котором живу по сей день и из которого не планирую уезжать. Эту книгу уже видели Крым, Киев, Одесса. И вот только сейчас – Донецк…

…Почему «город До»? Do – это первая нота. Полное название – Dominus, Господь. А моя фамилия – «Ревякина» — начинается со второй ноты: Re…

…Накануне перехода на зимнее время, осенью 2013 года, остановились главные куранты города Донецка – часы на главпочтамте. Когда-то давно, около 20 лет назад, они играли «Спят курганы темные…» Потом сломался механизм, который отвечает за музыкальное сопровождение. И вот теперь они окончательно сломались. И наступила эпоха безвременья.

Я надеюсь, что скоро она закончится. Более того, я думаю, что она уже заканчивается. А может быть, и закончилась – с выходом этой книги.

 

  1. II. Безвременье

- Как принимали книгу? (К. Першина).

— Люди плакали. В основном это были дончане, которые вынуждены скитаться. Это же книга о судьбе маленького человека, который попал в мясорубку. Она же не за тех и не за этих. Она – за того человека, который сидел под бомбежками… И это, безусловно, проекция моей жизни.

- Это ваша общественно-политическая реплика? (О. Миннуллин).

— Там вообще политики нет. Но есть гражданская позиция. В первой книге – я влюбленная поэтесса, во второй… не знаю, кто… а в этой книге – я поэт-гражданин. А иначе не может быть – я же не живу в лесу, я интегрирована в общество и очень остро реагирую на происходящее.

- Изменилась ли ваша гражданская позиция после выхода книги?

— С вопроса «Ты за кого?» начинается зверь в человеке. Не задавайте мне такой вопрос. Я – за свой город, я живу здесь, я работаю здесь, в Донецком национальном университете, который никуда не переехал.

- Я уточню. Если бы вы не издали книгу 23 июля, вы бы стали издавать ее сегодня?

— Да. Я считаю, что это хорошие тексты. Но, может, через год я буду думать иначе.

- Я не знаком с вашим творчеством, первый раз вас вижу и слышу… (А. Городеский).

— Я сегодня плохо выступила, ужасно читала…

- Я не о том. Я для того, чтобы сегодня прийти домой и как-то успокоить свою душу. Я хотел бы понять, где я был и что слышал. И чтобы сложить для себя ваш образ, я хочу задать один вопрос. Как вы думаете, если часы, которые остановились на почтамте, мы заведем, это может изменить ситуацию?

— Наверное, надо было раньше об этом думать. Маховик истории, если он запускается, потом трудно остановить.

- Нет, нет, я о другом. Подобное действие было бы оправдано?

— Я думаю, что в любом случае часы в доме чинить нужно.

- Вы будете чинить эти часы просто из-за того, что они стоят?

- Это магический акт! (С. Шаталов).  

— Да, это магический акт. Хотя… У Бродского есть такие строки: «Так, стенные часы, сердцебиенью вторя, остановившись по эту, продолжают идти по ту сторону моря». Вроде как он оправдывает, что можно и не чинить… (Смех.)

 - Твои стихи о площади Ленина вызывают ощущение, будто ты идешь ночью по кладбищу.  Ты знала, что филармония – это бывшая синагога, а площадь Ленина – бывшее еврейское кладбище? (С. Шаталов).

— Ой, не знала…

- А я хочу вернуться к часам. Ты сказала, что их остановка символизирует начало безвременья и поэтому сейчас невозможно начать новый отсчет… (К. Першина).

— Наоборот! Эпоха безвременья заканчивается, и начинается новый отсчет. Эпоха безвременья осталась здесь, в этой книжке. Ксюша, это ж поэзия. Это жест. Надмирность… (Смеется.)

 

III. Время чинить часы

Катерина (с цветами). Я узнала о вас в Инстаграме. Год назад. Красивый листик, красивая фотография. Сначала это привлекло внимание, потом посты, потом стихи, которые меня сразу зацепили, а потом стихи о Донецке… Стихи, конечно, трогают за душу, до слез, до мурашек…

Еще очень понравились иллюстрации. Я смотрю на них – знакомые ощущения. Такое ощущение у меня было в музее Дали. Массаж мозга. Некоторые понятны сразу, а над некоторыми приходится задуматься.

А. Ревякина. Это Марат Магасумов, донецкий художник.

Катерина. Когда вышла книга, я подумала: нет, я не буду ее заказывать – я приду на презентацию. И вот я пришла.

Приносится еще букет – от молчаливого поклонника.

Алексей Куралех. Меня очень взволновала наша встреча. Вообще, сейчас, когда встречаешь знакомого и узнаешь, что он не уехал, становится тепло в душе. Вдруг я понял, что люблю свой город и очень привязан к людям, которые, может, не входят в круг моего близкого общения, но где-то всегда рядом были и остаются. И я очень обрадовался, увидев вас в нашем городе.

Сейчас мне не хочется уходить в критические дебри. Скажу только, что, как мне кажется, ваши стихи наполнены жизненным содержанием, болью, глубиной, чего раньше не было. Наверное, можно с чем-то по отдельности не соглашаться, но ваша любовь к людям, к городу, ко всему – настолько чувствуется и передается, что не может не взволновать…

Олег Миннуллин. Я тоже хочу поблагодарить вас за выступление. Но я позволю себе и критические высказывания.  Я разделю их на две темы – гражданская позиция и творчество.

Гражданская позиция может быть такая или иная. Но после того, как ситуация у нас усложнилась, ваша позиция кажется слегка наивной и, может быть, легковесной. Ну, спорной. Если бы я написал такие стихи, а потом бы все перевернулось, я бы не стал их издавать.

А творчество ваше интересно, вы пишете в современной струе: изобретательные дактилические и неравносложные рифмы, иногда очень неожиданные ритмы, смелые образы – все это совершенно в тренде. Правда, кое-где рифма скрипит и режет слух.

Но вот что я хочу сказать: этот ваш гражданский пафос непосредственно связан с характером вашего творчества. Для меня он несколько костюмированный. Эта искренность немножко как бы напудренная. Она не переходит в преодоление этого материала. У вас боль момента еще не пережита – нет еще хотя бы минимальной внутренней дистанции.

Ну, а в целом – вас очень приятно слушать….

Антон Бессонов. …и на вас приятно смотреть. Огромное человеческое спасибо за приятный вечер.

Виктория Бурдюкова. Стихи прекрасные, превосходные…

Алена Козак. Я признаю, что не все поняла. У вас, наверное, есть где-нибудь генератор образов?..

 

Сергей Шаталов. Ну, вообще-то поэзию понимать-то и не нужно. В нее нужно окунаться, как в рассол. Представьте, если огурец будет понимать рассол…

Анна, наверное, из тех людей, кто уже прошел космическую подготовку, она не боится пропускать через себя высокую энергию и при этом оставаться живой. У нее есть скафандр, есть космодром, есть ракета, осталось нажать пуск. Поверь, за тысячу моих лет жизни я редким людям советовал нажать пуск. Потому что там нагрузки довольно-таки серьезные и очень важные. Но твой уровень женской поэзии (в хорошем смысле этого слова) уже достаточно высок.

Мне вот что вспомнилось: «На черном небе слова начертаны, и слезятся глаза прекрасные, и не страшно нам ложе смертное, и не сладко нам ложе страстное». Марина Цветаева. Вроде как и женские стихи, но уже куда-то вышли, туда, на орбиту. И благодаря этому выходу идет мощнейший поток энергетический…

Для чего все это нужно? Одно дело – самореализация. Это тоже нужно – энергетический разрыв и благодать какому-то кругу. А вот по большому счету – когда раскрывается пространство, распахивается атмосфера, и сюда идет свет, энергия, в которой очень нуждается человечество, чтобы перейти на новый уровень самопознания…

Вячеслав Теркулов. Сережа, а «женская» в хорошем смысле слова или «поэзия» в хорошем смысле слова?

А. Ревякина. «Женская». Мы с Сергеем Анатольевичем понимаем друг друга с полуслова.

Светлана Белоконь. Трудно говорить после Сергея Анатольевича, с его космосом… А я хотела бы сказать, что ваши стихи и ваше исполнение тронули до глубины души. Плачешь не потому, что нужно плакать, а потому, что не можешь не плакать. Это действительно исполнение, по-другому не скажешь…

А. Ревякина. Сегодня я плохо читала.

С. Белоконь. Тогда как же вы хорошо читаете?!

Александр Городеский. А мне после Сергея Анатольевича выступать легко – он меня вдохновляет на произнесение красивых формулировок. Я скажу так: кнопка «пуск» еще не нажата, но возможность полета рассматривается.

То, что я услышал, это стихи человека, который, соприкоснувшись со стихией, с которой, видимо, не соприкасался за всю свою жизнь, ощущает себя растерянным. Пока не более того. Дело в том, что война, как и еще немногие вещи, которые могут произойти с нами, привносят в современную нам жизнь элемент сакральности, который, в общем-то, в обычной жизни нам недоступен. И вот здесь мне интересно, как это ощущение сакральности отзывается на людях. То, что я услышал здесь, это еще не ощущение бездны…

А. Ревякина (перебивая). Нет, я думаю, что не война виною… Когда мы сталкиваемся, например, со смертью родителей…

А. Городеский. Со смертью вообще. Не будем вдаваться в дискуссию. Повторю: я чувствую только растерянность автора – полет над бездной еще не начался.

Ксения Першина. Во-первых, по поводу того, что «плохо читала». Мое личное ощущение – наоборот. Если раньше мне казалось, что ваша искренность – это такой тренд… Есть такой тренд в современной поэзии – «новая искренность», он пользуется спросом, и вы как бы к нему примкнули…

А. Ревякина. Я не рассматриваю поэзию как инвестицию.

К. Першина. Это могло произойти интуитивно. Но сегодня, именно ваше выступление, а не столько сами тексты, показалось мне прорывом – оно было очень человечным. Я увидела непосредственное чувство. Может быть, это во мне проблема – если я раньше этого не видела. Возможно, наша стрессовая ситуация позволяет людям видеть в другом другого. Ближнего. Сегодня я увидела ближнего. Чему очень рада.

Второй момент – по поводу гражданской позиции. Мне кажется, вы остались влюбленной поэтессой. Для меня это абсолютно очевидно. Конечно, я слышу многочисленные аллюзии к происходящему, но, тем не менее, призма видения – очень личная. Это именно взгляд «влюбленной поэтессы».

Есть два полюса, между которыми это чувство может осуществиться.  Вспомним, что говорил любимый нами Бродский о том, что на революционном сломе многие писали стихи и что всех качнуло в разные стороны. И только две женские головки не закружились от всего этого. Именно потому, что женщине свойственно заземление происходящего – человеческий срез. Именно женщина-поэтесса способна воплотить в тексте этот человеческий срез, поскольку она, во-первых, женщина, а во-вторых, поэтесса. Это ее внутренняя цель – раскрыться. Не на себя замкнуть, а через себя раскрыть это всё, для всех людей, чтобы в этом была и ты, которая это всё чувствуешь, и история, и мир, и всё-всё-всё происходящее. Вот у меня ощущение, что вы слишком замкнули на себя – не раскрылись вовне, а замкнулись на себе.

И есть другой момент этого спектра – этакое мещанство, которое отпирается руками и ногами и говорит: «Нет, я хочу жить нормально, хочу ездить на море, любить своего любимого, растить людей…»

А. Ревякина. Ну, это не мещанство. Ну какое это мещанство?

К. Першина. Вот у Горького мы читаем: Клим Самгин говорит своей жене: «Обезумевшая мещанка!» Но она те же чувства испытывает.

С. Шаталов. Нет, мещанство – это не значит плохо. Это в советское время сделали из него порок.

К. Першина. Ну, давайте заменим «мещанство» на «испуг обывателя».

А. Ревякина. Еще лучше! Нет уж, давайте остановимся на мещанстве.

К. Першина. Я склонна трактовать внутренний мир ваших стихов в сторону «человеческого среза». Но второй полюс тоже присутствует.

А.К. У поэта Пушкина, между прочим, есть стихотворение, где он говорит о себе: «Я – мещанин». А вообще-то слово «мещанин» означает «горожанин», так что для автора «города До» — это нормально.

Мария Панчехина. Донецк – очень сложный город.  Город сложного реализма и, я бы сказала, прямого реализма. Город, который любит мощные, большие пространства и мощные, фундаментальные вещи. И может показаться, что фигура Анны Ревякиной – не сказать, чтобы мощная – чужда этому культурному контексту. Но Юрий Олеша часто повторял, что труд писателя и труд шахтера имеют много общего: им приходится выдавать на-гора какие-то смыслы, что-то скрытое в земле. И вот в смысле такого фундаментального трудолюбия Аня – целиком и полностью донецкий автор.

Александр Чушков. Я и раньше Ревякину любил, а сейчас – еще больше.  Она всегда была для меня олицетворением того «города До», который был. Того блестящего мира, которого уже нет. И у меня было опасение, что вместе с гламурным налетом исчезнет и Ревякина. Не как человек, а как поэт. А вышло наоборот. Не только осталась, но даже выросла. Сказала во весь голос о времени и о себе.

Александр Бояршин. Для меня все неравнозначно в ваших стихотворения, хотелось бы их перечесть. Но я благодарен вам за то, что вы так любите наш город.

Дмитрий Макарчук. Вначале ваша манера подачи себя немножко меня напрягла, потом я попривык, потом стал вслушиваться, а потом я вспомнил Евтушенко, который сказал, что поэт ценен тем, что объясняет народу то, что с ним происходит. Многие строчки хорошо ложились в душу, и я попал в зависимость от вашей книги…

Я солидарен со всеми, кто сегодня говорил о нашем городе. Нас объединяет чувство, которое мы сейчас испытываем. Как много уехавших и отказавшихся, как много уехавших и страдающих, и как ценны те, которые не уехали и продолжают действовать в этих обстоятельствах. Огромное спасибо.

А. Ревякина. Я из-за вас расплакалась… Я же Ревякина – я все время реву… (Смеется.)

Екатерина Акулич. Я не из Донецка, студентка первого курса, живу здесь четвертый месяц, каждый день не зная, чем все это закончится. Но я оказалась среди людей, которые меня потрясли своей отзывчивостью, готовностью в любой момент помочь.

Стихи, действительно, очень глубокие. Нужно в них погружаться, вникать…

Вячеслав Теркулов.  Мне кажется, что в поэзии гражданскую позицию запрещено показывать. Это ж не камасутра какая-то, там совсем другой смысл – там сотворение новой реальности. И Донецк Анны Ревякиной – это некий параллельный мир, как и у каждого из нас. У нас у каждого свой Донецк, только этот Донецк воплотился в словах, стал рифмованным, стал достаточно объемным.  Я думаю, что язык – это та самая банка, в которой шаталовский поэтический рассол хранится.

Владимир Федоров.  Поскольку я преподаватель, то поэтому не могу слова сказать без того, чтобы не преподавать.

В предисловии к «Герою нашего времени» Лермонтов говорит, что, дескать, жизнь человеческой души, даже самой элементарной, бывает порой интересней и значительней, чем история народа. Тем более, государства. Кажется, что Лермонтов немножечко переборщил, да?  Ну, может, это поэтическое преувеличение или еще что-нибудь такое. Но если мы введем такое понятие, как «организованность», как «структура», то мы сообразим, почему Лермонтов так сказал. Потому что человек, по своей организации, гораздо сложнее и интереснее, чем организация космоса. Ну, скажем, народ немножечко сложнее, государство попримитивнее, но самый сложный и самый интересный – это человек. Несмотря на то, что он маленький по сравнению с космосом. Так вот, государство имеет тенденцию человека примитивизировать, т.е. доводить его организацию до своей. И поэзия этому активно сопротивляется. Она хочет человека оставить именно в его сложности и уникальности. А в государстве все просто: или мне служи, или к стенке. В народе немножко сложнее, но то же самое. Вот и имел Аполлон Григорьев сказать, что «Пушкин – наше всё», потому что Пушкин – даже больше, чем весь русский народ.

Человек, который сказал, что после Освенцима невозможна поэзия, он так сказать, примитивизировался под прессом государства, под прессом этих государственных отношений, и для него, действительно, поэзия стала невозможна. Но если бы он присутствовал на нашем вечере, господин Адорно, то он бы, наверное, передумал или задумался: «А не слишком ли я упрощаю?»

Я говорил не столько о заслугах Анны Ревякиной, сколько о поэзии вообще. Но я не говорил, что Анна Ревякина – это одно дело, а поэзия – другое. (Смех.)

Что касается поэзии, то я тут хочу поспорить (немножечко) с Сережей, который привел в пример Марину Цветаеву. По-моему, пример крайне неудачный. (Смех.) Там образ размазан, усложнен, он тягомотный и т.д. Вот противоположный пример: в «Степи» Чехов говорит, что, дескать, налево зажглась молния, как будто по небу кто-то чиркнул спичкой. Вот этот образ гораздо поэтичнее…

С. Шаталов. Речь шла о том, что это стихотворение пишет женщина, но пишет на совершенно другом уровне, и говорилось, конечно, о внутреннем космосе, духовном…

В. Федоров. В общем, я заключаю, что не потерял время, когда сюда пришел…

В. Теркулов. Это я привел.

В. Федоров. Да, Теркулов меня привел, почти насильно… (Смех.)

А.К. Итак, то, что должно было состояться, состоялось: новая книга Анны Ревякиной представлена. Это наша четвертая встреча с автором, открывшая какую-то новую сторону его личности и творчества. Теперь у нас новый повод осмыслить эту разносторонность.

Если будете об этом думать, нужно иметь в виду, что Анна Ревякина – это проект «Анна Ревякина», нравится это кому-то или не очень. Кому-то кажется излишним всё, что сопровождает существование стихов: реклама, театральность, всевозможный антураж, различные акции, атрибуты и т.д. Кому-то, наоборот, это представляется современной формой стихопредставления.  Но, как бы к этому ни относиться, очевидно, мы должны согласиться, что такое сопровождение – тоже искусство и может иметь разные степени совершенства.

Размышляя о своем городе, Анна дала ему новое литературно-музыкальное имя: «город До». Низкая, глубокая нота, открывающая нотный ряд, это еще и предлог, означающий начало и предвестие чего-то – выражение то ли тревоги, то ли надежды.

Анна любит играть слогами, и невольно сам вовлекаешься в эту игру. Так, визит Ревякиной (Ре) к Бродскому (Бро), в Венецию, на кладбище Сан-Микеле, мне представился как символ женского происхождения: Ре + Бро = РеБро. А сейчас ее творческий дуэт с родным городом выразился в фамилии известного иллюстратора «Божественной комедии»: До + Ре = ДоРе. Подобные аллюзии сейчас повсеместны. Например, въезжая в соседний с городом До город Го (Горловку), я встречаю надпись: «Добро пожаловать в Ад!» А движение из Го в До, через блокпосты и проверки на дорогах, каждый раз становится инсценировкой классической пьесы «театра абсурда»: Го + До = ГоДо

Спасибо всем, кто пришел и своим участием создал такую насыщенную интеллектуальную ауру нашего собрания.

ДОНЕЦКАЯ СЛОВЕСНОСТЬ: ИСПЫТАНИЕ ОГНЕМ

Политики снова принуждают к ответу: «С кем вы, мастера культуры?»  Для чего так ставится вопрос, понять несложно. Это древний и проверенный принцип правления: чтобы властвовать, нужно разделять. Но как же быть мастерам, когда пытаются разделить и разделать их цеховое братство?  Ответ очевиден, и он тоже древний и верный: не отвлекаясь на подобные провокации, продолжать делать свое дело.

Времена меняются, но не настолько, чтобы изменилась их суть и природа: есть «шум времени», и есть его беззвучная «музыка».  Ответственность художника возрастает в шумные времена, когда легче обмануться или соблазниться, когда крики толпы, речи правителей или резоны экспертов могут заглушить смысл происходящего – голос истории и логос бытия.

Как и прежде, время испытывает художника. Как и прежде, надо побеждать время. А для этого пытаться услышать сквозь информационный шум нечто более реальное, несомненное, истинное. И просто передать услышанное как можно точнее: в словах, звуках, красках – кто как умеет. Не беспокоясь, сколько это будет стоить или чем придется расплачиваться.

Это нелегкое испытание. Когда рвутся снаряды, они всегда попадают в сердце. Линия фронта проходит не только по земле. Полюбить врага, который смотрит на тебя в прицел, очень трудно. Но на то и испытания, чтобы их преодолевать, становясь сильнее и мудрее.

Донецкая литература, которая едва успела заявить миру о своем существовании, рискует рассеяться и распасться. Кто-то уехал, кто-то умолк, кто-то поддался наваждению. Чужая позиция воспринимается как чуждая и враждебная, даже если она честна и принципиальна.  Друзья становятся бывшими, связи обрываются, литература превращается в политику.

Лет двадцать назад донецкая литература так же испытывалась на прочность. Тогда ее отрывали от России, теперь – от Украины. Разрывы кровоточат, но жизнь продолжается, и значит, нужно продолжать что-то делать: строить, лечить, учить, а главное, понимать, что с нами происходит.

Донецкая литература продолжается. Разрозненная и разная, но все так же связанная общей судьбой. Время войны, время выбора, время испытаний и потрясений преодолевается, обращаясь в тексты. Когда-нибудь мы перечитаем их, если останемся живы, и, может быть, поймем, что это было.

А.К.

=============================

Владимир СКОБЦОВ

 

ПАМЯТИ ВСЕХ

 

Русь прекрасная,

Русь крещёная,

Зона красная,

Зона чёрная.

 

Ты яви, Господь,

Мудрость ясную,

Ты прости, Господь,

Душу красную.

 

Душу красную,

Жизнь напрасную,

Душу праздную,

Совесть грязную.

 

Приюти её,

Безобразную,

Накорми её

Икрой красною.

 

И кум чалится –

Куда денется,

То отчается.

То надеется.

 

Ты прости, Господь,

Дуру вздорную,

Ты прими, Господь,

Душу чёрную.

 

Душу чёрную,

Закопчённую,

На чистилище

Обречённую.

 

Ты уйми её

Суть позорную,

Накорми её

Икрой чёрною.

 

Райский сад, вышак,

Зона строгая,

У ворот душа

Босоногая.

 

Ты яви, Господь,

Мудрость зрелую,

Отпусти, Господь,

Душу белую.

 

Душу белую,

Забубённую,

Неумелую,

Безымённую,

 

Птицу смелую,

Птицу гордую,

Дай ей белую

Корку твёрдую.

 

——————————————————

Дмитрий ТРИБУШНЫЙ

 

……

Над городом гуманитарный снег.

Патрульный ветер в подворотнях свищет.

«Убежище» — читает человек

На школе, превращенной в пепелище.

 

У всякой твари есть своя нора.

Сын человечий может жить в воронке.

Артиллеристы с самого утра

Друг другу посылают похоронки.

 

Еще один обстрел – и Новый год.

Украсим елку льдом и стекловатой.

И Дед Мороз, наверное, придет

На праздничные игры с автоматом.

 

……

Звони, Донбасс обетованный,

На самый верх.

Пророки обещали манну,

А выпал снег.

 

Мужайся, город непорочный,

Где каждый дом

Проверен «градами» на прочность,

Крещен огнем.

 

На час открыли херувимы

Ворота в рай.

Гори, Донецк неопалимый,

И не сгорай.

 

….

За сотни бед от Рима или Праги

По улицам гуляет красный смех.

Коты, клесты и прочие дворняги

Высматривают Ноя и ковчег.

 

Стоят березы в желтом камуфляже,

И в ватники укутаны дома.

Четвертый водоем берет под стражу

Бунтующая русская зима.

 

Знакомые из горнего чертога

Передают послания живым,

Но дал обет молчания пред Богом

Дежурный по Донецку херувим.

 

……

Есть повести печальнее на свете.

Когда бы в ДНР воскрес Шекспир,

Он рассказал бы Твиттеру о гетто,

В которое попал шахтерский мир.

 

Узнали бы Канзас и Аризона

Страну, куда не ходят поезда,

Где сталкеры ведут людей из зоны

За пенсией в чужие города.

 

А может быть, и сам Шекспир не сможет

Связать времен разорванную нить.

Ведь что бы ни ответил Гамлет, все же

Решают «грады», быть или не быть.

 

——————————————

Арсений АЛЕКСАНДРОВ

 

……

на время дольше выполнения команды

никак нельзя загадывать у нас,

но сигарет, сегодня, вот, невиданной «Армады»

я, воля ваша, сделаю запас.

в траве становится не видно светлячка,

когда ракеты нас вычерчивают в поле.

Твоя святая, да моя земная воля,

как два навстречу связанных рожка

 

……

окраина континента, юный просторный город,

степными волнами улицы, площади укачало,

встречает каштанами, если едешь из аэропорта,

караваем угля в шахтерской руке, если с жд вокзала.

сдрых ПАЗов багряные да янтарные шторки

горький ветер, играя, бросает нам в лица,

а пуще ветра режут глаза эти борды,

на которых одни бесстыдные небылицы.

всё вместе это чистый простой аккорд моей главной песни,

а значит, нет мне другого места,

кроме Донецка!

 

теперь из слова «сквер» нагло скалится слово «смерть»,

здесь остались умельцы верить, любить и терпеть,

в кои-то веки открытых церквей больше, чем кабаков,

ходить за хлебом теперь всегда и везде далеко,

ведь от разрывов на стенах, как будто адские фрески,

а всё же, нет нам другого места,

кроме Донецка!

 

всё реже и реже граждане в мирных костюмах

заглядывают в мои сны,

уже три недели подряд здесь в глазах никакого шума,

и дружба, и ложь, первобытные, как тростник.

у нас три линии обороны от утренних холодов

в заброшенной ферме, в горбатой версте от села.

война из пасмурных дней всё вила для нас гнездо,

и был ураган, и ты в этот приют вошла.

и будет гитарный звон в фиолетовой ночи апрельской,

прогулки с тобой по улицам юности, по дворам детства,

и значит, нет нам другого места,

кроме Донецка!

 

эй, земляки, от адского рока и веерных отключений,

ветераны всяких психоделических ополчений,

клинические игроки, так, чтобы сильно и грубо,

ценящие потери всего, вплоть до целых судеб,

нам не нужно кричать, чтобы ясно сказать вместе:

нет нам другого места,

кроме Донецка!

 

 

—————————————

Александр САВЕНКОВ (Горловка)

 

*   *   *

небо рушилось на дома,

камни брызгали ало…

так хотелось сойти с ума

и не получалось.

накрывала и кровь, и боль

жирная копоть…

так хотелось, чтоб мир – любовь,

а не окопы.

искорёженной жизни ось

просто вырвут, как жало…

запрягай, мужичок, «авось»,

трогай помалу.

 

 

666

 

                 /

полночь ввязалась в бой:

громче да глуше

бреет солдатский бог

наголо души…

перепроверь, комбат,

рыжий чертяка,

веру в окопах, сегодня на ад

будет атака…

выжившие сыны

станут, цедя минуты,

клочьями тишины

сны затыкать под утро

 

                //

вьётся над чёрной башней

белый от жара воздух…

вот я и стал вчерашним,

травам по капле роздан,

пахнут горелым житом

спаса пустые дали,

вот я и стал убитой

мыслью о генерале,

чтоб не мечтать ревниво

стать рядовым обратно…

боже, какое чтиво –

трупные эти пятна

на васильковом поле

после ночного боя…

в сердце былинка колет

и не даёт покоя

 

*   *   *

бывает так, и было так, и будет:

внезапность, очертив незримый круг,

тасует судьбы на зеркальном блюде,

как мишуру на ледяном ветру…

ещё покоен дом и дети рядом,

и ужин на столе горячий, но

смерть за спиной стоит с холодным взглядом

и смотрится в разбитое окно…

и треснет время в деревянном чреве,

и протечёт забвением имён,

и дочке будет пять, а сыну –  девять

отныне до скончания времён

 

*   *   *

ты только будь

здесь, где не надо быть

никем другим:

ни прежним, ни грядущим,

ни азбукой безумств,

ни добротой без дел,

ни словом без любви,

ни правом без надежды…

ты только будь

здесь, где не надо быть

никем другим

и оставайся рядом

 

*   *   *

январь, канун крещенья, иней

с ветвей слетает так картинно,

и мы бежим по паутине

протоптанных в снегу тропинок

в убежище, в слепую сырость,

где позабыв о всяком зле,

дворовый кот покойно, с миром

спит на строительном козле

 

*   *   *

тёмные шторы в спальне

цвета корней маниока:

близкое стало дальним,

родное – далёким…

в белом квадрате стрелки

бегло спешат по кругу

монументально-мелким

шагом и всякий угол

между большим и малым,

разницу опрокинув,

месит в горсти трехпалой

огненных судеб глину,

и обжигая кожу,

и обжигая душу

ловит её безбожник,

собственной кровью тушит

 

*   *   *

время течёт, оба времени:

горнее и земное…

свет мой становится теменью,

чтоб оставаться со мною,

в сердце течёт оскоминой

и отлетает дымом,

чтоб на последней отмели

камнем осталось имя

 

*   *   *

им нет покоя – ангельский уют

саднит и колет там, где сердце билось,

им видно землю грешную свою

до мелочей, вплоть до своих могилок…

им несть числа… заоблачный приют

не по душе, и как в строю – по трое

невинноубиенные встают

среди живых – незримою стеною

 

*   *   *

затишье… в оцеплении минут,

когда ничто не рвётся и не жалит,

ты слушаешь живую тишину

везде: в дому, на улице, в подвале,

ты слушаешь её до немоты,

до хруста пальцев, до ушного звона

и чувствуешь: меняются черты

и тишина становится иконной.

 

————————————

Иван НЕЧИПОРУК (Горловка)

 

ГУЛЛИВЕРОПАД

 

Без надежды, без любви, без веры,

Одурев в предчувствии войны,

Лилипуты валят гулливеров

С постаментов гибнущей страны.

 

Изолгав историю и даты

Малорослый озверел народ,

Словно гулливеры виноваты,

В том, что лилипутам не везёт.

 

И летят, раскалываясь, туши,

Массой содрогая города…

И мельчают нищенские души,

Оскверняясь раз и навсегда.

 

————————————-

Екатерина РОМАЩУК (Горловка)

 

Мой город охрип от молитв,

мой город оглох от бомбёжек,

мой город сегодня безлик…

Прошу, защити его, Боже!

 

Голодный, как брошенный пёс,

и часто дрожит от озноба

мой город, уставший от слёз,

ещё уповает на Бога.

 

Калека, бессильный на вид,

но тлеет в нём дух поколений.

Мой город стоит на крови…

За то, что не встал на колени…

 

——————————————-

Егор ВОРОНОВ (Горловка)

 

ДОНБАСС НЕ МОЖЕТ БЫТЬ КРАСИВЫМ….

 

Донбасс не может быть красивым,

Как руки старого отца

И фронтовые негативы

На пыльной полке продавца.

 

Пропахший дымом и уставший,

Донбасс всегда был некрасив.

Спокойный, честный и бесстрашный,

Наполовину грек и скиф.

 

Он сотни раз в труде и быте

Сгорал дотла, минуя смерть.

Подобен сотне общежитий,

Готовый каждого согреть.

 

В шахтёрской робе и косухе,

С разбитой в драке головой,

Немного зол, но не напуган,

С улыбкой грустной и живой.

 

Донбасс идёт к своей Голгофе

Под крики сытых гордецов.

Да, некрасив мой край, панове,

Но я люблю его лицо.

 

 

***

Этот город – Харонова пристань,

похоронный смеющийся пристав,

Пастернак, Бунюэль, Бодрийяр.

 

Этот город прогнил до измены,

превратив бесконечность Вселенной

в заурядный космический шар.

 

Он не верит словам и молчанью,

пополам дарит горе с печалью,

находя в этом высший экстаз.

 

Он давно потерял своё имя,

как змея средь синайской пустыни,

превратился в библейский рассказ.

 

Это лимб, закольцованный в гетто,

где оборваны струны у ветра

и сожжён клавикорд пустоты.

 

Это церковь помешанных женщин,

где умерший всегда безупречен,

совершенен, знаком, опостыл.

 

Каждый день – причащенье расстрелом

у стены, нарисованной мелом

окровавленной детской рукой.

 

Каждый день – возвращенье в Помпеи,

где усыпаны пеплом идеи

на пути между львом и орлом.

 

Этим городом дышат убийцы,

обречённые с ним не проститься

и святые на всех блок-крестах.

 

Этим городом можно напиться,

окрестив его третьей столицей,

сделать Римом на птичьих правах.

 

***

В раненом городе ходят трамваи

Мимо бумажных оконных крестов,

Мимо людей, закалённых до стали,

Тех, что остались и очень устали

От непогоды, конфет и кнутов.

 

Прошлое смято воронками страха,

Где-то в подвалах затравлены сны.

Рвётся сквозь тело господней рубахи

К небу в надежде последней атаки

Маленький принц нерождённой страны.

 

Вдоль кенотафов казённых инстанций

По тротуарам из оспенных ран

Ангел шагает, закованный в панцирь,

Впредь не способный уже улыбаться,

Верить и биться за новый майдан.

 

В городе осени ссорятся черти,

Деньги меняют на пыль домовых,

Каждый из них непременно ответит

В книгах и фильмах грядущих столетий.

Мы что? А мы остаёмся в живых.

 

Александра ХАЙРУЛИНА (Горловка)

 

***

аты-баты, шли солдаты

шли без песен, убивать.

аты-баты, аты-баты

тихо будем умирать.

краля плачет, краля воет,

краля бровью не ведёт,

краля песен соловьиных

с хрипотцою не поёт.

аты-баты, в бой солдаты –

Украине золотой

вы нужны. вперёд, ребяты!

вам споют за упокой.

 

 

***

читаю чужие строчки.

хороши вот до этой точки.

дальше ложь, стишки

ишь как строчит!..

хорошо.

хороши вот до этой строчки.

русский бунт бессмысленный и беспощадный.

аллюзии да парафразы.

а у нас в орде не до пафоса –

жгут глаголом замыленные фразы.

а у нас в орде степь да степь кругом –

простая поэтическая реальность.

эх, да разгулялся буйный молодец –

река разлилась широко,

кто сказал что сухопутная?

Я! Я вышел в поле!

пропади голова моя буйная!

ай, да мороз!

не морозь меня!

что?

я пьян?

пьян!

своей тоской

неизбывною,

неключимою.

да, я – пьян!

удавись гульбой моей сирою,

не завистною.

гуля, гуленька,

Гюльчатай…

открой личико,

загуляй.

ай, ты – горлица сизокрылая,

ай, ты девица, станешь милою!

всё звенят ключи да от горницы,

заходи, не бойся сиза горлица.

что ты смотришь на меня взглядом сивым?

на столе ключи,

постель стынет.

знаешь, где ключи

да где нож покладено,

выбор за тобою,

не неволю – дарую.

 

 

***

на этом круге реальность оставила только

картонные декорации,

революционные заготовки, историческое пугало,

пустые формы от нации.

 

гремят на площади пустые скорлупки –

слова да лозунги.

торгуют смертью, опт по закупке,

берите, оплачено. Господи!

 

завоет мама над доставленным счетом,

почтальон глаза отводит.

а небо падает не картоном – железобетоном

придавливает. Душит!

 

душит синее, звонкое, настоящее,

заполняет легкие.

в комнате пустой на телеэкране

идут серые полосы.

 

***

ты слышишь?

у этого города

что-то случилось с сердцем:

ритм его рваный-рваный.

как будто на седьмой этаж забегаешь

без лифта,

вроде бы и привык,

но пульс сбивается как новичок на ударных.

тра-та-та-та

отдаётся в висках,

и дышишь обрывками,

урывками, невпопад,

ничего – ещё пролёт и

выровняется, успокоится,

ничего – ещё пролёт и добежишь,

не возвращаться ж назад?

и город дышит со свистом

и поднимается,

поднимается на седьмое небо

под сбитый грохот своего сердца,

которое ухает под горлом взрывами,

глухо стучит миномётами в грудную клетку,

и рвётся, рвётся, рвётся автоматной очередью.

 

 

***

Город – знак,

поднят на стяг.

Город – меч,

место всех встреч.

Город – гром,

глушит трезвон.

Город – зов,

крепче оков.

Город – сон,

ветром пронзён.

Город – сад,

плач против врат.

Город – дом

встретит теплом.

Город жив,

пока любим.

 

 

***

летит-летит лепесток

через запад на восток,

вот коснулся он земли –

мертвой девочка лежит.

через север, через юг,

замыкая жизни круг,

траекторию пути

мальчик рассчитал вдали.

мальчик в армию пошел,

мальчик в жизни цель нашел,

он готов был умереть,

быстро девочке гореть.

 

—————————————

Андрей МАКСИМЕНКО

 

***

Вокруг пустыня, как и прежде,

Не выйти из дому без маски,

Там встречный ветер око режет,

Стирает контуры и краски.

 

По Миру дух наживы бродит,

От крови и от грязи пьяный,

Скача от радости, народы,

Спешат обратно к обезьяне.

 

И мы уже по горло сыты

Дерьмом и гнусным этим веком,

Когда ж таки придёт Спаситель,

Дай, Бог, остаться человеком!

 

Народ не сеет больше хлеба,

И даже знать не строит замок,

И лишь сияет в зимнем небе,

Как будто фортка в тёмной зале,

 

Звезда. И никуда не деться

В большой, почти пустой Вселенной,

Так помолись за всех младенцев,

Ещё живых и убиенных!

 

—————————————

Дмитрий МАКАРЧУК

 

В испепелённой полосе

Есть травы дикие в росе,

Когда среди пожарищ боя

Бог укрывает нас рукою –

 

И подле тысячи падут,

Но Божий устоит редут!

7.09.14

 

—————————————

Стелла МАСЛАКОВА (Енакиево)

 

ВСТАВАЙ!

 

Слышишь меня, мой друг?

Ветер гудит иль пламя?

Это в три цвета знамя

чертит над нами круг.

 

Слышишь, мой друг, вставай!

Горечью, болью, плачем,

верой! А как иначе

нам достучаться в рай,

 

где не бывать войне,

где  дом наш тих и светел,

где в нём смеются дети,

а не кричат во сне?

 

Есть у терпенья край.

Мать да обнимет сына.

Все мы в пути едином.

Слышишь, мой друг, вставай!

13.06.14

 

НЕ ОСТАВИ МЯ…

 

Не остави  мя злую,

Не остави  мя добрую,

Не остави  больную,

Не остави здоровую.

 

На пороге отчаянья,

когда силы оставили,

не оставь меня, Каина,

не прощённого Авелем…

 

Не возьми меня в радости,

когда жить ещё хочется.

Не возьми, когда в тягость мне

труд молитв одиночества.

 

Если ж к лезвию острому –

приговору суровому –

не готова я, Господи!

Не возьми неготовую…

                                                      сент 14

 

Александр КУРАПЦЕВ (Старобешево)

 

* * *

 

«ты не виновен, тело, как земля…»

                                Вячеслав Пасенюк

 

Посадил у дороги дерево – вырос крест,

вырос дом, а за домом – улица и район,

показал лубяному небищу средний перст,

а оттуда ни сна, ни духа, там – никого.

 

Распахал, распахнул, распарился и пристыл,

зашумел, заиграл под корою солёный сок,

что ни сей, из дурного семени, всё – кресты,

что ни пой, всё твоё дыхание – ветерок.

 

Вот стоишь огородным пугалом, и поля

под тобой скользят, сползая за горизонт,

и в тебе самом говорит, говорит земля,

и ты слышишь голос, но не разбираешь слов.

 

И всплывает в памяти что-то совсем не то:

головешки, сажа, измятая береста…

У земли два имени тихих – Исток, Итог,

ты растёшь в неё, руки в стороны распластав.

 

 

* * *

 

Мы меняемся, линяем

не во сне, так по весне –

век увечен, невменяем,

неприступен, глух и нем.

Наши шкуры стали толще,

скулы сделались острей,

мы, отчаявшись и корчась,

начинаем матереть,

начинаем материться,

и ТАКОЕ мастерить,

и теряем наши лица,

попадая в общий ритм.

 

7.04.2014, Славянск

 

ЧЕМОДАН

 

Чемодан, вокзал, Россия,

в чемодане города,

кто бухает от бессилья,

кто дерётся за спасибо,

выносить невыносимо

этот скрежет в проводах.

 

Чемодан, вокзал, Россия,

вся Россия – как вокзал,

мы в себе Тебя носили,

всю Тебя исколесили,

оборзевшие русины:

на войну, как на базар.

 

Чемодан, вокзал, Европа,

зарешёчено окно,

галлы, гунны, толпы, топот,

табор наш уходит в штопор,

не проспать бы эту пропасть,

кони съедены давно.

 

* * *

 

Чай, братан, не сладко там,

в наших пятихатках?

И батяня – комбатант,

и сестра – комбатка.

Все в пути и всё – путём,

в мире мало мира,

пуля дырочку найдёт,

а снаряд – квартиру.

В поле корчится трава,

чёрная, как дата,

ручки, ножки, голова –

собери солдата,

он станцует и споёт

под твою шарманку,

дай пятак и ставь в ружьё,

и пущай под танки.

Ничего, что неживой,

были б сыты пушки,

рыло Родине умой

розовою юшкой.

Пухом-порохом земля,

падай – землю радуй,

если падаль у руля,

всем придётся падать

не в дерьмо, так в небеса

оловянным горем

в европейских чудесах

увязать по горло.

 

 

СОЛДАТЫ ЕЛИ ТАНК

 

Солдаты ели танк, он был больным и старым,

и не хотел давить ни травку, ни народ,

скрипели на зубах с песком его суставы,

душа попала в рай, а гусеницы – в рот.

 

Солдатский аппетит не знает передышки:

сидят кружком, сосут броню четвёртый день,

прожектором – луна, Всевышний смотрит с вышки

в оптический прицел на эдакую хрень.

 

Тревога, батальон, на нас напали зимы!

Фашист грызёт букварь с виршами Кобзаря,

и путины Господни всё неисповедимы,

и матереет Мать Нерусская Земля.

 

 

——————————————

Вера АГАРКОВА (Старобешево)

 

* * *

 

голова голове говорит: смотри – смерть

голова голове говорит: не сметь смотреть

смерть не имеет смет, смерд

но в этом и сон, в этом и суть

города, спящего столько лет

 

головы в городе чешут небесный бред

головы спят, не закрывая глаз –

головы смотрят не отрываясь телеки:

это – не правда, это – помимо нас

это – не больно, это – совсем не страшно

в это не верится, этого как бы нет

стёкла дрожат

ставнями окон машут

стёкла ломает выбитый взрывом свет

но… это – не кровь, это кисель домашний

это – не слёзы, это червячный след

окна разбиты – в окна глядит смерть

окна разбиты – и стёкла врастают в головы

некому верить, есть кого убивать

стёкла врастают в зданий пустые коробы

в мокрые шеи, в память и в повесть города

в повесть

которую некому дописать

 

 

* * *

 

«цей дощ надовго…»

 

Дождь – неистовый, плотный, длинный

холод — лезет за воротник

дождь не стихнет, пока не сгинут

в поле тощие колоски

ветер свалит их, изувечит

ветер вывернет им нутро –

мясо жаркое, человечье

поле русское обожжет

 

Дождь – блаженный, болящий, стонущий

как юдоль моя – на юру

бесноватая, Богу молится

этот дождь – не пройдет к утру

этот год никогда не кончится

этот град обмолотит рожь:

лягут рядом в родное полюшко

брат мой колос и брат мой нож

 

 

* * *

 

Двор мой ветхий, дом разбитый

псинка старая моя

видишь, папа, наши квитки

стёрла мёрзлая стерня

чёрный ветер ночью грозной

выдул память из щелей

видишь, папочка, берёзки

наклонились до корней

стало холодно и жутко

в том краю, где пел наш птах

в поле выжженном и жухлом –

человечьи кровь и прах

двор мой милый, дом мой отчий

кто хранит ваш детский сон?

 

выйду босой, выйду ночью

на чужой хромой балкон:

вижу – сквозь туман лохматый –

край, измученный войной

вижу: в поле ангел – папин –

ищет стежечку домой

 

 

* * *

 

Будь осторожен, друг

город изрядно болен – в лицах людей испуг

горлом выходит осень, горлом выходит муть

будь осторожен – путь

может быть слишком долгим, и одиноким – дом

город тебя не ждет, люди тебя не ищут

люди надели маски, люди заводят пляс

не открывая глаз, не размыкая рук, не издавая звуков

люди вступают в танцы

 

будь осторожен, друг:

призраки где-то тут…

все, кто включился в пляску, все, кто надели маски

слишком больны и слепы

город заклеит окна, город откроет склепы, выпустит вороньё

нет ни тепла, ни света, нет ни глотка воды

друг, не ходи за реку, не доставай ружьё

 

тихо ступай по пеплу

тихо считай следы…

 

 

ТЕНЬ ПЕТЛИ

 

Когда-нибудь придется умирать

и в общем надо прекращать стесняться

морщин и живота и лопнувших подошв

и каждого стиха, что не похож

на стих

когда-нибудь придется провалиться

в петлю

и в тень петли

и в тень стены, хранящей тень петли

и тень страны накроет наш погост

на мирном кладбище в немирный год

распустятся цветы, как и сейчас цветут

когда-нибудь

придется всем уйти

 

так что же так тревожит ум беда: куда уйти и главное когда?

нам всё равно не жить, а выживать

нам всё равно полынь-траву жевать

и горевать, и горечью блевать

и помнить всё

и ни–че–го не знать

 

——————————————

Александр ТОВБЕРГ (Красноармейск)

 

***

Вот отрывок из речи, которой нет

Натекают мысли на дно души

И невнятен почерк, и глуп рецепт

И тюльпанов глохнут карандаши

 

Вот отрывок из речи, аппендицит –

Воспалённым оловом по листве

Аз есмь память – сиреневый гиацинт

Распустившийся вдруг поверх –

 

Вдруг поверх всех окон, поверх картин –

Так нахлынет – кажется – не жилец

Наша речь – только то, что мы все едим –

Отмирание клеток, запас солей

 

Скажешь тоже – не может быть, чтобы так

Было просто и ясно движенье вниз –

Над землёй склониться и тень достать

Превратившуюся в нарцисс

 

Говоришь – не может быть, не затем

Ты сирени утренней пил росу

Чтоб закрыть глаза среди рыхлых тел

Растеряв, стерев ножевую суть

 

Соглашусь, наверное, не таясь –

Я – заложник звука, живущий вне

И чем дальше голос – тем крепче связь

С тем нарывом речи, которой нет

 

 

11.11.11.11.11

 

Время распределяется в единицы –

В толпы выстреливает градом стрел.

Настоящее с прошлым соединится

В точках соприкосновения тел.

 

Соприкосновения ведут к разрывам

Мягких тканей и крепких лбов.

Незаметно, без льгот и без перерывов

Единицы времени рвутся в бой.

 

Не уворачивайся – попадание

Расписано для каждой из верных стрел.

Неопровержимы секретные данные

С мест разворачивающихся стрельб.

 

Так и поляжем на поле брани –

Утыканные стрелками от часов,

Минут и секунд. И не будет раненых,

Но будут – кости, вода, песок…

 

 

РАДУНИЦА

 

А трава на кладбище хороша!

Урожай на диво, ‒ что твой укроп.

Погоди, душа, не спеши решать –

Совершать ли шаг от меня во гроб.

 

Колосится зелье: пырей, кипрей, ‒

Так и тянет в землю – глазами ввысь.

Погоди, душа, не спеши стареть,

В чистом поле встреть существо Арысь.

 

Ох, Анчутка-чёрт, не зови в расчёт,

Там костям почёт, а душе – беда.

Посижу ещё, полежу ещё,

Тронет кожу щёк лебеда.

 

А везде – крес†ы, камень-Ала†ырь

По-над каждой дыркой в другую жизнь.

Алконост, взлети, урони цветы

На святы места пустоты и тризн.

 

Ах, трава плакучая, мурава.

Отдохнули, да и пошли домой.

И душа-кровинушка-крапива

Засияла солнцем над головой…

 

 

ДЕВОЧКА-СМЕРТЬ

 

ходила-бродила маленькая девочка –

плакала-плакала -плакала

— я потерялась

нашёл девочку добрый дяденька

взял её на ручки

— ты чья, девочка?

— спроси лучше, дяденька – как меня зовут –

говорит девочка

— как тебя зовут, девочка? –

спрашивает дяденька

— смертью меня зовут, добрый дяденька –

и я теперь твоя

 

 

***

Вакханалия, свистопляска…

-Думаешь — закончится?

-Думаю — нет.

Кем ты рождён — тем и обласкан.

выпьем чаю

и поскучаем.

Мама, спасибушки за случайный

необычайный

эксперимент!

 

Меланхолия

губит лучших,

друг, голубчик,

Максимильян,

хули маешься, хули, слушай,

как выживать среди трупов, путчей,

если не пить?

Вот я и пьян!

 

Разум, увы, ошибка природы.

при родах

мозга где был ты, Бог?

отходят воды,

приходят воды,

а ты как недоросль,

а ты, как водоросль,

от слёз и пота пупок размок.

 

Чего ты просишь,

тупой, как пробка,

вина ещё бы,

да в стену лбом!

выверни внутренности, попробуй!

мама, родная,

какая боль!

 

Это похмелье —

привыкнешь — будешь

карамелькою мелкою леденеть

в последствиях каждодневных

ночных побудок.

мозги — в стакане

лежат, как зубы,

и тает тело, как леденец…

 

——————————————

Андрей ШТАЛЬ (Краматорск)

 

ЭНЕРГИЯ. ПРО ТЕСТО

 

Масса поднималась и бурлила,

Больше становилась на дрожжах,

В ней жила неистовая сила,

Вес ее и мощь не удержать!

 

Убегая дальше за  пределы,

Масса не боялась крепостей

И округу подчинить  хотела

Силе одноклеточных дрожжей.

 

Вот она — энергия протеста,

Что заполонила города!

Жаль, что из утраченного  теста

Хлеб уже не выйдет никогда.

 

 

МЕСТА ДЛЯ ПОЦЕЛУЕВ

 

Кому споешь ты завтра «аллилуйю»?
Кого пошлешь куда подальше матом?

Мы выбрали места для поцелуев,
Чтоб посмотреть войну в 3D-формате.

Попкорна нет. Есть леденцы, соси — на,

И наблюдай историю о том, как

Воскрес Иуда, снял петлю с осины

И целоваться научил потомков!

 

ЗЕЛЕНЫЙ ЧЕЛОВЕЧЕК

 

Меняем флаги как портянки,

Страна трещит как теремок.

Я передал с попутным танком

Тебе последнее письмо.

 

Сквозь блок посты иду на вече.

До рубежа совсем чуть-чуть.

На светофоре человечек

Зеленый указал мне путь.

 

—————————————

Евгений МОКИН

 

ТЫ РУССКИЙ

Пока и боль на стороже
Желание уйти уже
Пускай себе сидят как в ж –
Ты русский

Пока развеяна печаль
А рядом замертво молчат
Дома без створок как моллюски –
Ты русский

Пока по городу ведом
В твой городом прикрытый дом
Где хлеб нарезанный стеклом –
Ты русский

В какой-то день в чужом году
Построю новый и войду
И уши заложу при пуске –
Я русский

 

ГЛАДКОВКА

Некоторые вещи стоят и ждут
В сервантах прячутся, потеют пылью
Нет, дорогие, они не придут
Но хорошо, что были
Тёрли стекло, остужали салат
И новогодними звякали
Косо окно подпирает сервант
Утро бездомное воет собаками

Так там и жили и газы текли
В трубах и папа в беседке копался в деталях
Сено седое от сладких малин
Ветер валяет

 

***

Донецк лежит как девушка во сне
За окнами буянят партизаны
А может быть, мы как-нибудь, но сами? –
Без вас в зелёно-высохшем говне?

Вы доставали долго, вы достали
Машинками, снарядиками – пук…
А мамы вам будильник не поставили
На сердца остановленного стук?

Донецк, как девушка – умна и осторожна
Три платья в рвань, четвёртое – возможно.

 

***

Мне скушно без тебя проснуться
Звенеть на кухне, тапками шуршать
Какое тонкое садистское искусство –
Ждать

Пусть лучше дождь и солнце ниоткуда
Ключи в замке
Какой-то там две куклы вуду
Зажал в руке

Война-войной, но телу не прикажешь
Звони
Два беглых ангела стоят на страже
Твои мои.

 

МИР

Скоро придут военные
И будет мир.
Будут прятаться пленные
В закутках квартир.

Будут солдаты около
Сон твой оберегать.
Будут смотреть в окна –
Шторочку отодвигать.

Чтобы ты на работу
Смело шёл,
Чтобы не смел кто-то
Покуситься на жён.

Скоро уйдут военные –
Живите сами.
Хрустите позвонками
шейными.
Звоните маме.

                        январь 2009 г.

 

***

В какой стране, ты уточни,
Родишь которого ребёнка.
И скажешь – на, тебе котомка.
Учи историю, молчи.

В какой стране, в каком году
В глаза опять попала чёлка
Ты дунь… а пусть. Не видеть чётко.
Сидеть на корточках в саду.

Желать от аиста котёнка.
И молодость стирать в пруду.

 

 

МОЙ ГОРОД

Какие-то чужие времена.
Мой город мимо – всё, как в телевизоре.
И нечем говорить, как будто вырезали
Крестом на сердце чьи-то имена.

Иди, всмотрись в чугунные фигуры.
Там ты и женщина и колокол глухой
Молчит, хоть пни его ногой.
Он просто символ, часть архитектуры.

Когда-то мы по городу брели,
В три ночи, или так – в четыре,
И нас никто никак не берегли,
И ангелы не плакали о мире.

Теперь весна и солнечные дни.
Мы бессердечны – смотрим, что случится,
В душе скребёт и моется и чистится.
Паршивый год.
Мы заново одни.

 

——————————————-

Ирина БАУЭР

 

ПРЕДЫСТОРИЯ ДОЖДЯ

 

Лето горчит пересохшими травами. Гуляет по оврагам и балкам мелкое зверье, прячется в чабреце и полыни, вырыв норы. День сегодня прозрачный, голубое небо сливается с выгоревшей стерней и только цикады поют беспрерывные песни. Осень пьяная не от вина, от моего ожидания; танцует на большой дороге, как последняя сумасшедшая на этой земле

Последняя ли? Нет, нас много: мы как корни, как мелкая заблудившая трава прорастаем сквозь страх. И я стремлюсь в неудержимом желании заглянуть за горизонт. Там мне будет лучше? Не знаю, но подозреваю, что проговорен на вечное сторожение этого куска земли со спутанными травами, жилистыми глиняными окатами оврагов и деревом, что торчит посреди прогорклого, пахнущего кострами пространства.

Ребята снуют, суетятся. Поддоны из-под покрышек  ставят плотно друг к другу и одного за другим штабелем укладывают на них убитых из моего батальона. А я в стороне. Я вне костра, вне крематория, удобренного соляркой, где горящие трупы напоминают мне куски сардин в овальной банке, наблюдаю за происходящим.

Падают чистые звезды, теряясь в высоких травах, степь,  оглушенная тишиной, залегла в оврагах.

Поминальные костры, к  вам мы вернулись в 21 веке из скифских кибиток. Когда в камнях пристужена кровь, моя кровь до последней капли, на месте последнего боя будет вечно тлеть пламя, хотим мы этого или нет.

Сижу на валуне и удивляюсь простоте устроительства мира. Вот степь лежит у распятья дорог, поджидает набежавший дождь, и тот, наполнив канаву водой, так и не загасив последнюю головешку, уйдет подальше от пьяной осени.

С каплей ливня на щеку упадет зерновка ковыля. В этом семени весь я, словом все то, что осталось от меня, восемнадцатилетнего призывника, попавшего в донецкую дикую степь, в бой, в смерть.

Она смахнет ладонью дождь, оботрет руку о передник и продолжит квасить капусту. Она  надеется на чудо и принять то, что мы уже  никогда не увидимся для нее более чем невозможная мысль, которая ест ее изнутри, врастая большим крабом в сердце. Но не все потеряно. Зерновки  разметал степной ветер и, значит, я буду приходить к ней вместе с дождем, оседая на плечи, волосы, сгустком войны.

 

 

————————————-

Владислав РУСАНОВ

 

ВАЛЬС ОБРЕЧЕННЫХ

 

Нас не язвите словами облыжными,

Жарко ли, холодно? По обстоятельствам…

Кто-то повышенные обязательства

Взял и несёт, а мы всё-таки выживем.

 

Мальчики с улиц и девочки книжные…

Осень кружится в кварталах расстрелянных.

Знают лишь ангелы срок, нам отмеренный,

Только молчат, а мы всё-таки выживем.

 

Не голосите, холёно-престижные,

Будто мы сами во всём виноватые.

На небе облако белою ватою

Мчит в никуда, а мы всё-таки выживем.

 

Не разобраться, что лучше, что ближе нам?

«Шашки подвысь, и в намёт, благородие!»

Нам смерть на Родине, вам же — без Родины.

Вот как-то так… А мы всё-таки выживем!

2014

 

СМУТА

 

Как горящая искра в куль иссохшего трута,

Пламенеет разрухой горящая смута.

Воздух стылый поет в колокольном трезвоне

И дрожит государь на высоком балконе.

А холопы роятся, как жирные мухи.

Куда взглядом не кинь — армяки да треухи,

В реве грозном, зверином изорваны губы:

«Ой, не люб нам боярин! Не любо! Не любо!!!»

Вот выходит боярин — брады лик белее,

А толпа все напористей, шибче и злее.

Жгучей язвою площадь в том городе стольном:

«Натерпелися! Будя! Доколе? Доколе?!!»

Жарче пороха-зелья, крепче стали булатной

Это клич озверелый, истошный, набатный.

Ввысь протянуты руки, оскалены зубы:

«Ой, не любо, братва! Не любо! Не любо!!!»

За резным палисадом стрельцы схоронились

И, пищали сжимая, дрожат от бессилья.

Как взовьется толпа кровоточащим морем,

Будут слезы и радость, веселье и горе!

Перекошены лица в зловещем угаре

И, как птица, с балкона шагает боярин.

В клочья мелкие вмиг соболиная шуба:

«Любы суд да расправа! Ой, любо! Ой, любо!!!»

Разлетелись холопы, насосавшись, как слепни,

Крови алой, горячей, хозяйской, целебной.

Стал народ сам собою смиренного нрава,

Успокоил их суд, ублажила расправа.

Незаметно и тихо вся площадь пустеет,

Подгоняют стрельцы зазевавшихся в шею.

Сгусток крови и мяса лежит вместо трупа.

Это ль любо вам, люди? Видно это и любо…

 

 

——————————————

Иван РЕВЯКОВ

 

В Городе полночь неожиданно молча начинает будить,

прорезаясь сквозь звезды едва слышимым визгом.

Напряженность струны: где-то поблизости – свист, –

я листаю блокнот, ища хотя бы пару чистых страниц,

чтоб зафиксировать момент тишины и, возможно, распада…

 

В Городе – полночь… – Но разве во времени дело? – А в чём же:

в искрящихся молча снарядах, в шипящем надрывном потоке,

свистящем о смерти исключительно мирного люда?

Или в чём-то ещё? – Неизвестно, что будет потом…

Но вернёмся ли мы с тобою обратно в довоенное время

с цветами, полями, походами, сбором грибов и рыбалкой?..

Не знаю… Знает ли кто-то ещё, – мне неизвестно…

 

А пока я ищу пару чистых страниц,

чтоб купировать ностальгический приступ…

Где-то могильщики всем вырыли ямы…

 

Свист и шипенье, – всё рядом. Мир

завершается бредом

и классическим возгласом:

«Дайте мне яду»…

 

———————————————-

Мария ПАНЧЕХИНА

 

КОНЕЦ ВОЙНЫ ЧЕТЫРНАДЦАТОГО ГОДА

 

Когда отцветают «Гвоздики», «Тюльпаны»,

падают самолёты, бушуют донецкие «Смерчи», –

о, только не уезжай. Будь городским сумасшедшим.

В конце войны я окончательно стану вещью,

вещью

в

тебе.

Теперь не будем дёргаться. Время стеречь дом,

время беречь тело от модных униформ.

Не рыпаться, если услышим щелчок.

Страх всегда прячется за зрачок.

И на дне твоих тёмных – темнеющих! – глаз

прочитаю, что смерти нет и что кто-то всех спас

от войны, от любви,

от того, что не перестаёт.

Мы, городские сумасшедшие,

знаем всё наперёд.

 

————————————-

Ксения ПЕРШИНА

 

***

Кому сказать, беспочвенный синдром

донецкий, шахтный, для меня – провальный,

закат, а я, как дева с топором,

ищу себе мирок материальный,

закат, а я, как девушка с веслом,

и рассекаю все налево справа,

сплавляя вещи по теченью лавы

 

Закат не тлеет, пищевая жесть,

ее отлив сверкает над домами.

Как первый брошенный в меня тобою камень,

на свете все способно надоесть.

Кто создан без единого гвоздя,

тому, наверно, тяжело собраться,

свои подарочные открываю святцы,

в них только дождь и только шум дождя

 

Прольется с неба дармовой закон,

все поменяет, все переиначит,

всех округлит, куда-то новый мальчик

покатит землю, брызги, красота!

смеются дети, расплылась черта,

и за черту летит пятнистый мячик

 

И я хотела, если не Сион,

то Арарат почувствовать под пяткой.

К вершине поднимает вас канатка,

разрежен воздух, наполняет звон

ушные раковины. Все здесь пригодится,

и небо цвета белого огня,

и веточка, потерянная птицей

 

***

а ты говоришь «проехали… прогорело»,

закатное солнце не греет, но облучает,

и лето беззвучно в твоих же руках осело,

все раны открыв, царапины, приучая

не вкладывать пальцев в сырую беспечность факта,

следить, как стекаются звезды к небесной мели.

 

прикрыв белоснежным рот, окровавив латекс

твой страх-акушер опять формирует тело,

и ты – сирота – готов на любые трюки,

безродный, глядишь на зеркало виновато,

все то, что струилось, брезжило, шло, летело

крестами шнуруют привычные чьи-то руки.

 

разряд электричества в лампе сплошных накалов,

заветных спиралей, их стоптанные подошвы,

верхи золотые, горячие интервалы,

холодные бирки кишат невесомой вошью

ты тихо сверяешь часы с абсолютным прошлым,

и тихо горят циферблаты пустых вокзалов

 

не косноязычный, а просто чуть-чуть заика,

как эта земля с пунктиром ее пробоин,

ее рудников, расслабленных сообщений,

на новое поле единственный в поле воин

посеет глоток воды и обрывок крика,

соленую мякоть для свежих публичных мнений

 

таким мы запомнили вечер, а утро – утро

просыпалось светлым песком за стеклом у окон,

ходило косой по своим перезревшим травам,

звенело дробленым металлом природной цепи,

и выше мелькало над нашими головами,

как солнечный диск, ослепительным белым флагом

 

***

Мы звонко рассыпались стружками по фрезе,

в четыре погибели согнутый завиток,

сверяешь «прогноз» и «блюз» по словарной «з»,

с конца начиная любой сетевой поток,

вчерашние песни стабильный осенний сток

поет на одной слезе

 

Теперь, приспуская посмертную наготу,

глядишь, что сочится незрелый земли пупок,

весенние яблони в белом своем стыду

корявыми ветками трутся о бережок,

что дерево гнется, узлами стянув нужду

в воде или свете

 

непрочная как свеча,

дурацкой высоткой среди рассыпных пустынь,

стоит моя жизнь в расчете на палача,

что вязью цветной замарает ее латынь,

на мертвого негра, прорвавшего карантин,

с собой прихватив врача

 

Бумажные змеи прицельно летят в озон

и глупое облако свой расправляет хвост,

в одну из закрытых тем, заповедных зон

ты входишь, не очень уж сложен, не так уж прост

покрывший тебя патрон

 

а здешние травы так колются и шуршат

и воздух, как ближнее тело, стал ощутим,

и время, как детское темечко под рукой,

а значит (не бойся) теперь мы немножко «вне»

об этом поговорим

 

 

——————————————————————————

 

Анна РЕВЯКИНА

 

*   *   *

Приходит старомодный человек:

«Сезон смертей открыт, дышите глубже».

Его язык – особый диалект,

его рука – стерильное оружие.

Он пахнет детством – влажно и светло,

лавандой и таблетками от кашля.

Он смотрит через сильное стекло

и вписывает почерком неряшливым

диагнозы – по-взрослому честны,

смертельно остры, мне не излечиться.

Я – словно малая модель моей страны,

я – словно воспалённая столица

с её отёчностью, на глиняных ногах.

Сустав к суставу, как состав к составу.

Разъято всё, мы в разных поездах,

примерно, как когда-то в Югославии.

Оставьте нас, мой доктор слишком слаб,

неизлечимость – горизонт игольчат.

Разобранный брусчатый тротуар –

предвестник, похоронный колокольчик.

По ком звонит? По тем, кто будет жить,

по тем, кто мёртв, по тем, кто накануне

не разглядел уродливую сыпь –

предтечу украинского безумия.

 

<22.02.14>

 

 

ВОЙНА

 

За кирпичной стеной, кажется, снег пошёл.

Ты, когда упрямишься – румянишься, хорошеешь.

Я тебя целую чуть ниже незагорелой шеи,

влажный поцелуй – укол в позвоночный столб.

Мне твоя рубашка к лицу, к бедру, рукав широк.

Я тебе не лгу, так, изредка, привираю даты.

Я по всем статьям и параграфам виновата –

обвиняемый в бедствиях молодой восток.

Стреляный воробушек, а как мало жил,

оставляй следы, тёмные проторенности,

меховыми гроздьями видятся нам условности.

Мы в тисках зашоренности гостим.

Парочку веков, для других два дня.

У тебя рука тоньше птичьей лапки,

изучаю твои странности – вежливости, повадки.

Снег пошёл и градусник до нуля,

задержался ртутью, с места не подтолкнуть.

В заоконное королевство протрём глазницу,

всё, что здесь возможно с нами ещё случится.

Первая мировая, Нормандия и Бейрут.

 

<23.02.14>

 

 

*   *   *

Видимо что-то в воздухе, веет смертью,

ты, не меняя позы, следишь за дверью,

словно стеклянный пёс, что утратил голос,

милый, война всерьёз, набирает скорость.

Наша хрустальная люстра накрыта тряпкой,

в доме от запаха смерти темно и зябко,

воздух сгустился в лёгких и стал бетонным,

ты не боишься, но страх, что во мне, огромен.

Он проникает в клетки, как древний вирус,

милый, война всерьёз, набирает силу.

Слышишь, по улице майский гуляет ветер,

ветер перенасыщен нелепой смертью,

глупой уродливой смертью за сотню гривен.

Милый, ответь мне, ты мудр и дальновиден.

В воздухе смертность смертных и горечь горьких,

в мединстите напротив гранитный Горький –

смотрит с укором юный прекрасный мальчик.

Милый, ответь мне, что будет с нами дальше?

Кто нам отмоет души после такого мяса,

жаль, что мы были созданы не из пластмассы,

жаль, что мы были вылеплены из плоти.

Личный изъян в смертельном круговороте –

страх перед жизнью, насильственной и напрасной.

Жизнью, в которой воздух противен связкам

голосовым. Воздух, в котором ядом

дым от покрышек разносится на баррикадах.

 

 

*   *   *

У нас снова реквием, революция и резня,

ставь слова в произвольном и дуй на мочки,

наша точка на карте – теперь горячая точка.

Рапортуют СМИ в заметках на злобу дня.

Мы с тобою замечены были внутри толпы.

Ты размахивал флагом чужой державы,

а вокруг нас всё двигалось и визжало,

словно на концерте под действием кислоты.

На танцполе, что разорван был пополам,

не понять, с кем осталась лучшая половина.

Это всё страна моя – чернотелая Украина,

где считают воинов по простреленным головам.

Это всё стандарт, что слывёт двойным,

проявляют стойкость нынче лишь манекены.

Я гляжу, как Крым становится суверенным,

всё гляжу, как в дыму сиротеет Крым.

 

<2.04.14>

 

 

*   *   *

Опять ждём худшего, в окне фанерный лист,

как символ безнадёжного исхода,

играет на ветру. И водянист

угрюмый горизонт, у пешехода

никто не просит вечного огня.

Огонь остыл, а в отсыревших спичках

безумная погрешность бытия,

благоволящего слепцам и истеричкам.

Мир тесен, невозможен и кичлив,

как надпись на стеклянном небоскрёбе,

фальшивым светом полыхает мир

в отравленном войною кислороде.

А мы стоим, обнявшись у воды, –

сошедшие с ума или с открытки.

В зияющем звучании войны

не слышно девочки, играющей на скрипке.

Не слышно, как поёт младенцу мать,

не слышно, как в войну играют дети.

Хороший мой, нас будут убивать.

Нас будут убивать и те, и эти.

 

26 мая 2014 года

 

 

 

*   *   *

Стёкла разбиты – пара десятков стёклышек.

Мир, как музейная ценность в руке уборщицы,

нам уже впору всем поголовно чокнуться,

если я чокнусь первой, то стану горлицей.

 

Птичкой без обязательств пути и времени,

мир распахнётся в окнах, что зарешёчены,

Будут ли мне от музея ключи доверены

и уцелевшие чудом часы песочные?

 

Линия фронта тянется внутри города,

мы на бульваре Пушкина жмёмся к зданиям,

всё, что мне было так бесконечно дорого,

вдруг превратилось в стеклянное дребезжание.

 

Стёкла сложились в мозаику на подоконнике,

словно прошёл над городом с виноградину

град, – и уже горожан не спасают дворники

автомобилей, что были у них украдены.

 

Стёкла разбиты, в окнах свистит безвременье,

у сквозняка нет жалости к обездоленным.

Можно я тоже стану музейной ценностью,

можно я тоже стану холстом разорванным?

 

Всё, что мне нужно, это немного мирного

неба в окне разбитом. Мой птичий промысел –

это уже не выдумки ювелирные,

это гораздо больше, чем скажешь голосом.

 

Это во сто крат больше, чем чувства воина,

это сравнимо разве что с болью матери.

Я так боюсь, что невозвращенье пройдено,

я так боюсь, что мир мы уже утратили.

 

<14.06.14>

 

 

*   *   *

Я вне политики, но это моя война,

она постучалась утром, мы пили кофе.

И кто-то сердитый, пряча бойцовский профиль

под чёрною маской, сказал: «Ты теперь вдова!»

А я ему отвечала, чтоб уходил,

что муж мой ему не ровня, но с автоматом

спорится ровно так же, как с бюрократом

в мирное время, где тихо поёт винил

и тянется над фарфором седой дымок,

ложки стучат о донья пустых тарелок,

и нет никакого дела до перестрелок,

в которых один – смертельный всегда итог.

Юный июнь испуганно трёт глаза,

со страхом глядит на мир из-под русой чёлки,

где кофе разлит, а фарфоровые осколки

похожи на зубы, – и путь перекрыт назад.

Что с нами будет, привыкшими жить в тепле,

делать уроки с сыном и ездить к морю?

Знаешь, я в детстве пела в церковном хоре,

сейчас же мой голос подобен гнилой культе.

Знаешь, ведь мне так мало по существу

надо от жизни, буковки да тетрадка,

утром проснуться и выпить мой кофе сладкий

в мире, где Бог навсегда запретил войну.

 

<27.06.14>

 

 

*   *   *

Мы все хотим отчаянно домой,

Уснуть, не сняв цветное покрывало

с кровати. Мы хотим ничтожно мало,

чтоб в городе, отмеченном войной,

забрезжила надежда, и живым

не приходилось ползать с ножевым

ранением в ссутуленной спине

и припадать к разрушенной стене.

 

Мы все хотим отчаянно конца.

У всякой мясорубки есть кухарка,

которая на крюк повесит фартук

отправив в суп последнего птенца.

И бог войны, насытившись, уснёт,

слюну пуская через властный рот,

а кислород, устав сгорать в аду

в домашнем пламени согреет нам еду.

 

Мы все хотим отчаянно дожить,

услышать, как в квадрат окна стучится

крылом здоровым городская птица.

И нечем, нечем богу будет крыть.

На покрывале вышиты цветы…

Достаточно нам станет простоты, –

поставить чайник и нарезать сыр

в пугливой тишине своих квартир.

 

<30.07.14>

 

 

Город После

 

Приходить к нему, как к источнику света, тепла и счастья,

говорить с ним или молчать о насущном хлебе.

Знаешь, сколько скорби в его горячем: «Не возвращайся!»

Мы с ним встретились спустя лето, и было небо

самым синим морем, а горы в зернистой дымке

отливали сталью, проржавленной и щербатой.

И глаза слезились, будто бы в них соринки.

И был ветер, а не какой-то там вентилятор.

И был день, непохожий на те, что раньше

отравляли мозг чередой незнакомых улиц.

Я не знаю, что будет дальше, мой милый мальчик,

но бесспорно мы будем счастливы, раз вернулись.

И никто уже не отнимет у нас наш город,

утопающий в сумерках, словно сентябрь в пряже,

когда ты ощущаешь каждой дырявой порой,

как железный воздух внутри пейзажа

превращается в нежность родных объятий.

Мой любимый запах – листва и осень,

когда время (самый строгий повествователь)

ошибается в числах. И Город После

так похож на тот, что был до разлуки.

Мы вернулись, и воздух полон ещё амброзией.

И ты снова обожаемо близорукий.

И я снова тебе читаю всю ночь Иосифа.

 

<15.09.14>

 

 

СКАЗКА

 

Здесь давно не торгуют клубникой и прочими витаминами,

у героя высохли губы и волосы в ржавчине.

Безымянный поэт не нуждается в собственном имени,

а народный герой жаждет быть озадаченным.

 

Ему выдали десять патронов, пару сапог и свидетельство.

И сказали: «Все десять должны получить адресаты!»

А в свидетельстве написали: «Герой отечества!»

Так что если погибнет, то отечество и виновато.

 

Он идёт по улицам напролом к драконьему логову,

заряжает ружьё, сверяется с навигатором

и уже представляет, как будет давать автографы

легкомысленным девам у двери военкомата.

 

Он заходит в пещеру, в пещере под тусклой лампочкой

сидит мальчик и сочиняет стишки да басенки.

Рядом мать его расшивает цветами наволочку

и сестрёнка – героя бывшая одноклассница.

 

«Где дракон? – закричит герой – это что за шутки?

У меня здесь миссия, я герой отечества!»

Он не пил с утра, он в дороге четвёртые сутки,

он пришёл спасать от дракона трусливое человечество.

 

Здесь давно не торгуют клубникой и прочими ягодами,

у героя не выйдет геройствовать с собственным племенем.

Безымянный поэт не нуждается в оправдании,

а народный герой давно исчерпал доверие.

 

И заборы вразвалку, и даль голубая сызнова

над вершинами терриконов мазками масляными

говорит с героем по-отечески укоризненно,

а поэт безымянный рыдает над этой сказкою…

<7.10.14>

 

—————————————

Екатерина СОКРУТА

 

ПАМЯТКА

 

                                     Ибо слабость велика, а сила ничтожна. 

 

В забитом досками, оккупированном войсками,

Побелевшими пальцами, зашкаливающими висками,

Осыпающейся реальностью, новой терминологией,

Ощущая себя всесильными и убогими,

Вечно живыми,  катастрофически хрупкими,

Тонкими лакмусами, вечными недоумками,

Уродами в семьях, народами в перспективе,

В этом отснятом босховом негативе,

В небе, гудящем артиллерийским залпом,

В будущем, наступающем так внезапно,

Что космос не выдерживает и рвется,

Вышибает текстуры, гневается, смеется,

Лезет на стену, рушит, швыряет об пол,

Время, что так охотно уходит в штопор,

Мысли, что нам не выбраться,

Лики паник,

Вечный коктейль, как лед, океан, титаник,

В этом немыслимом чертовом кукловодстве –

 

Обними меня, слышишь?

Когда еще доведется.

 

… И сразу такая тишь и такая радость,

И Господь на секунду лишь всем дарует малость –

Краешек солнца и островок газона.

И заповедь исчезающим, но влюбленным

Пишет: «

1.Любовь сильнее любого ада.

2.А смерти нет.

3.Бояться ее не надо

».

<14.05.2014>

 

***

Настало такое лето, которого и не ждали.

Настало такое лето, что лучше б его не надо.

Время его записано на скрижалях:

Лето горящих туров в чертоги ада.

 

Слабо дрожит земля, расколовшись красным.

Сильно дрожат и мажутся гарью руки.

Но тишина дается всего опасней:

Уходят звуки.

 

Минус: машины, моторы, клаксоны, пробки,

Люди, которые плачут, орут, смеются,

Мячи не прыгают, ударяясь в чужие стекла.

Они не бьются.

 

Ветер обходит владенья, театр без зрителей.

Небо пригнулось под тяжестью тихой ноши.

Мы сидим на холме, мы слушаем истребители.

Нас все больше.

<3.06.2014>

 

 

НИКТО

 

Этот город настолько пуст,

Что все время уходит в рост.

Каждый пишущий нынче Пруст,

Каждый грезящий – сразу Босх.

Убеждающий – Златоуст,

Молча жертвующий – Христос.

Мы друг друга почти не видим.

Это незачем. Все и так

Знают, кто здесь у нас Овидий,

Кто Вергилий, а кто дурак.

Мы идем на любые роли.

Кем ты станешь, какой горой?

Человек – испытатель боли,

С автоматиком за спиной.

Говорят, что не стало смерти.

Сразу вечность, за тем леском.

Это правда, но вы не верьте.

Просто в горле свинцовый ком

Не проходит, как ни старайся.

Как эпоха последних дней.

Хочешь праздника? Оставайся.

Хочешь радости? Не жалей.

Пустота где-то прячет ножик,

Носит бархатное пальто.

Говорить с ней никто не может.

И молчать – никто.

 

<24.06.2014>

 

ПОЕЗДКА В АД

инструкции и советы

 

«Дальше будет несколько станций, которых на схеме нет: Омут-Луг, Даблвопль, Пташек-в-Супп. Оставайся на месте. Не спи. Вскоре лампочки начнут постепенно гаснуть, а пассажиры — испускать свет. Ты тоже будешь светиться в темном вагоне.

Конечная станция — Бредмракхаус».

Келли Линк.

 

Правда, впервые в жизни нечего рассказать.

Вроде живешь сквозь огонь, ну, богатый опыт.

Ведь до этого всех приключений – аэропорт, вокзал,

Ну, нехитрый вояж в захудалой какой Европе.

Как у всех, как у всех – но какой находили шарм

Мы во всех этих детских фотках, где «я и море».

Это в Праге, скажи? А похоже на Нотр-Дам.

А мой друг из Айовы, там круто сейчас, в Айове.

И так далее, правда, какой-то нехитрый быт.

Денег нет на билет, автостопом рванем до взморья.

А теперь кто не спрятался – будет к утру убит.

Тем, кто был очень смел, автоматы кладут в изголовье.

Так кончается все – разбивается в утренний звон,

Разлетевшись на брызги, как стекла оконные в кухне.

Так сирена ГО разрезает полуденный зной.

Так от гари и дыма чернеют балетки и туфли.

 

***

Настают времена, когда некуда будет укрыться,

Металлический вкус этих дней ты увозишь с собой.

Он поедет с тобой по вагонам, отелям, столицам.

Он сроднился с тобой, он решил задержаться с тобой.

Тут советов не жди. Просто выжить. Большая удача.

Что тебе рассказать? Говори, объясню, что смогу.

В камуфляж не рядись, а то мигом схлопочешь на сдачу.

Автоматы услышал – беги, но не спи на бегу.

Окна лучше заклей. Стекла вылетят, жахает сильно.

Лампы на ночь туши, артиллерия бьет с четырех.

По подъездам не лазь – там повсюду растяжки и мины.

Хлеб суши в сухари, в сухарях он довольно неплох.

Если можешь, спи днем. Ночи, будут веселые ночи.

Страх придет и уйдет: первый взрыв, и налет, и обстрел

Будет страшно до жути, потом – постепенно – не очень.

Зато много поймешь, даже больше, чем сам бы  хотел.

На людей полагайся с оглядкой – бывают сюжеты.

Там с катушек летят даже те, кто казался броней.

Деньги выведи в кэш. В благодарность дари сигареты.

Разговаривай мало. Следи за здоровьем. Не ной.

 

***

А через некоторый объем времени…

Верь мне, я с виду псих, а вообще я пророк и сила.

Мы будем болтаться – сплошь дыры на джинсах,

диалоги, ехидные шуточки.

Где-нибудь на окраине чужого жилого массива,

Чтобы пруд и вино, тень от ивы, детишки, уточки.

(Будем просто болтать или куст обирать смородинный).

А на нас вдруг из тени, оборванный, некрасивый

Странный выйдет чувак, глянет в землю:

Привет.

Я –  родина.

Я пришел вам сказать, что меня уже отпустило.

 

<23.07.2014>

 

 

 

 

 

 

 

ФИЗИКА, ЛИРИКА И ГОТИКА. Елизавета НЕСОВА: стихи; Светлана ИВАНЧЕНКОВА: стихи; Михаил ТКАЛЕНКО: стихи (15.X.2013)

 

Елизавета Несова – инженер-физик.  В этот день у нее уже было одно выступление – предзащита кандидатской диссертации…

………………………………………………………………………..

- Какая тема вашей диссертации? (А. Александров).

- «Влияние трехвалентных примесей на проводимость керамики на основе диоксида циркония».

- Это как-то связано с вашими стихами? (А.К.).

- Нисколько.

- Как ты пришла в физику? (Е. Мирошниченко).

- Я хотела на математику, но на физику было меньше желающих.

- А как ты пришла к скандинавской мифологии? (Е. Мирошниченко).

- Сначала я увлеклась греческой мифологией, но потом папа подарил мне книгу, где было про руны…

- Есть ли среди книг, которые вы читали, та, которая изменила вашу жизнь? (В. Верховский).

- Любимых книг много. Одна из самых любимых – сказки Гофмана.

- Какие стихи вы читаете? (А.К.).

- Из современных люблю Дмитрия Воденникова. А из классиков – Артюр Рембо…

- Давно пишете? (В. Авцен).

- С 2006-го.

- Кто ваш читатель? (А. Чушков).

- Я уверена, что он у меня есть.

 

Светлана Иванченкова – москвичка, живущая в Донецке…

……………………………………………………………………

Вместо того, чтобы отвечать на вопросы, Светлана сама обратилась к публике:

- А можно мне задать вам вопрос? Для чего вы приходите сюда?

- Подумать… (А. Чушков)

- Услышать новые стихи…

- Открыть что-то новое для себя…

- А чего бы вы хотели от нас? (К. Першина).

- Переживания. И понимания.

- Что для тебя поэзия? (А. Самойленко).

- Поэзия – это сублимат переживаний. Быть поэтом – это неспособность не писать.

- А чем тогда поэт отличается от графомана, который тоже не может не писать? (А.К.).

- Тем, что качество переживаний, которое он выражает в своей поэзии, способно быть передано глубоко и находит отклик.

- Почему такая безответственность у поэта? Мы же не говорим: врач – это тот, кто не может не лечить; строитель – это тот, кто не может не строить. Строитель – это тот, кто умеет строить, и врач – это тот, кто умеет лечить. А поэту, значит, не обязательно уметь? (А. Чушков).

- Если не умеет, но не может не писать, значит, нужно научиться…

- Кто ваш любимый поэт?

- Маяковский, наверное… Бродский…

- Стихи, которые заставили вас плакать, были? (В. Авцен).

- В детстве – Шекспир… Он мне чувствовался не как человек эпохи, а как человек сейчас…

 

Михаил Ткаленко – зашел поговорить о своих стихах, не согласился с услышанным, и ему было предложено выступить сегодня же, вне очереди – прочитать три стихотворения…

……………………………………………………………………………

- Вы не маньяк? Вы похожи на вампира. (Е. Мирошниченко).

- Какими чертами?

- Ну, вы весь такой фиолетово-черный… А еще вы сказали, что смерть женщины – это самое поэтическое событие из всех поэтических событий.  Скажите, вы убили бы любимую женщину ради поэзии? (Е. Мирошниченко).

- Конечно, нет. Но дело не в этом. Человек – цельная личность, у него нет в мире второй половины. Не надо ее искать, ее просто нет.

- Какая ваша любимая рок-группа?

- SexPistols, JoyDivision

- У вас есть какая-то цель? (К. Першина).

- Конечно.

- Какая?

- Мне кажется, у каждого должна быть одна цель: творить добро.

- И вы пишете, чтобы творить добро?

- Почему нет? Люди живут, не задумываясь, где добро, а где зло…

- Вы хотите открыть им на это глаза?

- Это цель искусства – открыть глаза на то, что происходит вокруг. Это главная цель настоящего искусства. Отражение жизни как она есть.

- Может, вам лучше доктором стать?..

 

ОБСУЖДЕНИЕ

 

О стихах Елизаветы Несовой

 

Екатерина Мирошниченко:

- Ты была потоком, и мне было совершенно не важно, что ты читала. Ты читала так, как будто молилась…

 

Дмитрий (пришел впервые):

- На мой взгляд, ее стихи слишком интеллектуальны. Их трудно понять даже в медленном режиме воспроизведения.

 

Виктория:

- Стихи красивые, четкие…

 

Анна:

- Я знаю, что вы участвуете в разных баттлах, где стихи – больше внешнее самовыражение, чем внутреннее. Это чувствуется в ваших стихах. Мне кажется, если это убрать, они станут глубже.

 

Ксения Першина:

- Ваши стихи мне показались очень женственными. Но не за что было зацепиться. Был психологический поток, который, может быть, интересен вашим единомышленникам, да и всем людям, — как психологический подход. Но в нем нет начала и конца. Может, где-то и есть, но очень глубоко.

Если я права насчет женственности, то могу посоветовать читать Веру Павлову. Там есть настаивание и подчеркивание женских моментов – чисто личных, даже открыто сексуальных, но при этом во всем какая-то немыслимая метафизика…  

 

Костя:

- Особо не вникал…

 

Таня:

- Ты подошла к какой-то грани между привычным восприятием и тем, что за ним…

 

Артем Самойленко:

- Мне это не очень близко, но я считаю, что любые стихи – это стихи. Это волеизъявление автора…

 

Владимир Авцен:

- Талантлива, но это какой-то особый талант. Он мне как читателю не очень интересен, он идет от головы… Эти навороты, навороты, которые, даже если медленнее читать, не будут увлекать…

 

Вячеслав Верховский:

- У меня сложилось (может, превратное) впечатление, что я побывал на бенефисе скороговорок. Поэтому о стихах первого автора я ничего плохого сказать не могу – я их просто не услышал.

 

Александр Чушков:

- Такое впечатление, что Лиза начиталась сказок и теперь транслирует сказочные образы на свою жизнь. А ведь поэт должен не транслировать, а создавать образы…

- Поэт ничего никому не должен. (А. Ревякина).

- Это ребенок никому ничего не должен, а поэт – взрослый человек.

 

О стихах Светланы Иванченковой

 

Екатерина Мирошниченко:

- А у тебя поток очень-очень даоский – перетекание…

 

Дмитрий:

- Это позиция человека, который своими стихами исследует мир и свои взаимоотношения с ним.

 

Виктория:

- «Точечный город» — шлягер, остальное – как под копирку…

 

Анна:

- Более цельно, более понятно. Есть хороший, интересный реализм, форма достаточно простая и удобная для восприятия.

 

Костя:

- Очень понравилось…

 

Таня:

- Ты тоже подошла к этой грани, к этой трещине…

 

Владимир Авцен:

- Стихи ваши обращены к чувствам, а это всегда было одним из главных проявлений искусства. Может быть, это устаревает. Но если это совсем устареет – будет грустно…

 

Вячеслав Верховский:

- Второй автор – поэт, москвич, йог… Конечно, чувства очень бурные, но очень неглубокие. А местами даже картонные. Но, я думаю, с обретением опыта поэт не будет так бурно их выражать. Можно ведь и тихими словами высказать так, что мурашки по коже побегут…

Очень интересное стихотворение «Хочу остаться за кадром». Мне показалось, что если с годами, с десятилетиями вы издадите свою книжку, то это было бы классное название: «Остаться за кадром». Что-то в этом есть.

 

Александр Чушков:

- Понравилось, как Света читала. Хотя мало что понял. Это как песни на иностранном языке – мы ведь тоже слов не понимаем, а слушаем. Немного дремал, но было приятно.

 

О стихах Михаила Ткаленко

 

Алина Гальченко:

- А у вас умирала любимая женщина? Вы ходили к ней на могилу? Вы смотрели, как она смотрит на вас с обелиска? Вам это казалось поэтичным? И что, других чувств не было?..

 

Екатерина Мирошниченко:

- Я тоже люблю декаданс… Мне кажется, для того, чтобы по-настоящему проникнуть в эту тему, нужно как минимум кого-то убить…

 

Дмитрий:

- По-моему, Михаил не может выразить словами то, что чувствует. Но ему не стоит близко к сердцу принимать то, что ему девочки свысока говорили…

 

Виктория:

- Больше души надо вложить в стихи…

 

Евгений:

- Михаил начал распрямляться, когда стал говорить о социальной справедливости…

 

Анна:

- Просто нужно работать над собой.

 

Ксения Першина:

- Я думаю, что любому, даже самому великому поэту никто не может окончательно доказать, что он не графоман.

 

Таня:

- Вызывает уважение его желание что-то изменить. Мне кажется, что, придя сюда, он что-то изменил…

 

Владимир Авцен:

- Ну да, это плохие стихи, чего там говорить, понятно и так… Но что-то его изнутри толкает на это, и значит, на нем нельзя ставить крест…

 

Вячеслав Верховский:

- Предваряя выступление третьего автора, А.А. сказал, что к нему пришел человек… К нему ходят, кстати, очень многие, и мне уже мерещится табличка на двери, где он работает: «Профессор А.А.Кораблев, доктор медицинских наук». Приходит человек, стучит или скребется. – «Входите, — говорит профессор устало. – Что у вас?» — Человек: «Да вот…» — Доктор Кораблев берет его историю болезни – стихи, шутки, рассказы… Ну, и начинается…

Так вот, я должен сказать, что напрасно обидели Михаила, назвав его вампиром. По-моему, он пишет в духе великой коммунистической традиции. Давайте вспомним образцы: «Я люблю смотреть, как умирают дети» (В. Маяковский), «Травить детей — это жестоко. Но что-нибудь ведь надо же с ними делать!» (Д. Хармс), «Я пил из черепа отца…» (Ю. Кузнецов)… Так что все нормально, все в русле…

 

Александр Чушков:

- Гражданин поэт на правильном пути. Но ему нужно больше читать, и не только стихи, но и прозу. Чтобы лучше чувствовать слово. Может быть, больше общаться с людьми, которые владеют словом.

 

Арсений Александров:

- Мне очень понравились стихи Михаила. В них есть то, без чего поэзия непредставима. Поэтому пишите и не слушайте никого. Кроме меня… (Смех, аплодисменты.)

 

Общие впечатления

 

Анна:

Из сегодняшней встречи есть что вынести…

 

Вячеслав Верховский:

- Я давно хотел спросить (начиная с прошлого раза): а что объединяет совершенно разных людей, когда их паруют? Катю – с Арсением, или сегодня: Лизу – со Светой… Я не знаю, правда. Я не увидел между ними логического мостика. Ну, очевидно, нужно подумать…

 

Алена:

- Был задан вопрос: зачем мы сюда ходим? Я задумалась. На первое собрание я шла с мыслью, что здесь будут выступать какие-то молодые Пушкины или Лермонтовы. Первое собрание мне этого не дало. И второе тоже. Теперь я хожу сюда по инерции – и каждый раз понемногу разочаровываюсь в современной поэзии.

 

Александр Чушков:

- Вот Алена сказала, что разочаровывается в современной поэзии. Я уже 10 лет хожу на Кораблевник разочаровываться в современной поэзии… Но иногда, раз в год, появляется автор – звезда на нашем небосклоне… Вот из-за этого стоит сюда приходить…

 

Анна Ревякина:

- Не надо никогда ругать человека, который пишет стихи. Язвительно и желчно, вроде бы как конструктивно…

 

А.К.:

- Слушая сегодняшние тексты, приходится невольно соглашаться, что «автор умер» — тот, классический автор. Льется стихотворный поток, и уже не важны ни личность автора, ни его стиль… Это по-своему интересно, это может быть даже очень интересно, но автора там уже нет, он утонул в этом потоке.

Как оценивать такие стихи? Нужно ли их оценивать? Если все, что пишется, стихи – тогда поэзия в них тоже утонет…

 

Ревякина пишет на доске:

АВТОР МЕРТВ

 

А.К.

РЕ и БРО. Венеция Анны РЕВЯКИНОЙ: эссе и стихи (8.X.2013).

 

Анна Ревякина уже хорошо известна в Донецке: она автор двух поэтических книг – «Сердце» (2011) и «Untitled» (2012), устроитель многих литературных перфомансов, хозяйка литературного салона «Кофе-кошка-Мандельштам», а еще преподаватель университета, кандидат экономических наук. Ее поэтический взлет оказался стремительным, как взлет ракеты. А стартовала она, если кто не знает, в нашем клубе – всего два года назад…

 

 

Анна Ревякина:

- Я честно признаюсь, что для того, чтобы этот текст прозвучал, мне не хватило одной ночи…

………………………………………………………………………………

 

ВОПРОСЫ

 

- Почему у воды нет памяти? (Е. Мирошниченко)

- Потому что я не верю, что у вещей, если у них нет нейронов, есть память. Я реалист и материалист. 

- Ты можешь представить, что живешь в мире, который неодушевлен, застывш и декадентен?

- Наличие души – не константа. Мы сами наделяем душами предметы, и себя тоже.

- «Мы» — это кто?

- Развившийся вид обезьян.

 

- Вы разделяете себя и свою лирическую героиню? (Ю. Мавродий).

- Я – Весы, и к тому же мне 30 лет, я умею юлить и ориентироваться в ситуации. Поэтому сегодня я буду говорить, что не разделяю. Но есть тексты, где меня нет ни на одну буковку, а есть кто-то другой.

- И кто это?

- Отвечу как экономист. У меня есть три вектора: 1) птичья тема; 2) мальчик (всегдашний) и 3) все, что связано с анатомией, биологией, медициной (это мои несбывшиеся мечты и надежды – до пубертата).

- Этот мальчик добрый или злой?

- Мальчик – добрый. Но иногда бывает злой.

 

- Зомби-апокалипсис у нас и в Европе выглядит одинаково? (А. Чушков).

- Нет, по-разному. В Европе удовлетворены базовые потребности. А у нас – пауки в банке.

- И мы тоже?

- Я не говорю про малые группы, потому что в них собираются люди в чем-то похожие.

- Почему в больших группах иначе?

- Мне кажется, их формируют СМИ. Не смотрите телевизор. Я вот с 2006-го не смотрю.

- А вообще – что это?

- Не знаю. Но где-то с 95-го в школах перестали преподавать русский язык. Когда я проверяю работы студентов, мне становится страшно. А иногда, на семинаре, когда мне говорят бред, я ударяюсь головой о парту. Потому что это реально страшно. Это и есть зомби-апокалипсис.

 

- Бродский говорил, что его поколение – последнее, живущее культурными ценностями. Вы согласны с этим? (Ира).

- Нет, я так не считаю. Нельзя оценивать поколение – надо оценивать человека.

 

- Меня всегда восхищали люди, которые умеют себя экстравагантно подавать… (А. Самойленко).

- Я тебя разочарую. Экстравагантность для меня – это набоковщина или маркесовщина. А для того, чтобы написать этот текст, я читала «Повести Белкина».

- А ты можешь себя проанализировать?

- Я могу себя проанализировать до кончиков ноготков, но вам ничего не расскажу. Я перфекционист. Я ссыпаю себя на бумагу, а потом разглядываю по песчинкам. И к каждой песчинке придираюсь.

- Маркесовщина – это как? (А. Александров).

- Это высший пилотаж прозы. Как и набоковщина…

 

ОБСУЖДЕНИЕ

 

Евгений Мокин:

- Выступления Ани – всегда праздник. Театрализованная постановка. А здесь, без декораций, было непривычно ее слушать. Но было интересно, серьезно. И никакого эпатажа – очень хорошо, удивительно и здорово.

 

Александр Чушков:

- Автор попросил не оценивать его текст как художественное произведение… А как оценивать? Как рассказ о Венеции? Послушав, у меня не возникло желания поехать в Венецию. Вообще, это редко кому удается – так описать, чтобы захотелось туда поехать. И Ревякиной это не удалось…

 

Артем Самойленко:

- А зачем человеку куда-то ехать? Тебе нужно было – ты и поехала. А если незачем ехать Александру, то, естественно, он и не поедет.

 

Полина:

- А мне, слушая вас, захотелось в Венецию…

 

Даша:

- Я вас очень люблю…

 

Алена:

- Проза мне понравилась больше, чем поэзия…

 

Алина Гальченко:

- Это потрясающе…

 

Гелла:

- Я восхищаюсь тобой… В своей прозе ты была намного обнаженнее, чем в стихах…

 

Л.Н. Толстой:

- Повести Пушкина голы как-то.

 

Екатерина Мирошниченко:

- Аня, ты же знаешь, что я поклонник твоей марсианской внешности, а не твоих марсианских стихотворений… Хотя сегодня прозвучали строки, которые меня зацепили: о том, как похоронен Бродский – в очках или без…

 

Арсений Александров:

- От себя лично я хочу сказать, что мне всегда почти нравились ваши стихи… О прозе я промолчу. Но я еще уполномочен зачитать короткое послание, которое мне для вас продиктовал дух Иосифа Александровича Бродского:

 

В мире столько людей не видали мою могилу,

А в унылых кварталах ветшают агитплощадки…

Несравненная Анна! Пожалуйста, гастролируй,

Гастролируй без страха, без отдыха и без пощады.

 

Юлия Мавродий:

- Ценю вашу честную позицию, что это не проза. Это не проза, а сочинение – о том, как я съездила в Венецию и как я осознаю себя как поэта, рядом с Бродским…

А в поэзии что-то есть. Только, мне кажется, чтобы возникла тайна – не нужно разгуливать в резиновых сапогах, а надо разуться и ступить босиком в воду… 

Да, и еще: Бродский – жив. Вот что самое главное.

 

Ира:

- Единственное, что я поняла, это вашу любовь к Бродскому…

- Нет, вы не поняли ничего. Там нет ни любви к Бродскому, ни привязанности, ни уважения. Я смотрюсь в него, как в зеркало. В Бродского-человека, а не в Бродского-поэта. Венеция и кладбище Сан-Микеле – это моя точка сборки (А.Р.).

 

Виктория:

- Спасибо, у меня было впечатление, что я была вместе с вами…

 

Анастасия:

- Слушая, была напряжена до максимального…

 

Анна:

- Что я почувствовала: Венеция – совершенно неживой город, с мертвыми людьми…

- Там только один живой – который на кладбище (А.Р.).

 

Костя:

- Мрачное ощущение…

 

Ксения Першина:

- Мне было интересно слушать. Хотя мешал ваш тон. Вы говорили об интимных вещах, но с такой напористостью… Возможно, это свойство вашей личности, и я попробую его принять…

Чтобы писать такие вещи (возьмем как образец, например, «Путешествие в Стамбул»), нужно, во-первых, увидеть какие-то ключевые моменты, а во-вторых, сделать ключевые обобщения. А для этого нужно пользоваться двумя методами – дедуктивным и индуктивным: иметь широкий культурный горизонт и, исходя из него, выбирать нужное и важное лично для себя, а потом это нужное и важное для себя уметь обобщить. А ваше эссе имело характер туристических впечатлений.

Мне кажется, вы проявили такую национальную черту, как чувственное отношение к могилам, к мертвым… Я понимаю, это очень эффектно, очень пронзительно – когда мы так близко сопоставляем мертвого и живого, говорим с могилой, подразумевая жизнь… Другое дело, насколько это близко тем, кто вас слушает.

Помните «Осенний крик ястреба»? Многие считают, что это вершина творчества Бродского и одна из литературных вершин вообще. Но еще важнее, что там изображено alterego поэта. Сюжет такой: ястреба уносит в такие высоты, где он уже не может жить, и его разрывает, и перья осыпают землю. Так и Бродский: он, с одной стороны, очень конкретен, очень онтологичен, очень включен в бытие, а с другой – он просто мега над этим всем… Поэтому мне кажется, что ваш диалог с ним не совсем адекватен.

И о стихах. Вы пишете плотно, интересно, ярко. Конечно, это многим нравится – это не может не нравиться. Но мне кажется, что вы подключены к определенному дискурсу современному. Я бы не отличила ваши стихи от, скажем, стихов Веры Полозковой. Это не уменьшает ваших достоинств, это только доказывает, что вы включены в современное направление.

Что касается самого направления… Понимаете, когда-то культура была «нечто большее», потом стала «я и нечто большее», а теперь она потихоньку переходит в «я», которое на «ты» — с Богом, с классиками, со всем миром…

 

Вячеслав Верховский:

- Я не знаю, с чего здесь началось, я опоздал, а когда пришел – сразу напоролся на вашу прозу. Что могу сказать? Ну, мне показалось (я не литературовед, не писатель – я просто живой человек), что это очень познавательно, информативно, местами очень тонко. Ну, не отнять у вас острый глаз, даже два. Вы видите то, что некоторые не замечают в упор.

В стихах – как мне, опять же, показалось – очень большое количество хороших строчек, явных и несомненных удач. В некоторых – концентрированный смысл, квинтэссенция. Много поэтических находок, мелких наблюдений, метафор…

Теперь о Венеции. Ну, лично для меня она всегда была болезненно притягательна и пока что несбыточна. Но спасибо вам большое, что вы туда поехали. Даже не за то, что вернулись, а за то, что поехали. И вот почему. Дело в том, что в Приморье недавно было страшное наводнение. Представьте, вода уже по краям крыши, обезумевшие животные плывут на матрасах надувных, люди на пригорке сжались – и гигантский транспарант (я сам видел в новостях):

 

ЕСЛИ НЕ ЕЗДИТЬ В ВЕНЕЦИЮ,

РАНО ИЛИ ПОЗДНО ВЕНЕЦИЯ ПРИЕДЕТ К ВАМ.

 

Так что, может быть, вы отвели от нас беду – всемирный потоп в отдельно взятом регионе… как когда-то – от города грешников…

Теперь о том, что меня чуть-чуть покоробило… Вот вы, человек веселый, легкий – а пишете о кладбище. Притом пишете так же, как все. Слова-то ваши, но русло уже давным-давно разработано другими. А хотелось бы не то чтобы что-то веселое, радостное, искрометное (это было бы дико – кладбище все-таки), а как-то совершенно по-иному. Не просто иными словами, а иными мыслями…

А еще мне показалось… Вот боюсь, что сейчас вас разозлю, и мое выступление будет напоминать картину передвижника Максимова «Приход колдуна на крестьянскую свадьбу»… (Смех.) Мне показалось, что ваше выступление, как кровеносными сосудами ткань человеческая, пронизано каким-то пафосом, несколько выспренним, с каким-то надрывом… И вот я думаю: а зачем этот надрыв, если, по большому счету, всё напрасно?

И это панибратство: «я и Бродский»… А когда вы сказали «Марина Ивановна», без фамилии, меня передернуло…

И вообще… Ну что вы прицепились к покойнику?  Что вы набиваетесь к нему в друзья? «Не соблаговолите ли, Иосиф Александрович…» Принесла ему петуньи, ушла, пришла… Заколебала!.. (Смех.)

Дальновидные великие, зная, что они уже на пороге ухода из этого мира в тот, просят (дальновидные, умные!), чтобы их прах развеяли, а кому не позволяют религиозные соображения, те говорят, чтобы их могилу тут же утеряли     

Но нужно выйти на хороший финал, чтобы вас не обидеть… Я все это вам рассказываю, а сам думаю: ну и дурак же я, что все это вам рассказываю. Потому что любовь – ее ж ничем нельзя регламентировать: что можно, чего нельзя… Потому что любовь – это болезнь, а вы ее больны на всю эту самую… (Смех, аплодисменты.)

………………………………………………………………………………

 

А.К.

23 ИЕРОГЛИФА: зажигают городские сумасшедшие Арсений АЛЕКСАНДРОВ и Екатерина МИРОШНИЧЕНКО (1.X.2013).

ОТКРЫТИЕ XXIV СЕЗОНА

 

Исторический факт…

 

…что Театр вольное филологическое общество прекратил свое существование в Международный день театра, а возрождается в Международный день цирка. И это не случайно: там, где цирк, — всегда смертельный номер. А тут и Катя подоспела, очень вовремя: будет суд.  Она права: в наших рядах нужна чистка.  А потому что наседают графоманы. Это ж только надо?! Посмотрите: на одного Рафеенко – сто Верховских, на одну Стяжкину – тех же Верховских, но уже все двести. Дальше отступать некуда: позади Кораблевник. Потому и суды. Потому и будут тройки, выводить за угол и расстреливать (оговоримся сразу: мера – вынужденная).

В общем, если цирк зажигает огни, значит – это кому-то нужно!

Но кому? И вот записка, из прекрасного далёка: «Я рад, что, наконец, начались у нас публичные чтения произведений наших писателей. Я думал всегда, что публичное чтение у нас необходимо». Подпись: Гоголь. В общем, как говорил, а не думал, уже не Гоголь: «Цели ясны, задачи определены. За работу, товарищи!»

Вы можете воскликнуть: «Полноте, сегодня не день цирка, а 1 октября, Международный день музыки!» — «Верно, — ответим мы, — но именно в этот день, 1 октября 1935 года И. Дунаевский завершил «Выходной марш» к фильму Григория Александрова «Цирк». Круг замкнулся.

Но даже если с нашими доводами вы не согласитесь, закрытие Кораблевника в день театра, а открытие его в день музыки – это тоже очень символично. Это знак. Потому что Кораблевник – это песня!

 

Члены Союза городских сумасшедших:

Игорь Бурмаганов

Петя Дурэпа

Иван Лупырь

Вольф Михайлович Пряха

Люся Безобразова

 

Пэры Пюры (члены Партии юродивых):

Василий Калистратович Шморгун

Гликерия Собачко

Мирза Абдужаборов

Меланья Карапузовна Свищ

Сестры Тулуповы, братья

 

1 октябрь, 16.45.

 

[В.В.]

 

 

23 иероглифа:

зажигают городские сумасшедшие

Арсений АЛЕКСАНДРОВ и Екатерина МИРОШНИЧЕНКО (1.X.2013).

 

 

Арсений Александров:

- Когда в начале 2004 года я первый раз выступал на Кораблевнике, я читал 23 стихотворения. В этот раз Катя Мирошниченко, не зная об этом, предложила мне прочитать тоже 23 стихотворения…

Сегодня мы будем выступать вместе. Каждую пару наших стихотворений Катя обозначила каким-то иероглифом.

Что нас объединяет?  Меня дважды в жизни отправляли на консультацию к психиатру.  Первый раз – директор школы, второй раз – декан факультета. Оба раза меня признали вменяемым. Потом я работал некоторое время в этой больнице…  У Кати муж психиатр и работает в этой самой больнице. Наблюдает меня в естественной среде обитания – каждый раз, когда я прихожу к ни в гости.

Насколько я могу судить о себе, у меня ярко выраженный синдром поиска глобального смысла. В таком случае, конечно, все эти иероглифы имеют очень глубокий смысл…

Я сейчас озвучу мысль, которая должна войти в историю «Коза ностры»: «Русская поэзия – это язык, на котором мыслит русский язык».  Поэтому когда я слышу Лигу суперновых поэтов, мне больно и хочется выть, потому что я чувствую, как страдает язык, заключенный в их вирши.

 

Екатерина Мирошниченко:

- Очень важно, что мы сегодня здесь собрались. Мне видится в этом символ возрождающейся донецкой культуры. Мы скифы и сарматы, в наших руках настоящее объединение общей силы духа.

Итак, 23 иероглифа и, соответственно, 46 стихотворений…

………………………………………………………………………….

 

ВОПРОСЫ

 

- Вам нравится поэзия друг друга?

- Я очень люблю стихи Арсения. Я знаю их лучше, чем свои. Он поэт. Он выходит на улицу – и у него везде поэзия, а у меня везде непоэзия… Поэзия для меня – это как прочесть символы вокруг. Если они заговорили со мной – я их вывожу в текст. А если не заговорили – я лучше пойду погуляю… или выпью… (Е.М.).

- Арсений, Катя для вас поэт или поэтесса? Признайтесь.

- А какая разница?.. Мне это пока не дано понять.

- А почему время – это баклан? (К. Гуменник).

- Это коан. Тут нет логики. (Е.М.).

- А пионер – это сосиска? (К. Гуменник).

- Пионер всегда готов, а сосиску надо приготовить (Кто-то).

- Арсений, как вы относитесь к творчеству Бориса Рыжего? (О. Миннуллин).

- Не слышал…  Я считаю, что поэтов должно быть как можно меньше. И стихов у поэтов должно быть как можно меньше. И важно, чтобы у поэта было одно стихотворение, которое можно было бы прочитать только один раз в жизни… Вся поэзия – об этом.

- Катя, а вы узнаете себя в стихах Арсения?

- Чтение стихов – это тоже дзен. Я очень просто думаю о стихах: торкают или не торкают. Меня стихи Арсения торкают. А что я в них узнаю – это уже десятое дело.

- Арсений, сколько вам лет?

- 31.

- Вы сегодня пришли не в кафе «Бард», а в аудиторию филологического факультета, и произносите слова «…», «…»… Вы считаете уместным употребление этих слов в таком месте? (А. Ревякина).

- Поэзия – это исполнение заветных желаний слов. Если то или иное слово хочет присутствовать в том или ином стихотворении и стоять рядом с теми или иными словами, то мы не имеем права его оттуда удалять. Насколько я могу исполнить заветное желание русских слов, настолько я русский поэт. (А.А.). 

- Кастрировать русский язык – это, извините, ханжество… (Е.М.).

- В моих стихах матерных слов на несколько порядков меньше, чем в обычной разговорной речи. (А.А.).

- Вы свои стихи редактируете? (Е. Омельченко).

- Ну, по-всякому бывает… (Е.М.).

- Свои стихи я редактирую столько же раз, сколько я их читаю про себя. А читаю я их бесчисленное количество раз. Каждый раз, когда я читаю для себя стихотворение, я его проверяю на подлинность. Если хотя бы один звук там не подлинный, я вам его не прочитаю. (А.А.).

- Каждое стихотворение пытается что-то выразить, какое-то состояние, ощущение, чувство. Поэтому каждое слово должно быть точным и стоять на своем месте. Вы этого принципа придерживаетесь, или вы об этом не задумывались? (Е. Омельченко).

- Конечно, мы никогда об этом не задумывались… (Е.М.). (Смех.)

 

ОБСУЖДЕНИЕ

 

Анна Ревякина:

- Стихи Арсения я бы определила так: «сельскохозяйственная лирика»…

 

Александр Чушков:

- Попру против маркетинга и похвалю автора: первые Катины стихи мне показались бессмысленными, но потом поперло… Про ясень и тополь хороший стих, чувство ярко передано…

Арсений вообще меня потряс. Я раньше ровно к нему относился, а сегодня понял, что это поэт. Это именно донецкий поэт. Так передал Донбасс, как Есенин передавал Рязанщину. Видно, что человек этим живет и дышит…

 

Алена:

- Я в первый раз здесь. Еще в прошлом году училась в школе, нас учили больше на стихах Пушкина, Лермонтова… Я в шоке…

 

Алина Гальченко:

- Я тоже здесь в первый раз. В том кругу, где я была, люди не знали, кто такой Чехов… Вначале мне было непонятно, но потом задумалась. Эти стихи о том, о чем я вроде бы знала, но не могла облечь в слова…

 

Александра Хайрулина:

- Я вспомнила, когда я первый раз пришла на Кораблевник: мне было 16 лет, я еще училась в 11 классе. Поэтому сегодня у меня вечер-ностальжи. Я очень рада, что мы снова собрались в стенах филфака, как когда-то, и снова в этой аудитории…

Я тоже не поняла начала, но не потому, что оно непонятное, а потому, что оно было смазано: Арсений так и не смог читать громко и четко.

Спасибо Кате – за концепцию, за иероглифы…

 

Ксения Першина:

- Катю слушаю не в первый раз. Впечатление, что вы умный человек, но с какой-то кашей в голове. Может, просто желание эпатировать, что-то придумать эту кашу и создает. Мне это напомнило группу «Пикник»: почитали какую-то эзотерику, встали на ходули, напялили что-то на себя… Но некоторые тексты мне очень даже нравятся – пробивается концептуальное мышление, т.е. единая картина мира, только непонятная, какая-то узкоглазая…

- Мифологическое сознание… (Кто-то).

- Мне кажется, до мифологического сознания оно недораздроблено.

- Я хотел бы вас всех уверить (если не верите, то хотя бы просто запомните – поймете потом): у каждого из нас – мифологическое сознание. (А.А.).

- Что же касается вас, Арсений, то вы мне понравились. Вы такой лирик – можно сказать, лирик в чистом виде. Ваши реплики свидетельствуют, что это не амплуа и не поза, а искреннее ваше слово. Хорошо, что вы вглядываетесь в действительность. Но, я думаю, не обязательно для этого упоминать нестиранные трусики

- В этом же стихотворении я упоминаю Россию… (А.А.).

- «Прощай, немытая Россия!» (Кто-то). (Смех.).

- Кстати, товарищи, я вас уверяю: нестиранные трусики означают, что они новые… (А.А.).

 

Юлия Мавродий:

- Я тоже была здесь давно, и должна заметить, что атмосфера такая же – может, стены филфака помогают…

Немного о перфомансе, который вы показали. Инь-ян, иероглифы… Мне показалось, что вы как инь и ян не совпали. Вы слишком разные. И если говорить о форме, то Катя – больше мужского склада, а Арсений – почему-то женского…

 

Елена Морозова:

- Обоих поэтов я знаю очень давно. Мне кажется, для Кати поэзия – сфера, где она может себя выразить. Она ищет себя в жизни – через стихи, через прозу, и через эти формы тоже.

Арсений – личность загадочная. Когда я в первый раз его услышала, я была потрясена. Мне показалось, что это гениальный поэт. Но когда я посмотрела его стихи глазами, то была разочарована. И я задумалась: почему так получается? Когда он читает свои стихи, возникает магия – подключаешься к его миру… И то, что мы что-то не слышим, это тоже входит в его манеру и намерения.

Вообще, за мистикой легко спрятаться. Труднее написать так, чтобы была смысловая составляющая, после которой каждый бы задумался и что-то пережил. А на уровне интеллекта, ментала – это легче…

 

Константин Гуменник:

- Знаете, одним из симптомов целого ряда психзаболеваний является положение вещей, когда человек начинает видеть в словах, звуках и т.д. реальность саму по себе. В то время как человек здоровый понимает, что слова, звуки – это отражение реальности, которая объективно вне его. Поэтому конечным критерием любого вида творчества, будь то поэзия, наука и т.д., является привязка к реальности. Если я смотрю на картину, то я четко понимаю, через какие обстоятельства прошел этот художник, что ему пришлось пережить. А если человек просто бродит по городу или сидит в комнате и у него начался поток сознания, который он стал переносить его на бумагу, то это… Это как Волга впадает в Каспийское море. Она впадает, конечно, но интереса этим не представляет.

- Все правильно. Я согласен. (А.Чушков).

 

Евгений Дмитриев:

- Мне все сегодня происходящее показалось продолжением постапокалиптических песен аутизма. (Смех.).  Это хороший, добротный стеб.

У Кати порадовала система образов. «Беспечное солнце кует прозрачную воду». Это же гениально! Японией повеяло…

Арсений очень вкусно подавал свои стихи… Но я, пожалуй, соглашусь с Еленой: если их почитать… не знаю…

 

Евгения Омельченко:

- Арсений, слушая вас, я погружалась в ваш мир, видела донецкий край вашими глазами, но все равно – оставалось дичайшее ощущение болезни. Такое ощущение, что вы не просто любите донецкий край – вы им больны, как болеют простудой. Температура 39, вы кашляете, вам плохо, вы водите ручкой по бумаге, вы слышите какие-то неведомые нам звуки и вставляете их в стихи, и потом, когда вы их читаете, мы тоже заболеваем. Ощущение, на самом деле, не из приятных, хотя погружение 100%-ное. Но я не люблю болеть. Очень не люблю.

У Екатерины – свой порядок мира. Но для других людей – это беспорядок. Вы оставлены на попечение сумбура…

 

Лена:

- Я здесь впервые… Впечатления неоднозначные: что-то зацепило, что-то мимо прошло…

 

Аня:

- Я тоже впервые… Мне понравилось. Все сумасшедшие…

 

Евгений:

- Каша в голове? Бесспорно.

Поначалу группа не запускалась. Потом пошли…

Самая лучшая поэзия была – когда в начале сказали, что, наверное, мы будем после всего мусора подниматься. Я подумал: ничего себе! Как бы 90-е снова…

Но потом опять пошло – ням-ням… Я подумал: вот она, душа раскрылась…

Смотрю: покраснели оба от удовольствия – тянут простыни на себя… А эти сидят, испытывают маниакальный синдром, не понимая, что происходит… Ну, нормально.

Я думаю, что мужчину надо бить, заставлять со штангой качаться – у него проблемы от большого ума… Теоретически у него талант явно есть, причем, как по мне, он больше проявляется, когда он разговаривает, а не когда читает стихи. Там он просто гонит волну.

Такое ощущение, что свои ребята. Только вот развитее надо менять. Развитие может быть в минус и может быть в плюс. Так вот, чтобы иметь наглость материться, как Пушкин, надо сначала показать дух эпохи, вкус и уважение к женщине…

Магия в чем: кто кого перепостулирует… По каналам любви, по нервной системе…

А так, в принципе, все неплохо. Но хотелось бы в дальнейшем поднимать градусы. Конечно, не без этого – все поэты в некоторой степени ущербные. Потому что нормальные люди занимаются спортом. А им нужно не потрогать, им нужно поблеять… (Смех, аплодисменты.)

 

Вера Федюнина:

- Мне нравится, что все разные… Я поздравляю Катю и Арсения и всех 34 человека, которые были здесь, с тем, что вы пережили это и у вас теперь есть такой классный опыт.

 

Валерия Шмырова:

- Поскольку сегодня были представлены иероглифы, то придется вспомнить историю китайской письменности. Есть, как все знают, древний период, средний и новый. В древний период иероглифы были очень похожи на то, что они обозначают. В средний период обозначение и то, что обозначается, стали расходиться. И, наконец, в новый период уже невозможно обнаружить какие-то иконографические связи между вещью и иероглифом. Эта история от изобразительности к выразительности, от действительности к символике очень напоминает тот путь, который делает литература и искусство вообще, когда переходит от одной парадигмы к другой. И обратный путь тоже проделывает.

Но есть еще одна ступень. Однажды один молодой человек, который хотел меня впечатлить, сказал мне, что знает китайский язык.  На самом деле он китайского не знал, а я не могла это проверить. Разумеется, я ему сказала написать какие-нибудь иероглифы. А поскольку у него было хорошо развито графическое воображение, он все написал мне из головы – иероглифы, ничего не имеющие общего с реальной китайской письменностью. Он писал и говорил: вот это «человек», вот это «любовь» и т.д. И, понимаете, — я верила! Несмотря на то, что за этими иероглифами стояла пустота. (Это уж мы добрались до постмодернизма в нашем стилевом развитии иероглифа.)  Я верила, что там есть смысл, и я его понимала, но для этого было очень важное условие: я не должна была знать китайский язык.

Так вот, если мы сейчас забудем китайский язык, забудем мир причинно-следственных связей, то мы поверим в иероглиф – в то, что время есть баклан.

Когда Катя рисует эти иероглифы, она просто сополагает случайные черты – принципиально отказавшись от «китайского языка». Она – экспериментатор, она – Эйнштейн от литературы. А ведь Эйнштейн добился результата, несмотря на то, что его современники, знакомясь с его теорией, крутили пальцем у виска.

Мы видим, что не все у Кати удачно. Но мы же видим, что определенный процент получается очень здорово.

И это тот же метод, которым был организован перфоманс:  тексты Кати и Арсения сополагались. Забыв о китайской грамоте.

А мы, разумеется, тестовая аудитория…

По поводу Арсения. «Сельскохозяйственная лирика», «женственность» — все это следует отнести на счет его подчеркнуто традиционной формы. Да, это где-то напоминает советскую поэзию, в лучших ее образцах. И сюда же, по-моему, относится его комментарий по поводу современных суперноваторских произведений. Но при этой подчеркнутой старомодности формы Арсений умеет очень новаторски находить в традиционных формах на удивление еще не найденные не то что смыслы – нюансы смысла. И так у него традиция и новаторство сочетаются… Арсений умеет бытовое, сиюминутное делать вечным. Он мифопоэт по своей природе.

И, кстати, если кого-то смущают нестиранные трусики – идем читаем Розанова, после чего они перестанут смущать.

- Вы говорили, чтоб мы забыли китайский язык напрочь, а потом сказали, что не все у Кати удачно… Тогда какой критерий оценки? (К. Першина).

- Вкус образованного слушателя.

- Но он же должен с чем-то согласовываться.

- Послушайте, у вас, вероятно, об этом свое представление, а у меня свое. Я считаю, что единственный критерий – это время.  Шекспира до сих пор читают, несмотря на то, что, с точки зрения классицистов, он писал бред – ни с чем не сообразующиеся вещи: фрагментарные, ни на что не похожие, лишенные устроения. Шекспир дожил до нас. Значит, классицисты были неправы.

- Каким образом мы сейчас можем оценить произведение?

- Поскольку были люди, которые на протяжении 500 лет заявляли, что он гений, то это возможно. Просто мнению нужно отстояться.

 

Олег Миннуллин:

- Форма подачи ваша – удачна она или неудачна – для меня не очень важна. Это презентационный момент, внешний.

Стихи Арсения мне понравились. Вот прозвучало: мифопоэтика. Действительно, он занимается конструированием мифологического Донбасса, с которым и сам соединяется, и это уже не настоящий Донбасс, а Донбасс Арсения. Но в этом Донбассе Арсения находится место и всем, кто слушает Арсения. Собственно, именно так и творится поэтический мир.

Я спросил его о Борисе Рыжем, которого он не читал… Это поэт из Екатеринбурга, он точно так же, как и Арсений с Донецком, работал со Свердловском. Донецк Арсения тоже не современный. А если и современный, то какой-то весь сакральный, провинциальный – это чистое мифологическое конструирование.

Борис Рыжий говорил, что ему хотелось бы подняться над бытом и уйти от постоянной проблемы этот быт переваривать и через него восходить к поэзии. Он хотел писать стихи, которые были бы чистые, чтобы быт их не засорял, но у него не получалось. Борис Рыжий покончил жизнь самоубийством… Извините за такие параллели.

В вашем мире, Арсений, вам удобно, и он у вас как бы сам конструируется, вы эту волну уже погнали… Но куда двигаться дальше? Этот вопрос все равно возникнет.

Катя – автор несколько иного характера, игрового.  Ее голос разнообразнее, поэтому и лирический герой разный. Правда, лично мне наворачивание такого постмодерна не близко, поэтому я не берусь судить. У нее больше поиска, но меньше мощи.

 

Никита Григоров (сидевший во время представления на сцене):

- Я со своего места и с оглядкой на то, что здесь происходило, могу только сказать: квартирный вопрос испортил вас… (Смех.)

 

Вячеслав Верховский:

- Можно, я не буду говорить? Все так мощно, так толково говорят, а я что… Вы филологи, а я строитель, и то в прошлой жизни… Но, тем не менее, я два слова скажу. (Смех, аплодисменты.)

Я вспоминаю кораблевники в кафе «Бард», где была иногда такая шумовая завеса, что я выступающего понимал только по губам. Думал: вот будет на филфаке – наслушаюсь! Ну и наслушался… (Смех.)

Теперь по поводу объявления на сайте: мол, выступают городские сумасшедшие. Сколько людей, таких же наивных, как я, заглотнули эту наживку. К сожалению или к счастью, мои ожидания не оправдались. Сколько бы бреда вы на себя ни напускали, вы абсолютно нормальные люди.

Теперь по поводу текстов.  Тексты – это, собственно, единственно важное, а не весь этот антураж. Даже автор не нужен – дайте текст, и по тексту можно все сказать. Все эти потуги, выверты, иероглифы – их можно объяснить так или сяк, но все это уйдет и забудется, а тексты останутся. Останутся ли тексты – это уже другой вопрос.

Мне было даже как-то забавно смотреть, как Арсений читает. Мне казалось, что он как бы спасет свои стихи. А спасать, собственно, незачем – стихи довольно неплохие… Мне казалось, что то, как он говорил, было более естественно. Это было очень разумно. Человек понимает, что такое стихи. Я готов подписаться под каждой его фразой. А вот под стихами не подпишусь. Ну, во-первых, потому что я не пишу стихи…

(Я очень не хотел выступать, вы помните…)

Я помню, как много лет назад я впервые сюда пришел. Там стояла Хаткина, а я сидел на этом самом месте. Я – примитивный, недалекий (не знаю, насколько я далекий сейчас…), что-то там вякал… Так я впервые увидел Хаткину. Потом с ней познакомился… К чему я все это говорю? У Наташи была своя градация. Если что-то ей очень нравилось, она говорила: «это гениально!» О том, что так себе, она говорила: «мир, труд, май». А о том, что совершенно ужасно: «ква». Это градация, а дальше уже шла деградация…  Если бы сейчас открылась дверь и она вошла, то я не знаю, как бы она оценила наших выступающих… Я не знаю… 

 

А.К.

 

====================================================

Екатерина МИРОШНИЧЕНКО

 

Кто уцелеет перед лицом вечности? Разве что

 

Камень

 

А вокруг козлы.

Как же им понравиться?

Щеки дуй, красавица,

Пряменько держись. 

А вокруг менты. 

Как же им понравиться?

Губки дуй, красавица,

Ленточкой вяжись. 

Позвони маман,

Расскажи о форточках

И десертных косточках

Трусиках, колготочках. 

 

Как известно,  под каждым камнем лежат свои

 

Кости

 

Гофман, Гофман, Золотой Горшок. 

Счастье вари,

А мы лежим под землей.

 

Единственный собеседник костей –

 

Ветер

 

Их диалог ведется сам собой

они подвластны строгим дорогам

по которым ходят сны.

Послушай Тень,

Она уходит к Богу

Рожденная из плоти и земли

 

Кто поймет ветер, как не

 

Время

 

Беспечное солнце  кует прозрачную воду 

Но как же букет из теней?

И как подарить мое счастье

Литься из лика в лицо?

Этот цветок с восемью лепестками

Как принести на свету? 

 

Кто в силах управлять временем? Лишь музыка сфер. Если верить Чжуан Чжоу, одно из ее воплощений -

Флейта

 

Дикий менестрель вытягивает струны.

Трубы никто не выбирал. 

Мы-Сны садимся перед сценой,

как корчится зал! 

Когда закончится зал?

 

Но и у времени  есть трещины. Говорят, что оно ходит, но порой ощущают, что ползает как

 

Насекомое

 

На стены квартиры

Идет сотворение мира

Дочь греха -

Зиг Ха

 

А еще бывает, что оно начинает

 

Быстро идти

 

Пылающая слепая

По коленям шла

Вызывала алую

Горстями жила

 

А бывает, что время скачет как

 

Черт

 

Я повесила Лору Палмер

На горячий висок

Пусть играет густыми ветрами

Срок

Он подходит к границе лета

И настанет конец света

Для игры человеческий бог

Роет тайне своей могилы

Я его называла милым

 

А порой время может выглядеть как

 

Дракон

 

Не формы — формации

Моет говном

Какой-то Гораций

Животнейший ом

Я папу любил

Я маму любил

Я сказки любил

Человечков курил

Потом потухла моя сигара

И стал я странной

Безумной раной

И мне еще не надоело

Зевать в уста работы в белом

Прощают к небесам леса

Нас окружают чудеса

 

Время — хранитель крови

 

Кровь

 

Черствые пластины

Плесень ждет на корке

Ржавые машины

Дряблые подпорки

И в обличье страха

Расправляют танцы

Не успеешь ахнуть -

Ты уже остался.

И в объятьях марких

Из стыда и ада

Человеку жарко

Превращаться в падаль

 

Время – птица

 

Птица

 

Я не могу вынести

Новый резной побег

Чтобы твой выстрел выбросил

Ты человек. 

Ты ни о чем не просишь

Птице все ерунда

Вот почему повесть

Вот отчего беда

Красным накрою белое

Это не избежать

Простыни смяли тело

Бьется в лучах кровать

Это немой разум

Да! Победи плеть!

Смерть победит оргазм

Не существует смерть

 

Время — это птица-баклан. Пища баклана —

 

Рыба

 

Маркиз де Сад

Попал в ад

Дурочка фигурочка

Елочка в иголочках

Вот же твоя полочка

Из шипов листовочка

Для песочка формочка

И японский взгляд

Мне б в сорванцы

Глядеть

Чтобы отцы и дети

Бросили эту плеть

 

Если скрестить баклана и рыбу, то получится летучая рыба, и она будет

 

Летать

 

Солнечная вода

Дерева ствол в спине

Снова моя звезда — 

Выдох в небесной стране.

Шаги вечернего

нарушили тишину

На руку утреннего

Надели струну. 

Так и играли ангелы

В травы, ладони, кровь

Так пробуждалась магия

Пепельных берегов

 

У каждой летучей рыбы есть своя платоновская

 

Пещера

 

Голосом кутал растения

В струнный неровный бег

Этот осенний, последний

Трепетный человек

Из белых вздохов сложился…

Дрогнула, вспыхнув, листва — 

Это меня согрела

Тронная синева. 

И, оглянувшись, машины

жгли сопричастье век

И засыпал на ладони

Робкий осенний снег. 

Не утаить дыханье

И не забыть вовек  

Тайны, что открывает

Трепетный человек.

 

Каждая пещера существует потому, что существует

 

Борьба

 

Нихуя себе ясень

Нихуя себе клен

Я ужасно развязен

Безбожно влюблен

Не мани меня речка

Не чаруй апельсин

Я седая овечка

Снов и слов паладин 

Не стреляйте в гиббонов

Не меняйтесь в лице

В ваших глазках патроны

В ваших трещинах цель

 

У каждой борьбы есть свой

 

Аромат

 

Город притихнет внутри

сложит свои глаза

Город пройдет по душе.

Город исчезнет опять,

Город — опять вокзал,

Город — опять лицо,

Город.

Будет моргать и толкать,

Будет тянуть вдаль,

Будет как бабочка вить

новые удила

Будет плести узлы

Звать убивать

Звать

В точку поставит меня

В спирали сожмет меня

В спирали сожрет меня

Город — моя война

В плети, а может — в цепи

Мы по нему пройдем

Мы по нему пройдем

Чтоб навсегда уйти

Время захочет попить

Время за руку возьмет

Мы никогда не уйдем

В комнате нечем топить

Вещи, глаза и слова.

Что еще нужно в пути.

Рельсы железной дороги

Требуют новый стих. 

 

Чтобы понять аромат борьбы, нужно

 

Ухо

 

закрыть глаза — войдешь в меня, как в игольное ушко.

Если открыть и продлить вдох, родится Бог желаний и снов. 

Но тут — грохот и цокот 

зрительских копыт.

Поцелуй? Аплодируют.

Признание? Комментируют. 

Ты далеко — им нравится. 

Ползут сквозь уроборос

Комьями смеха.  

 

Это мне подсказала

 

Конопля

 

Желал превратиться в статую. Стоял возле зеркала. Оно покрывалось заплатами, оно заполнялось мерками. 

Быстрей бы прошло превращение! Встанет в изысканной позе. Прошения, подношения и мир как будто бы познан. 

И вот уже выросли цены и десять улыбок в руках. Он станет лучшим и первым, останется жить в зеркалах. 

Но первая зрелая трещина и третий протяжный изгиб. Надеется- это легче, но в мыслях уже погиб. 

Уже не рассыплется статуя, и будет большое равно и средневелико малому. Но тут открылось окно. 

И пыль закатила танцы, в истерике затаясь. Фигура, пытаясь ломаться, упала в чистую грязь. 

Туда заронил семя проезжий с востока ветер, внутри родилось растение. 

И зеркало это заметит. 

 

Смысл черного цвета — поглощение как антипод зеркала

 

Черный

 

Ночь лепечет:

Сны страшнее,

Спасут Амур и Психея

 

Это то же, что пущенная

Стрела

 

Карты раскрыты на десять колод вперед

Чего уж теперь жаловаться

Рожей наоборот. 

Зачем же сливаться с колодой

после конца игры

меняешь живую воду

на лучшие бренды смолы. 

Заискиваешь со страхом

И смотришь ему в рот

А там, за охом и ахом

Живая вода течет

 

У пущенной стрелы есть шанс стать

 

Единорогом

 

Сколько несли цепей

осталась еще одна

будет звенеть пустеть

будет ключи собирать

одну возьмешь ты

одну возьму я

буду ключи собирать

будет стараться душа

сбросить последнюю цепь

будет идти ко дну

сбрось ты меня изведи

сбрось ты меня к ключу

 

Именно единорога мы отправили за золотым руном

 

Баран отдал его нам

 

И каждая мысль — нота

Пускает солнечный зайчик.

Но в комнате пусто,

И здесь ничего не спрячешь.

Одежды чужих эмоций

Прилипли к коже.

Белую бы, снежную

Развязать

За прошлой, встревоженной

Мыслящей в пять

Звуков.

 

Мы получили сокровище и тайное знание

 

Лучше всех фригидная скотина

С белым пулеметом на плече

То боится ссать не очень криво

То несется в праздники мечеть

 

——————————————————————————

 

Арсений АЛЕКСАНДРОВ

 

баллада о дороге

 

за урочищем сизого смога
отражатели замелькали.
он, баранку держа устало,
думал: здравствуй ты, матерь дорога.

он, удобным сиденьем укачан,
про себя, то ли вслух, говорил:
— как давно ты мне даришь удачу,
я ж тебе ничего не дарил.

день за днем наполняется касса,
открываются города…
и — в ограду пустующей трассы
он направил червонный седан.

— вот, мамаша в рубашке родИла, —
напевала ему темнота, —
задремал за баранкой водила, —
не ограда – слетел бы с моста

 

 

баллада о гадании

 

за иззубренный край террикона
залегла фонарей череда.
мы присели под низкие кроны,
раздышались и стали гадать.

загадал и прислушался первый.
тишина всё брала на измор…
вдруг – на северной трассе, наверно,
разорвался спортивный мотор!

загудел телефон у второго:
— что так поздно пошел со двора?
он ответил:
— пошла ты, корова!
и – моя подоспела пора.

и немедленно ветер, как волос
отогнул острия тополей,
и раздался рокочущий голос
из невидимых темных полей.

заводскому гудку уже поздно…
разве, снился донецким ночам
этот голос, тревожный и грозный…
я и сам еще так не кричал

 

 

 

в грядущее рвём – пешими,

постимся себе тайком.

на Бога надежды меньше,

нежели на телефон.

 

выручила сноровка –

кончился мой квест.

этот маршрут короткий,

словно мальтийский крест

 

*

 

теряя безлюдность, и вновь настигая,
себе и Донецку судьбы набродил,
обратно – на север от южного края,
последние рейды у дальних водил.

у сквера Дюшана ты села напротив,
увидев лицо, я раздумал наглеть,
искал, отвернувшись от камерной плоти,
твой взор, отраженный в оконном стекле.

из пустошей – в заросли, вниз от конечной,
в тумане огней самолета прищур,
в посёлочке около тощенькой речки
к негромкой калитке тропу разыщу

тот краешек вечера в космос упущен,
недаром так бережно веет сверчок.
соцветье мгновений – вновь где-то в грядущем,
а скоро ли – кто ж тебя, вечность, учтет.

 

*

 

баллада о Донбассе

 

на станции «Гладковский клевер»
ветреная погодка.
где детская ходит подлодка,
на пристани мы присели.

— как ты, милая? что – пропажи,
чем дарит воспаленная страсть?
— с каждым разом все слаже, все гаже, —
отвечала, румяно смеясь.

ах Донбасс – города за горами,

дни да ночи так скоро горят,
и все чаще безвинные мамы
для себя нарождают ребят.

— говоришь, где взялась эта мода,
эти кадры с дымком сигаретным,
так, в поселочке Назаретном
у ракетного у завода,

на краю ойкумены, где бабы слепы,
горизонт – миражи квартирные,
попробуй, подруга, вот этой тропы,
ее нынче затемно разминировали.

а в Донбассе безумствуют кланы,
цепеллины до боли гудят,
и все реже безвинные мамы
для себя нарождают ребят

 

и все так же безвинные мамы

для себя нарождают ребят

 

*

 

в подъездах нету кресел,

забелено в подъездах,

в подъездах – столько места,

что небо где-то здесь.

здесь нам бывает тесно,

дымки стоят отвесно,

в подъездах тоже ветры –

от ветреных людей

 

*

 

баллада о вечном невозвращении

 

наяву, в районе «Гаража»
обнялись и вызвались на старт:
Мила, краматорская княжна,
да Руслан, прожжённый арестант.

а луна погрызена уже…
три «айпада» вызвали волну,
и труба в два-девять этажей
ожила: прожектором — в луну.

у неё простые номера,
у него приятный разговор…
во дворе мечами детвора
выбивает варварский ковёр

а нас по Вселенной от века носило,
а Млечная речка назад не льётся…
мы навсегда загостили в России,
мы из России вовек не вернёмся

сгоряча я тебя охаил…
а работка теперь неплохая:
вот, с тобою, судьба-сударыня,
за радаром часы коротаем.

щас по чарочке, да и отчалим:
в ПГТ Новокарачарово
молодой богатырь нарождается.
органику тоже не исключаю.

а мы эту жилку по жизни носили,
и – вот она, синь, и позёмка вьется.
нас навсегда закружило в России,
мы из России уже не вернемся.

а сверху март пенопласт крошит.
ты рождена, чтобы стать брошенной.
у тебя ногтики свои, красивые,

у тебя трусики новы, нестираны.

ты отдаёшься с такою силой,
что только бросить и остаётся.
по счастью, с тобой затусили в России,
и из России всегда never-нёмся.

на гробовых комьях звезды росы,
мы, родимые, из Руси

 

*

 

 

24 августа

над улочками запах шашлыка,
пиздует танцевальная тоска.
паучья сеть, запутанная в свете,
паук зажалил сигаретный пепел,
да — облаков подветренная нега,
да листика ребристая спина…
богов у нас вагон и ветхая телега,
а Родина, извечная, одна

 

*

 

за погостом, где дурь уродила,

поселился безротый горбун.

вместо ног у него – крокодилы,

он – ревнитель глухого табу.

наваливши для прыти три «куба»,

по проселкам, крадясь котом,

я несу ему свежие губы

и «Сиддхартхи» потертый том

 

*

 

J.M.

 

под лампочками корчимся и дрочим.

и, в общем, так все наши дни и ночи.

но хор существ, иных, безмерно чистых,

из вечности сорадуется нам.

мы все божественно играем наши роли,

а для чего – на то Господня Воля.

и мы с тобою те еще артисты,

отборные слепые семена

 

*

 

Всем, с Кем…

 

а мы страдали в обезточенной квартире,

как души в царстве мрачного Аида,

но грозный госзаказ «в лицо — по литру»

никто из нас не взялся отменить.

 

хлестали тени крыльями друг друга,

и песни нарождались без напруги,

когда на третью ночь того безточья

разрыв-траву с нарочным привезли.

 

там – дождит, полязгивают кроны,

и ботиночки тонут в ночи…

и — поверьте,

не стоит мотора –

там же ветер по Щорса домчит!

 

*

 

ничего личного, милая, только судьба.
а если судьба, то ты уж меня прости.
к берегу или дну пристанет любой Синдбад,
не кончается только порно в Сети.

у меня на ногах роса, Твой путь узок и полосат.
я не уродище, и, кажется, не слабак,
какая разница, что было «нетак» и «так»…
ничего лишнего больше, только судьба

 

*

 

когда привычно-ловко коротким ножом
в гараже приёмщик царапнул алюминий,
я в который уж раз был совестью поражён,
услыхав у скрипа в зубах своё имя.

говорю: «постой, чувак, здесь иная суть,
не скрипи, пойми, вещь – действительно редкость:
я её подпишу, и подальше её засунь,
как умру – продашь и позволишь себе многодетность».

он в ответ: «ты шаришь, поди ж, загляни в подвал,
там – шкафы, реторты, в печи закраснелся тигель.
я алхимик, снабженец почтеннейших продавал
мастерства тех гномов, которых ты, брат, не видел.

я скупал бумагу, прежде чем взялся за лом,
вот – том сочинений Бродского, подписанный им же.
возьми его, прочти, сублимируй своим ремеслом,
и – лей золото слова даже из этаких книжек!»

 

*

 

J. M.

тёмная ночь.
да окраины двух городов,
где громадины ржавых копров,
да салюты, порою, стреляют.
да какой-то проклятый залом.
и немножко грядущих годов.
верь, любимая, это и всё –
всё, что нас разделяет

 

*

 

Он бьет тебя кончиками пальцев в десяти различных точках и вынуждает пройтись. И, как только сделаешь пятый шаг, твое сердце разорвется.

Квентин Тарантино «Убить Билла»

J . M .

на терриконе, где тропа едва протерта,
охряной пылью сеют облака,
один учитель вызывал отрыв аорты
пятью движениями языка.

когда Тебе я стал уж слишком лишним, —
метнулось мягонькое остриё,
и, — лишь, родясь, задышит пятистишье,
закончится дыхание моё

 

*

 

мною играешь Господи
мною играешь Господи
мною играешь Господи
мною играешь Ты
в этой игре вдосталь
в этой игре вдосталь
в нашей игре вдосталь
гноя и красоты

 

*

 

у черешни с тобой присели,

покурили за новоселье.

день как день, только тут где-то

оборвалась вторая ступень.

 

у меня ничего нету.

я пристал к твоему следу,

и – окрест — яровых кварталов

безотчётная карусель

 

*

 

на родимой неровной сторонке
штолен этих — что пыльных шей…
никого утонченней котенка,
ничего слаще ран в душе.

над тайгой подскриповатых крепей
толы судеб гребут на авось,
всюду брызги растоптанной степи,
где кузнечиков развелось.

врут антенны, дряхлеют их хаты,
фарт не ловится, хоть кричи…
как на улочке крючковатой
полуучки полуторчи

мало мальски откланявшись целям,
исчитавшись по виражам,
Кастанеду портвейном догрели
и сбежали рожать пожар

 

*

 

в первой клинической, около морга
всё покрикивает ворона.
на крыльце на забытом входе
пособить нас с тобой не зовут,
ми з тобою зробили вчинок –
нагадали давенні долі:
віз моченої солі
і сонце, як той павук

 

*

 

Е. А.

ты не знаешь, как я страдаю,
я не знаю, как ты страдаешь.
мы друг друга почти не знаем,
дорогая моя Кити.

вон, туманом с воды тянет.
выше неба — ещё туманы…
мы, под медленным звездопадом,
сокостёрнички на пути

 

*

 

J . M  .

под дымным небесным кровом
поживают, знаешь ли, люди:
так себе – от шоу до шоу,
а песни все равно любят.

на будущее в обиде, —
оно так, поди, и легче,
и знают, что Бог все видит,
а водку все одно хлещут.

гражданские у них браки,
венчаются, в вечность метят…
я – грешен везде и всяко,
но Тебя все равно встретил

 

*

 

вот как-то с пандуса спустился,
и, словом, так себе тверёзый.
и эту праздную дорогу
родному городу занозил.

мы – южане, мы кали-южане,
жизни прошлой ни разу не жаль,
здесь, порой, на занозу сажая,
исключают из кали-южан

 

*

 

в кармане один доллар,
а впрочем, какая разница –
на сто пятьдесят хватит,
а там не стучи трамвай…

я, Боже, рожу скоро –
я – Боже, рожу снова,
и — в пылью подбеленном платье
я выйду на тот провал

 

Анна РЕВЯКИНА: презентация сборника стихов «Сердце» (7.IX.2011)

7 сентября. ОТКРЫТИЕ СЕЗОНА

Презентация книги стихов Анны Ревякиной «Сердце».

* * *

В городе тихо, город необитаем.

Август располовинит недельный отпуск.

В августе до дышится предвкушая.

В августе после станет прогорклым воздух.

Я не расплавлюсь, я изо льна и хлопка.

Брюки измяты, ворот рубашки сломан.

Что ещё нужно маленькой канатоходке,

кроме струны в чаше морского лона?

Или от сердца к сердцу струны прозрачной?

Что мне подарит август – мальчишка рыжий,

кроме твоей любви на песке – наждачной,

кроме высоких звёзд над покатой крышей?..

 


Владимир Викторович ФЕДОРОВ: лекция о поэзии (20.IV.2011)

Обычно литература и те, кто ее изучает, существуют словно в параллельных мирах – не пересекаясь. Сегодня есть возможность этим мирам пересечься…

Сегодня у нас в гостях легендарный профессор Федоров.  О нем говорят, что он один из самых выдающихся филологов нашего времени, прямой наследник великого Бахтина.  Другие возражают, говоря, что он вообще не ученый, что он ушел куда-то далеко в сторону с научной магистрали. Третьи соглашаются: да, он не ученый, он – гуру…

Сегодня Владимир Викторович попробует нам объяснить, почему опасно быть поэтом…

Читать дальше

Станислав МЕДОВНИКОВ: презентация книги «Нечетные дни» (6.IV.2011)

 

 

Еще недавно о нем можно было бы сказать, что это единственный литературный и театральный критик Донецка. Сейчас появились еще несколько, но они пока что не сравнимы с ним по количеству и регулярности написанного.

Кроме того, он профессиональный филолог – доцент кафедры теории литературы Донецкого национального университета. Филолог своеобычный – не занудный аналитик и схоластик, а парадоксальный, афористичный импровизатор.

А еще он поэт.

И все эти грани его личности и творческого бытия соединились в книге, которую он сегодня представляет…

Читать дальше

Виктор ШЕНДРИК (Артемовск): стихи; Михаил КВАСОВ (Луганск): песни (30.III.2011)

Виктор Шендрик. Талант большой, но расточительный.

Первоапрельское заседание театра вольного филологического общества «Кораблёвник» состоялось 30-го марта. И гости на этот раз приехали издалека — если мерить мерками Донбасса — из Артёмовска и Луганска.

И гости — какие! Харизматические тематически-многогранные литературные мэтры — Виктор Шендрик и Михаил Квасов.

Михаил Квасов и Виктор Шендрик

Читать дальше

Кораблевник, 1992-2019 Creative Commons License
Для связи: ak@korablevnik.org.ru