Posts Tagged ‘Андрей Максименко’

ДОНЕЦКАЯ СЛОВЕСНОСТЬ: ИСПЫТАНИЕ ОГНЕМ

Политики снова принуждают к ответу: «С кем вы, мастера культуры?»  Для чего так ставится вопрос, понять несложно. Это древний и проверенный принцип правления: чтобы властвовать, нужно разделять. Но как же быть мастерам, когда пытаются разделить и разделать их цеховое братство?  Ответ очевиден, и он тоже древний и верный: не отвлекаясь на подобные провокации, продолжать делать свое дело.

Времена меняются, но не настолько, чтобы изменилась их суть и природа: есть «шум времени», и есть его беззвучная «музыка».  Ответственность художника возрастает в шумные времена, когда легче обмануться или соблазниться, когда крики толпы, речи правителей или резоны экспертов могут заглушить смысл происходящего – голос истории и логос бытия.

Как и прежде, время испытывает художника. Как и прежде, надо побеждать время. А для этого пытаться услышать сквозь информационный шум нечто более реальное, несомненное, истинное. И просто передать услышанное как можно точнее: в словах, звуках, красках – кто как умеет. Не беспокоясь, сколько это будет стоить или чем придется расплачиваться.

Это нелегкое испытание. Когда рвутся снаряды, они всегда попадают в сердце. Линия фронта проходит не только по земле. Полюбить врага, который смотрит на тебя в прицел, очень трудно. Но на то и испытания, чтобы их преодолевать, становясь сильнее и мудрее.

Донецкая литература, которая едва успела заявить миру о своем существовании, рискует рассеяться и распасться. Кто-то уехал, кто-то умолк, кто-то поддался наваждению. Чужая позиция воспринимается как чуждая и враждебная, даже если она честна и принципиальна.  Друзья становятся бывшими, связи обрываются, литература превращается в политику.

Лет двадцать назад донецкая литература так же испытывалась на прочность. Тогда ее отрывали от России, теперь – от Украины. Разрывы кровоточат, но жизнь продолжается, и значит, нужно продолжать что-то делать: строить, лечить, учить, а главное, понимать, что с нами происходит.

Донецкая литература продолжается. Разрозненная и разная, но все так же связанная общей судьбой. Время войны, время выбора, время испытаний и потрясений преодолевается, обращаясь в тексты. Когда-нибудь мы перечитаем их, если останемся живы, и, может быть, поймем, что это было.

А.К.

=============================

Владимир СКОБЦОВ

 

ПАМЯТИ ВСЕХ

 

Русь прекрасная,

Русь крещёная,

Зона красная,

Зона чёрная.

 

Ты яви, Господь,

Мудрость ясную,

Ты прости, Господь,

Душу красную.

 

Душу красную,

Жизнь напрасную,

Душу праздную,

Совесть грязную.

 

Приюти её,

Безобразную,

Накорми её

Икрой красною.

 

И кум чалится –

Куда денется,

То отчается.

То надеется.

 

Ты прости, Господь,

Дуру вздорную,

Ты прими, Господь,

Душу чёрную.

 

Душу чёрную,

Закопчённую,

На чистилище

Обречённую.

 

Ты уйми её

Суть позорную,

Накорми её

Икрой чёрною.

 

Райский сад, вышак,

Зона строгая,

У ворот душа

Босоногая.

 

Ты яви, Господь,

Мудрость зрелую,

Отпусти, Господь,

Душу белую.

 

Душу белую,

Забубённую,

Неумелую,

Безымённую,

 

Птицу смелую,

Птицу гордую,

Дай ей белую

Корку твёрдую.

 

——————————————————

Дмитрий ТРИБУШНЫЙ

 

……

Над городом гуманитарный снег.

Патрульный ветер в подворотнях свищет.

«Убежище» — читает человек

На школе, превращенной в пепелище.

 

У всякой твари есть своя нора.

Сын человечий может жить в воронке.

Артиллеристы с самого утра

Друг другу посылают похоронки.

 

Еще один обстрел – и Новый год.

Украсим елку льдом и стекловатой.

И Дед Мороз, наверное, придет

На праздничные игры с автоматом.

 

……

Звони, Донбасс обетованный,

На самый верх.

Пророки обещали манну,

А выпал снег.

 

Мужайся, город непорочный,

Где каждый дом

Проверен «градами» на прочность,

Крещен огнем.

 

На час открыли херувимы

Ворота в рай.

Гори, Донецк неопалимый,

И не сгорай.

 

….

За сотни бед от Рима или Праги

По улицам гуляет красный смех.

Коты, клесты и прочие дворняги

Высматривают Ноя и ковчег.

 

Стоят березы в желтом камуфляже,

И в ватники укутаны дома.

Четвертый водоем берет под стражу

Бунтующая русская зима.

 

Знакомые из горнего чертога

Передают послания живым,

Но дал обет молчания пред Богом

Дежурный по Донецку херувим.

 

……

Есть повести печальнее на свете.

Когда бы в ДНР воскрес Шекспир,

Он рассказал бы Твиттеру о гетто,

В которое попал шахтерский мир.

 

Узнали бы Канзас и Аризона

Страну, куда не ходят поезда,

Где сталкеры ведут людей из зоны

За пенсией в чужие города.

 

А может быть, и сам Шекспир не сможет

Связать времен разорванную нить.

Ведь что бы ни ответил Гамлет, все же

Решают «грады», быть или не быть.

 

——————————————

Арсений АЛЕКСАНДРОВ

 

……

на время дольше выполнения команды

никак нельзя загадывать у нас,

но сигарет, сегодня, вот, невиданной «Армады»

я, воля ваша, сделаю запас.

в траве становится не видно светлячка,

когда ракеты нас вычерчивают в поле.

Твоя святая, да моя земная воля,

как два навстречу связанных рожка

 

……

окраина континента, юный просторный город,

степными волнами улицы, площади укачало,

встречает каштанами, если едешь из аэропорта,

караваем угля в шахтерской руке, если с жд вокзала.

сдрых ПАЗов багряные да янтарные шторки

горький ветер, играя, бросает нам в лица,

а пуще ветра режут глаза эти борды,

на которых одни бесстыдные небылицы.

всё вместе это чистый простой аккорд моей главной песни,

а значит, нет мне другого места,

кроме Донецка!

 

теперь из слова «сквер» нагло скалится слово «смерть»,

здесь остались умельцы верить, любить и терпеть,

в кои-то веки открытых церквей больше, чем кабаков,

ходить за хлебом теперь всегда и везде далеко,

ведь от разрывов на стенах, как будто адские фрески,

а всё же, нет нам другого места,

кроме Донецка!

 

всё реже и реже граждане в мирных костюмах

заглядывают в мои сны,

уже три недели подряд здесь в глазах никакого шума,

и дружба, и ложь, первобытные, как тростник.

у нас три линии обороны от утренних холодов

в заброшенной ферме, в горбатой версте от села.

война из пасмурных дней всё вила для нас гнездо,

и был ураган, и ты в этот приют вошла.

и будет гитарный звон в фиолетовой ночи апрельской,

прогулки с тобой по улицам юности, по дворам детства,

и значит, нет нам другого места,

кроме Донецка!

 

эй, земляки, от адского рока и веерных отключений,

ветераны всяких психоделических ополчений,

клинические игроки, так, чтобы сильно и грубо,

ценящие потери всего, вплоть до целых судеб,

нам не нужно кричать, чтобы ясно сказать вместе:

нет нам другого места,

кроме Донецка!

 

 

—————————————

Александр САВЕНКОВ (Горловка)

 

*   *   *

небо рушилось на дома,

камни брызгали ало…

так хотелось сойти с ума

и не получалось.

накрывала и кровь, и боль

жирная копоть…

так хотелось, чтоб мир – любовь,

а не окопы.

искорёженной жизни ось

просто вырвут, как жало…

запрягай, мужичок, «авось»,

трогай помалу.

 

 

666

 

                 /

полночь ввязалась в бой:

громче да глуше

бреет солдатский бог

наголо души…

перепроверь, комбат,

рыжий чертяка,

веру в окопах, сегодня на ад

будет атака…

выжившие сыны

станут, цедя минуты,

клочьями тишины

сны затыкать под утро

 

                //

вьётся над чёрной башней

белый от жара воздух…

вот я и стал вчерашним,

травам по капле роздан,

пахнут горелым житом

спаса пустые дали,

вот я и стал убитой

мыслью о генерале,

чтоб не мечтать ревниво

стать рядовым обратно…

боже, какое чтиво –

трупные эти пятна

на васильковом поле

после ночного боя…

в сердце былинка колет

и не даёт покоя

 

*   *   *

бывает так, и было так, и будет:

внезапность, очертив незримый круг,

тасует судьбы на зеркальном блюде,

как мишуру на ледяном ветру…

ещё покоен дом и дети рядом,

и ужин на столе горячий, но

смерть за спиной стоит с холодным взглядом

и смотрится в разбитое окно…

и треснет время в деревянном чреве,

и протечёт забвением имён,

и дочке будет пять, а сыну –  девять

отныне до скончания времён

 

*   *   *

ты только будь

здесь, где не надо быть

никем другим:

ни прежним, ни грядущим,

ни азбукой безумств,

ни добротой без дел,

ни словом без любви,

ни правом без надежды…

ты только будь

здесь, где не надо быть

никем другим

и оставайся рядом

 

*   *   *

январь, канун крещенья, иней

с ветвей слетает так картинно,

и мы бежим по паутине

протоптанных в снегу тропинок

в убежище, в слепую сырость,

где позабыв о всяком зле,

дворовый кот покойно, с миром

спит на строительном козле

 

*   *   *

тёмные шторы в спальне

цвета корней маниока:

близкое стало дальним,

родное – далёким…

в белом квадрате стрелки

бегло спешат по кругу

монументально-мелким

шагом и всякий угол

между большим и малым,

разницу опрокинув,

месит в горсти трехпалой

огненных судеб глину,

и обжигая кожу,

и обжигая душу

ловит её безбожник,

собственной кровью тушит

 

*   *   *

время течёт, оба времени:

горнее и земное…

свет мой становится теменью,

чтоб оставаться со мною,

в сердце течёт оскоминой

и отлетает дымом,

чтоб на последней отмели

камнем осталось имя

 

*   *   *

им нет покоя – ангельский уют

саднит и колет там, где сердце билось,

им видно землю грешную свою

до мелочей, вплоть до своих могилок…

им несть числа… заоблачный приют

не по душе, и как в строю – по трое

невинноубиенные встают

среди живых – незримою стеною

 

*   *   *

затишье… в оцеплении минут,

когда ничто не рвётся и не жалит,

ты слушаешь живую тишину

везде: в дому, на улице, в подвале,

ты слушаешь её до немоты,

до хруста пальцев, до ушного звона

и чувствуешь: меняются черты

и тишина становится иконной.

 

————————————

Иван НЕЧИПОРУК (Горловка)

 

ГУЛЛИВЕРОПАД

 

Без надежды, без любви, без веры,

Одурев в предчувствии войны,

Лилипуты валят гулливеров

С постаментов гибнущей страны.

 

Изолгав историю и даты

Малорослый озверел народ,

Словно гулливеры виноваты,

В том, что лилипутам не везёт.

 

И летят, раскалываясь, туши,

Массой содрогая города…

И мельчают нищенские души,

Оскверняясь раз и навсегда.

 

————————————-

Екатерина РОМАЩУК (Горловка)

 

Мой город охрип от молитв,

мой город оглох от бомбёжек,

мой город сегодня безлик…

Прошу, защити его, Боже!

 

Голодный, как брошенный пёс,

и часто дрожит от озноба

мой город, уставший от слёз,

ещё уповает на Бога.

 

Калека, бессильный на вид,

но тлеет в нём дух поколений.

Мой город стоит на крови…

За то, что не встал на колени…

 

——————————————-

Егор ВОРОНОВ (Горловка)

 

ДОНБАСС НЕ МОЖЕТ БЫТЬ КРАСИВЫМ….

 

Донбасс не может быть красивым,

Как руки старого отца

И фронтовые негативы

На пыльной полке продавца.

 

Пропахший дымом и уставший,

Донбасс всегда был некрасив.

Спокойный, честный и бесстрашный,

Наполовину грек и скиф.

 

Он сотни раз в труде и быте

Сгорал дотла, минуя смерть.

Подобен сотне общежитий,

Готовый каждого согреть.

 

В шахтёрской робе и косухе,

С разбитой в драке головой,

Немного зол, но не напуган,

С улыбкой грустной и живой.

 

Донбасс идёт к своей Голгофе

Под крики сытых гордецов.

Да, некрасив мой край, панове,

Но я люблю его лицо.

 

 

***

Этот город – Харонова пристань,

похоронный смеющийся пристав,

Пастернак, Бунюэль, Бодрийяр.

 

Этот город прогнил до измены,

превратив бесконечность Вселенной

в заурядный космический шар.

 

Он не верит словам и молчанью,

пополам дарит горе с печалью,

находя в этом высший экстаз.

 

Он давно потерял своё имя,

как змея средь синайской пустыни,

превратился в библейский рассказ.

 

Это лимб, закольцованный в гетто,

где оборваны струны у ветра

и сожжён клавикорд пустоты.

 

Это церковь помешанных женщин,

где умерший всегда безупречен,

совершенен, знаком, опостыл.

 

Каждый день – причащенье расстрелом

у стены, нарисованной мелом

окровавленной детской рукой.

 

Каждый день – возвращенье в Помпеи,

где усыпаны пеплом идеи

на пути между львом и орлом.

 

Этим городом дышат убийцы,

обречённые с ним не проститься

и святые на всех блок-крестах.

 

Этим городом можно напиться,

окрестив его третьей столицей,

сделать Римом на птичьих правах.

 

***

В раненом городе ходят трамваи

Мимо бумажных оконных крестов,

Мимо людей, закалённых до стали,

Тех, что остались и очень устали

От непогоды, конфет и кнутов.

 

Прошлое смято воронками страха,

Где-то в подвалах затравлены сны.

Рвётся сквозь тело господней рубахи

К небу в надежде последней атаки

Маленький принц нерождённой страны.

 

Вдоль кенотафов казённых инстанций

По тротуарам из оспенных ран

Ангел шагает, закованный в панцирь,

Впредь не способный уже улыбаться,

Верить и биться за новый майдан.

 

В городе осени ссорятся черти,

Деньги меняют на пыль домовых,

Каждый из них непременно ответит

В книгах и фильмах грядущих столетий.

Мы что? А мы остаёмся в живых.

 

Александра ХАЙРУЛИНА (Горловка)

 

***

аты-баты, шли солдаты

шли без песен, убивать.

аты-баты, аты-баты

тихо будем умирать.

краля плачет, краля воет,

краля бровью не ведёт,

краля песен соловьиных

с хрипотцою не поёт.

аты-баты, в бой солдаты –

Украине золотой

вы нужны. вперёд, ребяты!

вам споют за упокой.

 

 

***

читаю чужие строчки.

хороши вот до этой точки.

дальше ложь, стишки

ишь как строчит!..

хорошо.

хороши вот до этой строчки.

русский бунт бессмысленный и беспощадный.

аллюзии да парафразы.

а у нас в орде не до пафоса –

жгут глаголом замыленные фразы.

а у нас в орде степь да степь кругом –

простая поэтическая реальность.

эх, да разгулялся буйный молодец –

река разлилась широко,

кто сказал что сухопутная?

Я! Я вышел в поле!

пропади голова моя буйная!

ай, да мороз!

не морозь меня!

что?

я пьян?

пьян!

своей тоской

неизбывною,

неключимою.

да, я – пьян!

удавись гульбой моей сирою,

не завистною.

гуля, гуленька,

Гюльчатай…

открой личико,

загуляй.

ай, ты – горлица сизокрылая,

ай, ты девица, станешь милою!

всё звенят ключи да от горницы,

заходи, не бойся сиза горлица.

что ты смотришь на меня взглядом сивым?

на столе ключи,

постель стынет.

знаешь, где ключи

да где нож покладено,

выбор за тобою,

не неволю – дарую.

 

 

***

на этом круге реальность оставила только

картонные декорации,

революционные заготовки, историческое пугало,

пустые формы от нации.

 

гремят на площади пустые скорлупки –

слова да лозунги.

торгуют смертью, опт по закупке,

берите, оплачено. Господи!

 

завоет мама над доставленным счетом,

почтальон глаза отводит.

а небо падает не картоном – железобетоном

придавливает. Душит!

 

душит синее, звонкое, настоящее,

заполняет легкие.

в комнате пустой на телеэкране

идут серые полосы.

 

***

ты слышишь?

у этого города

что-то случилось с сердцем:

ритм его рваный-рваный.

как будто на седьмой этаж забегаешь

без лифта,

вроде бы и привык,

но пульс сбивается как новичок на ударных.

тра-та-та-та

отдаётся в висках,

и дышишь обрывками,

урывками, невпопад,

ничего – ещё пролёт и

выровняется, успокоится,

ничего – ещё пролёт и добежишь,

не возвращаться ж назад?

и город дышит со свистом

и поднимается,

поднимается на седьмое небо

под сбитый грохот своего сердца,

которое ухает под горлом взрывами,

глухо стучит миномётами в грудную клетку,

и рвётся, рвётся, рвётся автоматной очередью.

 

 

***

Город – знак,

поднят на стяг.

Город – меч,

место всех встреч.

Город – гром,

глушит трезвон.

Город – зов,

крепче оков.

Город – сон,

ветром пронзён.

Город – сад,

плач против врат.

Город – дом

встретит теплом.

Город жив,

пока любим.

 

 

***

летит-летит лепесток

через запад на восток,

вот коснулся он земли –

мертвой девочка лежит.

через север, через юг,

замыкая жизни круг,

траекторию пути

мальчик рассчитал вдали.

мальчик в армию пошел,

мальчик в жизни цель нашел,

он готов был умереть,

быстро девочке гореть.

 

—————————————

Андрей МАКСИМЕНКО

 

***

Вокруг пустыня, как и прежде,

Не выйти из дому без маски,

Там встречный ветер око режет,

Стирает контуры и краски.

 

По Миру дух наживы бродит,

От крови и от грязи пьяный,

Скача от радости, народы,

Спешат обратно к обезьяне.

 

И мы уже по горло сыты

Дерьмом и гнусным этим веком,

Когда ж таки придёт Спаситель,

Дай, Бог, остаться человеком!

 

Народ не сеет больше хлеба,

И даже знать не строит замок,

И лишь сияет в зимнем небе,

Как будто фортка в тёмной зале,

 

Звезда. И никуда не деться

В большой, почти пустой Вселенной,

Так помолись за всех младенцев,

Ещё живых и убиенных!

 

—————————————

Дмитрий МАКАРЧУК

 

В испепелённой полосе

Есть травы дикие в росе,

Когда среди пожарищ боя

Бог укрывает нас рукою –

 

И подле тысячи падут,

Но Божий устоит редут!

7.09.14

 

—————————————

Стелла МАСЛАКОВА (Енакиево)

 

ВСТАВАЙ!

 

Слышишь меня, мой друг?

Ветер гудит иль пламя?

Это в три цвета знамя

чертит над нами круг.

 

Слышишь, мой друг, вставай!

Горечью, болью, плачем,

верой! А как иначе

нам достучаться в рай,

 

где не бывать войне,

где  дом наш тих и светел,

где в нём смеются дети,

а не кричат во сне?

 

Есть у терпенья край.

Мать да обнимет сына.

Все мы в пути едином.

Слышишь, мой друг, вставай!

13.06.14

 

НЕ ОСТАВИ МЯ…

 

Не остави  мя злую,

Не остави  мя добрую,

Не остави  больную,

Не остави здоровую.

 

На пороге отчаянья,

когда силы оставили,

не оставь меня, Каина,

не прощённого Авелем…

 

Не возьми меня в радости,

когда жить ещё хочется.

Не возьми, когда в тягость мне

труд молитв одиночества.

 

Если ж к лезвию острому –

приговору суровому –

не готова я, Господи!

Не возьми неготовую…

                                                      сент 14

 

Александр КУРАПЦЕВ (Старобешево)

 

* * *

 

«ты не виновен, тело, как земля…»

                                Вячеслав Пасенюк

 

Посадил у дороги дерево – вырос крест,

вырос дом, а за домом – улица и район,

показал лубяному небищу средний перст,

а оттуда ни сна, ни духа, там – никого.

 

Распахал, распахнул, распарился и пристыл,

зашумел, заиграл под корою солёный сок,

что ни сей, из дурного семени, всё – кресты,

что ни пой, всё твоё дыхание – ветерок.

 

Вот стоишь огородным пугалом, и поля

под тобой скользят, сползая за горизонт,

и в тебе самом говорит, говорит земля,

и ты слышишь голос, но не разбираешь слов.

 

И всплывает в памяти что-то совсем не то:

головешки, сажа, измятая береста…

У земли два имени тихих – Исток, Итог,

ты растёшь в неё, руки в стороны распластав.

 

 

* * *

 

Мы меняемся, линяем

не во сне, так по весне –

век увечен, невменяем,

неприступен, глух и нем.

Наши шкуры стали толще,

скулы сделались острей,

мы, отчаявшись и корчась,

начинаем матереть,

начинаем материться,

и ТАКОЕ мастерить,

и теряем наши лица,

попадая в общий ритм.

 

7.04.2014, Славянск

 

ЧЕМОДАН

 

Чемодан, вокзал, Россия,

в чемодане города,

кто бухает от бессилья,

кто дерётся за спасибо,

выносить невыносимо

этот скрежет в проводах.

 

Чемодан, вокзал, Россия,

вся Россия – как вокзал,

мы в себе Тебя носили,

всю Тебя исколесили,

оборзевшие русины:

на войну, как на базар.

 

Чемодан, вокзал, Европа,

зарешёчено окно,

галлы, гунны, толпы, топот,

табор наш уходит в штопор,

не проспать бы эту пропасть,

кони съедены давно.

 

* * *

 

Чай, братан, не сладко там,

в наших пятихатках?

И батяня – комбатант,

и сестра – комбатка.

Все в пути и всё – путём,

в мире мало мира,

пуля дырочку найдёт,

а снаряд – квартиру.

В поле корчится трава,

чёрная, как дата,

ручки, ножки, голова –

собери солдата,

он станцует и споёт

под твою шарманку,

дай пятак и ставь в ружьё,

и пущай под танки.

Ничего, что неживой,

были б сыты пушки,

рыло Родине умой

розовою юшкой.

Пухом-порохом земля,

падай – землю радуй,

если падаль у руля,

всем придётся падать

не в дерьмо, так в небеса

оловянным горем

в европейских чудесах

увязать по горло.

 

 

СОЛДАТЫ ЕЛИ ТАНК

 

Солдаты ели танк, он был больным и старым,

и не хотел давить ни травку, ни народ,

скрипели на зубах с песком его суставы,

душа попала в рай, а гусеницы – в рот.

 

Солдатский аппетит не знает передышки:

сидят кружком, сосут броню четвёртый день,

прожектором – луна, Всевышний смотрит с вышки

в оптический прицел на эдакую хрень.

 

Тревога, батальон, на нас напали зимы!

Фашист грызёт букварь с виршами Кобзаря,

и путины Господни всё неисповедимы,

и матереет Мать Нерусская Земля.

 

 

——————————————

Вера АГАРКОВА (Старобешево)

 

* * *

 

голова голове говорит: смотри – смерть

голова голове говорит: не сметь смотреть

смерть не имеет смет, смерд

но в этом и сон, в этом и суть

города, спящего столько лет

 

головы в городе чешут небесный бред

головы спят, не закрывая глаз –

головы смотрят не отрываясь телеки:

это – не правда, это – помимо нас

это – не больно, это – совсем не страшно

в это не верится, этого как бы нет

стёкла дрожат

ставнями окон машут

стёкла ломает выбитый взрывом свет

но… это – не кровь, это кисель домашний

это – не слёзы, это червячный след

окна разбиты – в окна глядит смерть

окна разбиты – и стёкла врастают в головы

некому верить, есть кого убивать

стёкла врастают в зданий пустые коробы

в мокрые шеи, в память и в повесть города

в повесть

которую некому дописать

 

 

* * *

 

«цей дощ надовго…»

 

Дождь – неистовый, плотный, длинный

холод — лезет за воротник

дождь не стихнет, пока не сгинут

в поле тощие колоски

ветер свалит их, изувечит

ветер вывернет им нутро –

мясо жаркое, человечье

поле русское обожжет

 

Дождь – блаженный, болящий, стонущий

как юдоль моя – на юру

бесноватая, Богу молится

этот дождь – не пройдет к утру

этот год никогда не кончится

этот град обмолотит рожь:

лягут рядом в родное полюшко

брат мой колос и брат мой нож

 

 

* * *

 

Двор мой ветхий, дом разбитый

псинка старая моя

видишь, папа, наши квитки

стёрла мёрзлая стерня

чёрный ветер ночью грозной

выдул память из щелей

видишь, папочка, берёзки

наклонились до корней

стало холодно и жутко

в том краю, где пел наш птах

в поле выжженном и жухлом –

человечьи кровь и прах

двор мой милый, дом мой отчий

кто хранит ваш детский сон?

 

выйду босой, выйду ночью

на чужой хромой балкон:

вижу – сквозь туман лохматый –

край, измученный войной

вижу: в поле ангел – папин –

ищет стежечку домой

 

 

* * *

 

Будь осторожен, друг

город изрядно болен – в лицах людей испуг

горлом выходит осень, горлом выходит муть

будь осторожен – путь

может быть слишком долгим, и одиноким – дом

город тебя не ждет, люди тебя не ищут

люди надели маски, люди заводят пляс

не открывая глаз, не размыкая рук, не издавая звуков

люди вступают в танцы

 

будь осторожен, друг:

призраки где-то тут…

все, кто включился в пляску, все, кто надели маски

слишком больны и слепы

город заклеит окна, город откроет склепы, выпустит вороньё

нет ни тепла, ни света, нет ни глотка воды

друг, не ходи за реку, не доставай ружьё

 

тихо ступай по пеплу

тихо считай следы…

 

 

ТЕНЬ ПЕТЛИ

 

Когда-нибудь придется умирать

и в общем надо прекращать стесняться

морщин и живота и лопнувших подошв

и каждого стиха, что не похож

на стих

когда-нибудь придется провалиться

в петлю

и в тень петли

и в тень стены, хранящей тень петли

и тень страны накроет наш погост

на мирном кладбище в немирный год

распустятся цветы, как и сейчас цветут

когда-нибудь

придется всем уйти

 

так что же так тревожит ум беда: куда уйти и главное когда?

нам всё равно не жить, а выживать

нам всё равно полынь-траву жевать

и горевать, и горечью блевать

и помнить всё

и ни–че–го не знать

 

——————————————

Александр ТОВБЕРГ (Красноармейск)

 

***

Вот отрывок из речи, которой нет

Натекают мысли на дно души

И невнятен почерк, и глуп рецепт

И тюльпанов глохнут карандаши

 

Вот отрывок из речи, аппендицит –

Воспалённым оловом по листве

Аз есмь память – сиреневый гиацинт

Распустившийся вдруг поверх –

 

Вдруг поверх всех окон, поверх картин –

Так нахлынет – кажется – не жилец

Наша речь – только то, что мы все едим –

Отмирание клеток, запас солей

 

Скажешь тоже – не может быть, чтобы так

Было просто и ясно движенье вниз –

Над землёй склониться и тень достать

Превратившуюся в нарцисс

 

Говоришь – не может быть, не затем

Ты сирени утренней пил росу

Чтоб закрыть глаза среди рыхлых тел

Растеряв, стерев ножевую суть

 

Соглашусь, наверное, не таясь –

Я – заложник звука, живущий вне

И чем дальше голос – тем крепче связь

С тем нарывом речи, которой нет

 

 

11.11.11.11.11

 

Время распределяется в единицы –

В толпы выстреливает градом стрел.

Настоящее с прошлым соединится

В точках соприкосновения тел.

 

Соприкосновения ведут к разрывам

Мягких тканей и крепких лбов.

Незаметно, без льгот и без перерывов

Единицы времени рвутся в бой.

 

Не уворачивайся – попадание

Расписано для каждой из верных стрел.

Неопровержимы секретные данные

С мест разворачивающихся стрельб.

 

Так и поляжем на поле брани –

Утыканные стрелками от часов,

Минут и секунд. И не будет раненых,

Но будут – кости, вода, песок…

 

 

РАДУНИЦА

 

А трава на кладбище хороша!

Урожай на диво, ‒ что твой укроп.

Погоди, душа, не спеши решать –

Совершать ли шаг от меня во гроб.

 

Колосится зелье: пырей, кипрей, ‒

Так и тянет в землю – глазами ввысь.

Погоди, душа, не спеши стареть,

В чистом поле встреть существо Арысь.

 

Ох, Анчутка-чёрт, не зови в расчёт,

Там костям почёт, а душе – беда.

Посижу ещё, полежу ещё,

Тронет кожу щёк лебеда.

 

А везде – крес†ы, камень-Ала†ырь

По-над каждой дыркой в другую жизнь.

Алконост, взлети, урони цветы

На святы места пустоты и тризн.

 

Ах, трава плакучая, мурава.

Отдохнули, да и пошли домой.

И душа-кровинушка-крапива

Засияла солнцем над головой…

 

 

ДЕВОЧКА-СМЕРТЬ

 

ходила-бродила маленькая девочка –

плакала-плакала -плакала

— я потерялась

нашёл девочку добрый дяденька

взял её на ручки

— ты чья, девочка?

— спроси лучше, дяденька – как меня зовут –

говорит девочка

— как тебя зовут, девочка? –

спрашивает дяденька

— смертью меня зовут, добрый дяденька –

и я теперь твоя

 

 

***

Вакханалия, свистопляска…

-Думаешь — закончится?

-Думаю — нет.

Кем ты рождён — тем и обласкан.

выпьем чаю

и поскучаем.

Мама, спасибушки за случайный

необычайный

эксперимент!

 

Меланхолия

губит лучших,

друг, голубчик,

Максимильян,

хули маешься, хули, слушай,

как выживать среди трупов, путчей,

если не пить?

Вот я и пьян!

 

Разум, увы, ошибка природы.

при родах

мозга где был ты, Бог?

отходят воды,

приходят воды,

а ты как недоросль,

а ты, как водоросль,

от слёз и пота пупок размок.

 

Чего ты просишь,

тупой, как пробка,

вина ещё бы,

да в стену лбом!

выверни внутренности, попробуй!

мама, родная,

какая боль!

 

Это похмелье —

привыкнешь — будешь

карамелькою мелкою леденеть

в последствиях каждодневных

ночных побудок.

мозги — в стакане

лежат, как зубы,

и тает тело, как леденец…

 

——————————————

Андрей ШТАЛЬ (Краматорск)

 

ЭНЕРГИЯ. ПРО ТЕСТО

 

Масса поднималась и бурлила,

Больше становилась на дрожжах,

В ней жила неистовая сила,

Вес ее и мощь не удержать!

 

Убегая дальше за  пределы,

Масса не боялась крепостей

И округу подчинить  хотела

Силе одноклеточных дрожжей.

 

Вот она — энергия протеста,

Что заполонила города!

Жаль, что из утраченного  теста

Хлеб уже не выйдет никогда.

 

 

МЕСТА ДЛЯ ПОЦЕЛУЕВ

 

Кому споешь ты завтра «аллилуйю»?
Кого пошлешь куда подальше матом?

Мы выбрали места для поцелуев,
Чтоб посмотреть войну в 3D-формате.

Попкорна нет. Есть леденцы, соси — на,

И наблюдай историю о том, как

Воскрес Иуда, снял петлю с осины

И целоваться научил потомков!

 

ЗЕЛЕНЫЙ ЧЕЛОВЕЧЕК

 

Меняем флаги как портянки,

Страна трещит как теремок.

Я передал с попутным танком

Тебе последнее письмо.

 

Сквозь блок посты иду на вече.

До рубежа совсем чуть-чуть.

На светофоре человечек

Зеленый указал мне путь.

 

—————————————

Евгений МОКИН

 

ТЫ РУССКИЙ

Пока и боль на стороже
Желание уйти уже
Пускай себе сидят как в ж –
Ты русский

Пока развеяна печаль
А рядом замертво молчат
Дома без створок как моллюски –
Ты русский

Пока по городу ведом
В твой городом прикрытый дом
Где хлеб нарезанный стеклом –
Ты русский

В какой-то день в чужом году
Построю новый и войду
И уши заложу при пуске –
Я русский

 

ГЛАДКОВКА

Некоторые вещи стоят и ждут
В сервантах прячутся, потеют пылью
Нет, дорогие, они не придут
Но хорошо, что были
Тёрли стекло, остужали салат
И новогодними звякали
Косо окно подпирает сервант
Утро бездомное воет собаками

Так там и жили и газы текли
В трубах и папа в беседке копался в деталях
Сено седое от сладких малин
Ветер валяет

 

***

Донецк лежит как девушка во сне
За окнами буянят партизаны
А может быть, мы как-нибудь, но сами? –
Без вас в зелёно-высохшем говне?

Вы доставали долго, вы достали
Машинками, снарядиками – пук…
А мамы вам будильник не поставили
На сердца остановленного стук?

Донецк, как девушка – умна и осторожна
Три платья в рвань, четвёртое – возможно.

 

***

Мне скушно без тебя проснуться
Звенеть на кухне, тапками шуршать
Какое тонкое садистское искусство –
Ждать

Пусть лучше дождь и солнце ниоткуда
Ключи в замке
Какой-то там две куклы вуду
Зажал в руке

Война-войной, но телу не прикажешь
Звони
Два беглых ангела стоят на страже
Твои мои.

 

МИР

Скоро придут военные
И будет мир.
Будут прятаться пленные
В закутках квартир.

Будут солдаты около
Сон твой оберегать.
Будут смотреть в окна –
Шторочку отодвигать.

Чтобы ты на работу
Смело шёл,
Чтобы не смел кто-то
Покуситься на жён.

Скоро уйдут военные –
Живите сами.
Хрустите позвонками
шейными.
Звоните маме.

                        январь 2009 г.

 

***

В какой стране, ты уточни,
Родишь которого ребёнка.
И скажешь – на, тебе котомка.
Учи историю, молчи.

В какой стране, в каком году
В глаза опять попала чёлка
Ты дунь… а пусть. Не видеть чётко.
Сидеть на корточках в саду.

Желать от аиста котёнка.
И молодость стирать в пруду.

 

 

МОЙ ГОРОД

Какие-то чужие времена.
Мой город мимо – всё, как в телевизоре.
И нечем говорить, как будто вырезали
Крестом на сердце чьи-то имена.

Иди, всмотрись в чугунные фигуры.
Там ты и женщина и колокол глухой
Молчит, хоть пни его ногой.
Он просто символ, часть архитектуры.

Когда-то мы по городу брели,
В три ночи, или так – в четыре,
И нас никто никак не берегли,
И ангелы не плакали о мире.

Теперь весна и солнечные дни.
Мы бессердечны – смотрим, что случится,
В душе скребёт и моется и чистится.
Паршивый год.
Мы заново одни.

 

——————————————-

Ирина БАУЭР

 

ПРЕДЫСТОРИЯ ДОЖДЯ

 

Лето горчит пересохшими травами. Гуляет по оврагам и балкам мелкое зверье, прячется в чабреце и полыни, вырыв норы. День сегодня прозрачный, голубое небо сливается с выгоревшей стерней и только цикады поют беспрерывные песни. Осень пьяная не от вина, от моего ожидания; танцует на большой дороге, как последняя сумасшедшая на этой земле

Последняя ли? Нет, нас много: мы как корни, как мелкая заблудившая трава прорастаем сквозь страх. И я стремлюсь в неудержимом желании заглянуть за горизонт. Там мне будет лучше? Не знаю, но подозреваю, что проговорен на вечное сторожение этого куска земли со спутанными травами, жилистыми глиняными окатами оврагов и деревом, что торчит посреди прогорклого, пахнущего кострами пространства.

Ребята снуют, суетятся. Поддоны из-под покрышек  ставят плотно друг к другу и одного за другим штабелем укладывают на них убитых из моего батальона. А я в стороне. Я вне костра, вне крематория, удобренного соляркой, где горящие трупы напоминают мне куски сардин в овальной банке, наблюдаю за происходящим.

Падают чистые звезды, теряясь в высоких травах, степь,  оглушенная тишиной, залегла в оврагах.

Поминальные костры, к  вам мы вернулись в 21 веке из скифских кибиток. Когда в камнях пристужена кровь, моя кровь до последней капли, на месте последнего боя будет вечно тлеть пламя, хотим мы этого или нет.

Сижу на валуне и удивляюсь простоте устроительства мира. Вот степь лежит у распятья дорог, поджидает набежавший дождь, и тот, наполнив канаву водой, так и не загасив последнюю головешку, уйдет подальше от пьяной осени.

С каплей ливня на щеку упадет зерновка ковыля. В этом семени весь я, словом все то, что осталось от меня, восемнадцатилетнего призывника, попавшего в донецкую дикую степь, в бой, в смерть.

Она смахнет ладонью дождь, оботрет руку о передник и продолжит квасить капусту. Она  надеется на чудо и принять то, что мы уже  никогда не увидимся для нее более чем невозможная мысль, которая ест ее изнутри, врастая большим крабом в сердце. Но не все потеряно. Зерновки  разметал степной ветер и, значит, я буду приходить к ней вместе с дождем, оседая на плечи, волосы, сгустком войны.

 

 

————————————-

Владислав РУСАНОВ

 

ВАЛЬС ОБРЕЧЕННЫХ

 

Нас не язвите словами облыжными,

Жарко ли, холодно? По обстоятельствам…

Кто-то повышенные обязательства

Взял и несёт, а мы всё-таки выживем.

 

Мальчики с улиц и девочки книжные…

Осень кружится в кварталах расстрелянных.

Знают лишь ангелы срок, нам отмеренный,

Только молчат, а мы всё-таки выживем.

 

Не голосите, холёно-престижные,

Будто мы сами во всём виноватые.

На небе облако белою ватою

Мчит в никуда, а мы всё-таки выживем.

 

Не разобраться, что лучше, что ближе нам?

«Шашки подвысь, и в намёт, благородие!»

Нам смерть на Родине, вам же — без Родины.

Вот как-то так… А мы всё-таки выживем!

2014

 

СМУТА

 

Как горящая искра в куль иссохшего трута,

Пламенеет разрухой горящая смута.

Воздух стылый поет в колокольном трезвоне

И дрожит государь на высоком балконе.

А холопы роятся, как жирные мухи.

Куда взглядом не кинь — армяки да треухи,

В реве грозном, зверином изорваны губы:

«Ой, не люб нам боярин! Не любо! Не любо!!!»

Вот выходит боярин — брады лик белее,

А толпа все напористей, шибче и злее.

Жгучей язвою площадь в том городе стольном:

«Натерпелися! Будя! Доколе? Доколе?!!»

Жарче пороха-зелья, крепче стали булатной

Это клич озверелый, истошный, набатный.

Ввысь протянуты руки, оскалены зубы:

«Ой, не любо, братва! Не любо! Не любо!!!»

За резным палисадом стрельцы схоронились

И, пищали сжимая, дрожат от бессилья.

Как взовьется толпа кровоточащим морем,

Будут слезы и радость, веселье и горе!

Перекошены лица в зловещем угаре

И, как птица, с балкона шагает боярин.

В клочья мелкие вмиг соболиная шуба:

«Любы суд да расправа! Ой, любо! Ой, любо!!!»

Разлетелись холопы, насосавшись, как слепни,

Крови алой, горячей, хозяйской, целебной.

Стал народ сам собою смиренного нрава,

Успокоил их суд, ублажила расправа.

Незаметно и тихо вся площадь пустеет,

Подгоняют стрельцы зазевавшихся в шею.

Сгусток крови и мяса лежит вместо трупа.

Это ль любо вам, люди? Видно это и любо…

 

 

——————————————

Иван РЕВЯКОВ

 

В Городе полночь неожиданно молча начинает будить,

прорезаясь сквозь звезды едва слышимым визгом.

Напряженность струны: где-то поблизости – свист, –

я листаю блокнот, ища хотя бы пару чистых страниц,

чтоб зафиксировать момент тишины и, возможно, распада…

 

В Городе – полночь… – Но разве во времени дело? – А в чём же:

в искрящихся молча снарядах, в шипящем надрывном потоке,

свистящем о смерти исключительно мирного люда?

Или в чём-то ещё? – Неизвестно, что будет потом…

Но вернёмся ли мы с тобою обратно в довоенное время

с цветами, полями, походами, сбором грибов и рыбалкой?..

Не знаю… Знает ли кто-то ещё, – мне неизвестно…

 

А пока я ищу пару чистых страниц,

чтоб купировать ностальгический приступ…

Где-то могильщики всем вырыли ямы…

 

Свист и шипенье, – всё рядом. Мир

завершается бредом

и классическим возгласом:

«Дайте мне яду»…

 

———————————————-

Мария ПАНЧЕХИНА

 

КОНЕЦ ВОЙНЫ ЧЕТЫРНАДЦАТОГО ГОДА

 

Когда отцветают «Гвоздики», «Тюльпаны»,

падают самолёты, бушуют донецкие «Смерчи», –

о, только не уезжай. Будь городским сумасшедшим.

В конце войны я окончательно стану вещью,

вещью

в

тебе.

Теперь не будем дёргаться. Время стеречь дом,

время беречь тело от модных униформ.

Не рыпаться, если услышим щелчок.

Страх всегда прячется за зрачок.

И на дне твоих тёмных – темнеющих! – глаз

прочитаю, что смерти нет и что кто-то всех спас

от войны, от любви,

от того, что не перестаёт.

Мы, городские сумасшедшие,

знаем всё наперёд.

 

————————————-

Ксения ПЕРШИНА

 

***

Кому сказать, беспочвенный синдром

донецкий, шахтный, для меня – провальный,

закат, а я, как дева с топором,

ищу себе мирок материальный,

закат, а я, как девушка с веслом,

и рассекаю все налево справа,

сплавляя вещи по теченью лавы

 

Закат не тлеет, пищевая жесть,

ее отлив сверкает над домами.

Как первый брошенный в меня тобою камень,

на свете все способно надоесть.

Кто создан без единого гвоздя,

тому, наверно, тяжело собраться,

свои подарочные открываю святцы,

в них только дождь и только шум дождя

 

Прольется с неба дармовой закон,

все поменяет, все переиначит,

всех округлит, куда-то новый мальчик

покатит землю, брызги, красота!

смеются дети, расплылась черта,

и за черту летит пятнистый мячик

 

И я хотела, если не Сион,

то Арарат почувствовать под пяткой.

К вершине поднимает вас канатка,

разрежен воздух, наполняет звон

ушные раковины. Все здесь пригодится,

и небо цвета белого огня,

и веточка, потерянная птицей

 

***

а ты говоришь «проехали… прогорело»,

закатное солнце не греет, но облучает,

и лето беззвучно в твоих же руках осело,

все раны открыв, царапины, приучая

не вкладывать пальцев в сырую беспечность факта,

следить, как стекаются звезды к небесной мели.

 

прикрыв белоснежным рот, окровавив латекс

твой страх-акушер опять формирует тело,

и ты – сирота – готов на любые трюки,

безродный, глядишь на зеркало виновато,

все то, что струилось, брезжило, шло, летело

крестами шнуруют привычные чьи-то руки.

 

разряд электричества в лампе сплошных накалов,

заветных спиралей, их стоптанные подошвы,

верхи золотые, горячие интервалы,

холодные бирки кишат невесомой вошью

ты тихо сверяешь часы с абсолютным прошлым,

и тихо горят циферблаты пустых вокзалов

 

не косноязычный, а просто чуть-чуть заика,

как эта земля с пунктиром ее пробоин,

ее рудников, расслабленных сообщений,

на новое поле единственный в поле воин

посеет глоток воды и обрывок крика,

соленую мякоть для свежих публичных мнений

 

таким мы запомнили вечер, а утро – утро

просыпалось светлым песком за стеклом у окон,

ходило косой по своим перезревшим травам,

звенело дробленым металлом природной цепи,

и выше мелькало над нашими головами,

как солнечный диск, ослепительным белым флагом

 

***

Мы звонко рассыпались стружками по фрезе,

в четыре погибели согнутый завиток,

сверяешь «прогноз» и «блюз» по словарной «з»,

с конца начиная любой сетевой поток,

вчерашние песни стабильный осенний сток

поет на одной слезе

 

Теперь, приспуская посмертную наготу,

глядишь, что сочится незрелый земли пупок,

весенние яблони в белом своем стыду

корявыми ветками трутся о бережок,

что дерево гнется, узлами стянув нужду

в воде или свете

 

непрочная как свеча,

дурацкой высоткой среди рассыпных пустынь,

стоит моя жизнь в расчете на палача,

что вязью цветной замарает ее латынь,

на мертвого негра, прорвавшего карантин,

с собой прихватив врача

 

Бумажные змеи прицельно летят в озон

и глупое облако свой расправляет хвост,

в одну из закрытых тем, заповедных зон

ты входишь, не очень уж сложен, не так уж прост

покрывший тебя патрон

 

а здешние травы так колются и шуршат

и воздух, как ближнее тело, стал ощутим,

и время, как детское темечко под рукой,

а значит (не бойся) теперь мы немножко «вне»

об этом поговорим

 

 

——————————————————————————

 

Анна РЕВЯКИНА

 

*   *   *

Приходит старомодный человек:

«Сезон смертей открыт, дышите глубже».

Его язык – особый диалект,

его рука – стерильное оружие.

Он пахнет детством – влажно и светло,

лавандой и таблетками от кашля.

Он смотрит через сильное стекло

и вписывает почерком неряшливым

диагнозы – по-взрослому честны,

смертельно остры, мне не излечиться.

Я – словно малая модель моей страны,

я – словно воспалённая столица

с её отёчностью, на глиняных ногах.

Сустав к суставу, как состав к составу.

Разъято всё, мы в разных поездах,

примерно, как когда-то в Югославии.

Оставьте нас, мой доктор слишком слаб,

неизлечимость – горизонт игольчат.

Разобранный брусчатый тротуар –

предвестник, похоронный колокольчик.

По ком звонит? По тем, кто будет жить,

по тем, кто мёртв, по тем, кто накануне

не разглядел уродливую сыпь –

предтечу украинского безумия.

 

<22.02.14>

 

 

ВОЙНА

 

За кирпичной стеной, кажется, снег пошёл.

Ты, когда упрямишься – румянишься, хорошеешь.

Я тебя целую чуть ниже незагорелой шеи,

влажный поцелуй – укол в позвоночный столб.

Мне твоя рубашка к лицу, к бедру, рукав широк.

Я тебе не лгу, так, изредка, привираю даты.

Я по всем статьям и параграфам виновата –

обвиняемый в бедствиях молодой восток.

Стреляный воробушек, а как мало жил,

оставляй следы, тёмные проторенности,

меховыми гроздьями видятся нам условности.

Мы в тисках зашоренности гостим.

Парочку веков, для других два дня.

У тебя рука тоньше птичьей лапки,

изучаю твои странности – вежливости, повадки.

Снег пошёл и градусник до нуля,

задержался ртутью, с места не подтолкнуть.

В заоконное королевство протрём глазницу,

всё, что здесь возможно с нами ещё случится.

Первая мировая, Нормандия и Бейрут.

 

<23.02.14>

 

 

*   *   *

Видимо что-то в воздухе, веет смертью,

ты, не меняя позы, следишь за дверью,

словно стеклянный пёс, что утратил голос,

милый, война всерьёз, набирает скорость.

Наша хрустальная люстра накрыта тряпкой,

в доме от запаха смерти темно и зябко,

воздух сгустился в лёгких и стал бетонным,

ты не боишься, но страх, что во мне, огромен.

Он проникает в клетки, как древний вирус,

милый, война всерьёз, набирает силу.

Слышишь, по улице майский гуляет ветер,

ветер перенасыщен нелепой смертью,

глупой уродливой смертью за сотню гривен.

Милый, ответь мне, ты мудр и дальновиден.

В воздухе смертность смертных и горечь горьких,

в мединстите напротив гранитный Горький –

смотрит с укором юный прекрасный мальчик.

Милый, ответь мне, что будет с нами дальше?

Кто нам отмоет души после такого мяса,

жаль, что мы были созданы не из пластмассы,

жаль, что мы были вылеплены из плоти.

Личный изъян в смертельном круговороте –

страх перед жизнью, насильственной и напрасной.

Жизнью, в которой воздух противен связкам

голосовым. Воздух, в котором ядом

дым от покрышек разносится на баррикадах.

 

 

*   *   *

У нас снова реквием, революция и резня,

ставь слова в произвольном и дуй на мочки,

наша точка на карте – теперь горячая точка.

Рапортуют СМИ в заметках на злобу дня.

Мы с тобою замечены были внутри толпы.

Ты размахивал флагом чужой державы,

а вокруг нас всё двигалось и визжало,

словно на концерте под действием кислоты.

На танцполе, что разорван был пополам,

не понять, с кем осталась лучшая половина.

Это всё страна моя – чернотелая Украина,

где считают воинов по простреленным головам.

Это всё стандарт, что слывёт двойным,

проявляют стойкость нынче лишь манекены.

Я гляжу, как Крым становится суверенным,

всё гляжу, как в дыму сиротеет Крым.

 

<2.04.14>

 

 

*   *   *

Опять ждём худшего, в окне фанерный лист,

как символ безнадёжного исхода,

играет на ветру. И водянист

угрюмый горизонт, у пешехода

никто не просит вечного огня.

Огонь остыл, а в отсыревших спичках

безумная погрешность бытия,

благоволящего слепцам и истеричкам.

Мир тесен, невозможен и кичлив,

как надпись на стеклянном небоскрёбе,

фальшивым светом полыхает мир

в отравленном войною кислороде.

А мы стоим, обнявшись у воды, –

сошедшие с ума или с открытки.

В зияющем звучании войны

не слышно девочки, играющей на скрипке.

Не слышно, как поёт младенцу мать,

не слышно, как в войну играют дети.

Хороший мой, нас будут убивать.

Нас будут убивать и те, и эти.

 

26 мая 2014 года

 

 

 

*   *   *

Стёкла разбиты – пара десятков стёклышек.

Мир, как музейная ценность в руке уборщицы,

нам уже впору всем поголовно чокнуться,

если я чокнусь первой, то стану горлицей.

 

Птичкой без обязательств пути и времени,

мир распахнётся в окнах, что зарешёчены,

Будут ли мне от музея ключи доверены

и уцелевшие чудом часы песочные?

 

Линия фронта тянется внутри города,

мы на бульваре Пушкина жмёмся к зданиям,

всё, что мне было так бесконечно дорого,

вдруг превратилось в стеклянное дребезжание.

 

Стёкла сложились в мозаику на подоконнике,

словно прошёл над городом с виноградину

град, – и уже горожан не спасают дворники

автомобилей, что были у них украдены.

 

Стёкла разбиты, в окнах свистит безвременье,

у сквозняка нет жалости к обездоленным.

Можно я тоже стану музейной ценностью,

можно я тоже стану холстом разорванным?

 

Всё, что мне нужно, это немного мирного

неба в окне разбитом. Мой птичий промысел –

это уже не выдумки ювелирные,

это гораздо больше, чем скажешь голосом.

 

Это во сто крат больше, чем чувства воина,

это сравнимо разве что с болью матери.

Я так боюсь, что невозвращенье пройдено,

я так боюсь, что мир мы уже утратили.

 

<14.06.14>

 

 

*   *   *

Я вне политики, но это моя война,

она постучалась утром, мы пили кофе.

И кто-то сердитый, пряча бойцовский профиль

под чёрною маской, сказал: «Ты теперь вдова!»

А я ему отвечала, чтоб уходил,

что муж мой ему не ровня, но с автоматом

спорится ровно так же, как с бюрократом

в мирное время, где тихо поёт винил

и тянется над фарфором седой дымок,

ложки стучат о донья пустых тарелок,

и нет никакого дела до перестрелок,

в которых один – смертельный всегда итог.

Юный июнь испуганно трёт глаза,

со страхом глядит на мир из-под русой чёлки,

где кофе разлит, а фарфоровые осколки

похожи на зубы, – и путь перекрыт назад.

Что с нами будет, привыкшими жить в тепле,

делать уроки с сыном и ездить к морю?

Знаешь, я в детстве пела в церковном хоре,

сейчас же мой голос подобен гнилой культе.

Знаешь, ведь мне так мало по существу

надо от жизни, буковки да тетрадка,

утром проснуться и выпить мой кофе сладкий

в мире, где Бог навсегда запретил войну.

 

<27.06.14>

 

 

*   *   *

Мы все хотим отчаянно домой,

Уснуть, не сняв цветное покрывало

с кровати. Мы хотим ничтожно мало,

чтоб в городе, отмеченном войной,

забрезжила надежда, и живым

не приходилось ползать с ножевым

ранением в ссутуленной спине

и припадать к разрушенной стене.

 

Мы все хотим отчаянно конца.

У всякой мясорубки есть кухарка,

которая на крюк повесит фартук

отправив в суп последнего птенца.

И бог войны, насытившись, уснёт,

слюну пуская через властный рот,

а кислород, устав сгорать в аду

в домашнем пламени согреет нам еду.

 

Мы все хотим отчаянно дожить,

услышать, как в квадрат окна стучится

крылом здоровым городская птица.

И нечем, нечем богу будет крыть.

На покрывале вышиты цветы…

Достаточно нам станет простоты, –

поставить чайник и нарезать сыр

в пугливой тишине своих квартир.

 

<30.07.14>

 

 

Город После

 

Приходить к нему, как к источнику света, тепла и счастья,

говорить с ним или молчать о насущном хлебе.

Знаешь, сколько скорби в его горячем: «Не возвращайся!»

Мы с ним встретились спустя лето, и было небо

самым синим морем, а горы в зернистой дымке

отливали сталью, проржавленной и щербатой.

И глаза слезились, будто бы в них соринки.

И был ветер, а не какой-то там вентилятор.

И был день, непохожий на те, что раньше

отравляли мозг чередой незнакомых улиц.

Я не знаю, что будет дальше, мой милый мальчик,

но бесспорно мы будем счастливы, раз вернулись.

И никто уже не отнимет у нас наш город,

утопающий в сумерках, словно сентябрь в пряже,

когда ты ощущаешь каждой дырявой порой,

как железный воздух внутри пейзажа

превращается в нежность родных объятий.

Мой любимый запах – листва и осень,

когда время (самый строгий повествователь)

ошибается в числах. И Город После

так похож на тот, что был до разлуки.

Мы вернулись, и воздух полон ещё амброзией.

И ты снова обожаемо близорукий.

И я снова тебе читаю всю ночь Иосифа.

 

<15.09.14>

 

 

СКАЗКА

 

Здесь давно не торгуют клубникой и прочими витаминами,

у героя высохли губы и волосы в ржавчине.

Безымянный поэт не нуждается в собственном имени,

а народный герой жаждет быть озадаченным.

 

Ему выдали десять патронов, пару сапог и свидетельство.

И сказали: «Все десять должны получить адресаты!»

А в свидетельстве написали: «Герой отечества!»

Так что если погибнет, то отечество и виновато.

 

Он идёт по улицам напролом к драконьему логову,

заряжает ружьё, сверяется с навигатором

и уже представляет, как будет давать автографы

легкомысленным девам у двери военкомата.

 

Он заходит в пещеру, в пещере под тусклой лампочкой

сидит мальчик и сочиняет стишки да басенки.

Рядом мать его расшивает цветами наволочку

и сестрёнка – героя бывшая одноклассница.

 

«Где дракон? – закричит герой – это что за шутки?

У меня здесь миссия, я герой отечества!»

Он не пил с утра, он в дороге четвёртые сутки,

он пришёл спасать от дракона трусливое человечество.

 

Здесь давно не торгуют клубникой и прочими ягодами,

у героя не выйдет геройствовать с собственным племенем.

Безымянный поэт не нуждается в оправдании,

а народный герой давно исчерпал доверие.

 

И заборы вразвалку, и даль голубая сызнова

над вершинами терриконов мазками масляными

говорит с героем по-отечески укоризненно,

а поэт безымянный рыдает над этой сказкою…

<7.10.14>

 

—————————————

Екатерина СОКРУТА

 

ПАМЯТКА

 

                                     Ибо слабость велика, а сила ничтожна. 

 

В забитом досками, оккупированном войсками,

Побелевшими пальцами, зашкаливающими висками,

Осыпающейся реальностью, новой терминологией,

Ощущая себя всесильными и убогими,

Вечно живыми,  катастрофически хрупкими,

Тонкими лакмусами, вечными недоумками,

Уродами в семьях, народами в перспективе,

В этом отснятом босховом негативе,

В небе, гудящем артиллерийским залпом,

В будущем, наступающем так внезапно,

Что космос не выдерживает и рвется,

Вышибает текстуры, гневается, смеется,

Лезет на стену, рушит, швыряет об пол,

Время, что так охотно уходит в штопор,

Мысли, что нам не выбраться,

Лики паник,

Вечный коктейль, как лед, океан, титаник,

В этом немыслимом чертовом кукловодстве –

 

Обними меня, слышишь?

Когда еще доведется.

 

… И сразу такая тишь и такая радость,

И Господь на секунду лишь всем дарует малость –

Краешек солнца и островок газона.

И заповедь исчезающим, но влюбленным

Пишет: «

1.Любовь сильнее любого ада.

2.А смерти нет.

3.Бояться ее не надо

».

<14.05.2014>

 

***

Настало такое лето, которого и не ждали.

Настало такое лето, что лучше б его не надо.

Время его записано на скрижалях:

Лето горящих туров в чертоги ада.

 

Слабо дрожит земля, расколовшись красным.

Сильно дрожат и мажутся гарью руки.

Но тишина дается всего опасней:

Уходят звуки.

 

Минус: машины, моторы, клаксоны, пробки,

Люди, которые плачут, орут, смеются,

Мячи не прыгают, ударяясь в чужие стекла.

Они не бьются.

 

Ветер обходит владенья, театр без зрителей.

Небо пригнулось под тяжестью тихой ноши.

Мы сидим на холме, мы слушаем истребители.

Нас все больше.

<3.06.2014>

 

 

НИКТО

 

Этот город настолько пуст,

Что все время уходит в рост.

Каждый пишущий нынче Пруст,

Каждый грезящий – сразу Босх.

Убеждающий – Златоуст,

Молча жертвующий – Христос.

Мы друг друга почти не видим.

Это незачем. Все и так

Знают, кто здесь у нас Овидий,

Кто Вергилий, а кто дурак.

Мы идем на любые роли.

Кем ты станешь, какой горой?

Человек – испытатель боли,

С автоматиком за спиной.

Говорят, что не стало смерти.

Сразу вечность, за тем леском.

Это правда, но вы не верьте.

Просто в горле свинцовый ком

Не проходит, как ни старайся.

Как эпоха последних дней.

Хочешь праздника? Оставайся.

Хочешь радости? Не жалей.

Пустота где-то прячет ножик,

Носит бархатное пальто.

Говорить с ней никто не может.

И молчать – никто.

 

<24.06.2014>

 

ПОЕЗДКА В АД

инструкции и советы

 

«Дальше будет несколько станций, которых на схеме нет: Омут-Луг, Даблвопль, Пташек-в-Супп. Оставайся на месте. Не спи. Вскоре лампочки начнут постепенно гаснуть, а пассажиры — испускать свет. Ты тоже будешь светиться в темном вагоне.

Конечная станция — Бредмракхаус».

Келли Линк.

 

Правда, впервые в жизни нечего рассказать.

Вроде живешь сквозь огонь, ну, богатый опыт.

Ведь до этого всех приключений – аэропорт, вокзал,

Ну, нехитрый вояж в захудалой какой Европе.

Как у всех, как у всех – но какой находили шарм

Мы во всех этих детских фотках, где «я и море».

Это в Праге, скажи? А похоже на Нотр-Дам.

А мой друг из Айовы, там круто сейчас, в Айове.

И так далее, правда, какой-то нехитрый быт.

Денег нет на билет, автостопом рванем до взморья.

А теперь кто не спрятался – будет к утру убит.

Тем, кто был очень смел, автоматы кладут в изголовье.

Так кончается все – разбивается в утренний звон,

Разлетевшись на брызги, как стекла оконные в кухне.

Так сирена ГО разрезает полуденный зной.

Так от гари и дыма чернеют балетки и туфли.

 

***

Настают времена, когда некуда будет укрыться,

Металлический вкус этих дней ты увозишь с собой.

Он поедет с тобой по вагонам, отелям, столицам.

Он сроднился с тобой, он решил задержаться с тобой.

Тут советов не жди. Просто выжить. Большая удача.

Что тебе рассказать? Говори, объясню, что смогу.

В камуфляж не рядись, а то мигом схлопочешь на сдачу.

Автоматы услышал – беги, но не спи на бегу.

Окна лучше заклей. Стекла вылетят, жахает сильно.

Лампы на ночь туши, артиллерия бьет с четырех.

По подъездам не лазь – там повсюду растяжки и мины.

Хлеб суши в сухари, в сухарях он довольно неплох.

Если можешь, спи днем. Ночи, будут веселые ночи.

Страх придет и уйдет: первый взрыв, и налет, и обстрел

Будет страшно до жути, потом – постепенно – не очень.

Зато много поймешь, даже больше, чем сам бы  хотел.

На людей полагайся с оглядкой – бывают сюжеты.

Там с катушек летят даже те, кто казался броней.

Деньги выведи в кэш. В благодарность дари сигареты.

Разговаривай мало. Следи за здоровьем. Не ной.

 

***

А через некоторый объем времени…

Верь мне, я с виду псих, а вообще я пророк и сила.

Мы будем болтаться – сплошь дыры на джинсах,

диалоги, ехидные шуточки.

Где-нибудь на окраине чужого жилого массива,

Чтобы пруд и вино, тень от ивы, детишки, уточки.

(Будем просто болтать или куст обирать смородинный).

А на нас вдруг из тени, оборванный, некрасивый

Странный выйдет чувак, глянет в землю:

Привет.

Я –  родина.

Я пришел вам сказать, что меня уже отпустило.

 

<23.07.2014>

 

 

 

 

 

 

 

Наталья МЯГКОВА, Андрей МАКСИМЕНКО: венок сонетов, рассказ (14.IX.2011)

Валерий СИФОРОВ: рассказы и стихи (17.XII.2008)

По образованию – горный электромеханик. Работал на Сахалине. Сейчас живет в Донецке, работает охранником. Пишет года четыре – стихи и прозу. Сегодня – дебют…
Читать дальше

Владимир КОТЛЯРОВ и другие: «Honney Pie», Дмитрий КУЛИК, Антон ОВЧАРЕНКО, Александр ГОРОДЕСКИЙ, Светлана КОТЛЯРОВА, Максим ТУКОВ, а также Елена МЕЛЬНИК (Макеевка), Людмила БРАЖНИКОВА (Краматорск), Андрей МАКСИМЕНКО (4.VI.2008)

Прощальная гастроль Владимира Котлярова перед уездом в Москву, в Литературный институт имени А.М. Горького.
Читать дальше

Михаил ЮЖЕЛЕВСКИЙ: стихи; Наталья РОЙТБЕРГ: стихи; Мария ПАНЧЕХИНА: рассказ «Платье»; Екатерина МИРОШНИЧЕНКО: стихопроза; Андрей МАКСИМЕНКО: стихи; Алексей МАРТЫНЕНКО: стихи; Лариса БУРНОС: рассказ «Капитоныч»; Владимир КОТЛЯРОВ: венок сонетов «Поцелуй Иуды»; Евгения ТЕРЕХОВА: коломийки; Вячеслав ВЕРХОВСКИЙ: рассказы о клоунах (18.IV.2007)

Чего только не было…
Читать дальше

Сергей БУТОВ (Макеевка): стихи; Игорь БОРИСОВ (Мариуполь): стихи; Игорь БОБЫРЕВ: стихи (18.X.2006)

Три автора из разных городов – Макеевки, Мариуполя и Донецка. Можно ли обобщать?..
Читать дальше

Андрей МАКСИМЕНКО: стихи; Игорь ФАРАМАЗЯН: стихи; Дмитрий КАЛИНОВСКИЙ: стихи (3.IV.1996)

«Целый век до утра. Рассыпается свет вполнакала…» (А. Максименко).

«Одни постарели, другие – тоже…» (И. Фарамазян).

«Смерть у поэта сильней, чем жизнь…» (Д. Калиновский)

Читать дальше

Дмитрий ТРИБУШНЫЙ: эссе «Приглашение меня подумать» (13.III.1996)

Хармс – мистик?..

Читать дальше

Теодор ГЛАНЦ (Горловка): стихи, драма, эссе об И. Бродском (6.III.1996)

- Бродский – не поэт, а зеркало… Впечатление – как на великосветском рауте: так тонко, так изящно – и не сказано ничего… Колосс на глиняных ногах… (Т. Гланц).

Читать дальше

Нина ГРИНБЕРГ: стихи и рисунки; Наталья ДМИТРИЕВА: рисунки (9.XII.1994)

Рисунки как стихи…

Читать дальше

Кораблевник, 1992-2019 Creative Commons License
Для связи: ak@korablevnik.org.ru