Posts Tagged ‘Алина Сидорова’

Алексей КУРАЛЕХ: пьеса «Концерт №23 для фортепиано с оркестром» (19.IX.2018)

КОРАБЛЁВНИК: ДРАМА В СТЕНАХ ФАКУЛЬТЕТАВ среду, 19 сентября, на филологическом факультете ДонНУ состоялся очередной Кораблёвник — встреча вольного филологического общества под руководством профессора Александра Александровича Кораблёва.Своим творчеством поделился донецкий драматург Алексей Куралех. Автор уже преуспел на поприще писателя, победив в конкурсе новой драматургии «РЕМАРКА». Сегодня он представил слушателям свою одноактную пьесу под названием «Концерт №23 для фортепиано с оркестром», над которой работал восемь месяцев.

Автор поведал о насыщенной жизни главных героев. Среди них – Иосиф (да, тот самый Сталин, культовая личность Советского Союза), Мария, Кеке и Надежда.

Пьеса получилась своеобразной и взбудоражила слушателей. Кому-то она показалась гениальной, а кто-то её не понял – молодое поколение отметило, что хотело бы услышать нечто более «современное, актуальное и сложное». Тем не менее, многие ценители литературы пришли в восторг! Александр Александрович подчеркнул, что сценическая реализация «Концерта №23 для фортепиано с оркестром» окончательно бы раскрыла произведение и добавила ему глубины.

Алина Сидорова

Фото: Екатерина Московченко

См.:  https://vk.com/fcl_phil

ТРЕТЬЯ НАВИГАЦИЯ: Антология анонимных текстов (15.III.2017)

НАВИГАЦИЯ

в океане современной словесности

 

ТРЕТЬЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

15 марта 2017 года

 

Читаем  «Антологию анонимных текстов»  (Челябинск, 2016),

куда вошли 115 русскоязычных поэтов со всего мира,

составляем дайджест «Русская поэтическая речь — 2016″

и ставим на полочку рядом с другими выпусками.

 

А вот как происходил выбор:

 

 Строгая номинация (1 автор):

 

  • = горизонт обзора – 565 страниц поэтической речи, 115 авторов;
  • = каждый участник читал стихи 1 избранного им поэта;
  • = последовательность выступающих определял случай;
  • = тайными голосами были избраны тексты, которые произвели наибольшее впечатление.

I. № 33 (номинатор – А. Кораблев) – 26

II. № 4 (номинатор – А. Савенков) – 17

III. № 60 (номинаторы – О. Миннуллин, М. Панчехина) – 10+6=16

IV. № 62 (номинатор – А. Федорова) – 15

V. № 109 (номинатор – Ю. Мавродий) – 12

VI. № 95 (номинаторы – А. Кондаурова, А. Сидорова) – 10+1=11

VII. № 37 (номинатор – С. Шаталов) – 9

VIII. № 102 (номинатор – И. Половинкина) – 6

IX. № 28 (номинатор – К. Першина) – 5

 

.

Широкая номинация (10 авторов):

  • = прочитавшие (или просмотревшие) антологию, выбрали по 10 авторов, чьи стихи произвели на них наибольшее впечатление;
  • = эта номинация остается открытой – желающие принять участие могут прислать свои суждения (10 номеров из 115) Ксении Першиной (https://vk.com/id189112342).

 

Номинаторы:

А. Кораблев: 4, 27, 33, 37, 47, 67, 69, 73, 88, 91

Ю. Мавродий: 3, 7, 10, 22, 37, 43, 62, 69, 109, 113

О. Миннуллин: 33, 37, 60, 93, 109,

К. Першина: 1, 11, 20, 43, 64, 69, 72, 89, 91, 105

И. Половинкина: 3, 28, 51, 60, 81, 93, 99, 102, 109, 111

А. Савенков: 4, 21, 25, 31, 37, 43, 53, 79, 91, 112

А. Федорова: 1, 2, 11, 20, 27, 31, 33, 64, 69, 115

…………………………………………………….

Избранники:

4 голоса: 37, 69,

3 голоса: 33, 43, 91, 109,

2 голоса: 1, 3, 4, 11, 20, 27, 31, 60, 64, 93,

1 голос: 2, 7, 10, 21, 22, 25, 28, 47, 51, 53, 62, 67, 72, 73, 79, 81, 88, 89, 99, 102, 105, 111, 112, 113, 115

 

 

Подборка С. Шаталова:

 

№ 3: «Дождь — это чудо: моя слеза…»

№4: «Давай поговорим, а там посмотрим…»

№7: «Черствеют слов вчерашние коржи…»

№10: «Августовские ночи…»

№37: «Я не знаю, зачем это море…»

№36: «Стоит отец…»

№14: «Мы бросились в кроткое время…»

№ 33: «Как быть? как жить? куда бежать?…»

№35: «Сестра листала дальние сады…»

№ 94: «Бабочка летит над тихим океаном»

 

 

Прозвучавшие стихи:

=====================

№ 95:

 

- Очень нелегкая была работа с этим сборником – многие произведения приглянулись, показались достойными. И вот такая история вышла: читала, выбрала, а когда перечитала, то поняла, что выбрала не то. Но я прочитаю то, что выбрала… (А. Кондаурова)

 

*        * *

Переход к бессмертию, переход

от сомнений к вечности, от свобод

политических к неизбывной, той,

что находится за чертой,

обозначит странности – я и ты,

как вполне раздельные, сквозь чреду

смутных дней прошедшие до черты,

предоставят сведения суду.

Дознаватель примет нас в оборот,

и тебе с три короба про меня наврут,

мол, что я не лучший был и не тот,

о ком плачут в вечности и поют.

Ну и мне расскажут, что ты – не та,

что блудила много, теряя след,

выводящий к истине. Суета,

и жалеть о жизни резона нет.

Пристяжные ангелы – кто мы им? –

только души голые, дунь – и нет,

имена хорошие, остальное – дым,

к голубому берегу горький серый след.

 

*        * *

В диком саду вишнёвом, где спутник твой

вдруг растает, как тень случайного сна,

оглянешься – надёжный, ощутимый, живой,

и настигнет тебя тишина.

Неумолимо она стоит,

в дымы одетая, в скуку ночную и тьму,

вызывая смятенье и стыд,

недоступные изобретательному уму.

Королева всех лабиринтов, приёмных суда,

богиня привокзальных проулков, где нищие спят

у мусорных баков, как попала она сюда,

в твой сон, в твой сад,

в твой город, где ты ходил и хотел любить,

в смешанное общество, где ты время тратил навзрыд,

но иначе не может быть –

она тебя победит.

Она перескажет истории всех племён,

надежды преступников, которые не сбылись,

и после собственных похорон

ты будешь таким же, как все уходящие ввысь.

Уходящие в ночь, как прекрасны призрачность, тени, забывающиеся черты,

свободные от соблазнов и неудач,

над отражением времени, как атрибут высоты,

в небеса поднимается серый и едкий плач.

 

* * *

То, что всё было: удачи и неудачи,

город, снег,

ещё не значит,

что прожит век,

что время, тасуя лица,

не наоборот течёт,

что каждый из нас родится

прежде, чем он умрёт.

Послушай, глиняный человечек, сердце выцветших лет,

где у тебя помещаются имена?

Сюжет

запутан, но участь предрешена.

 

Хвалим праведников – стелется дым,

празднуем наугад

Новый год, Пурим,

Воскресенье, Сошествие в ад.

А потом глиняный человечек спросит: что ты праздновал, брат? –

глиняный человечек, крещённый огнём,

кусок обожжённой глины, вряд ли я виноват,

нагородили город, дышать невозможно в нём.

Хохотнуть, вздохнуть и пойти плясать,

кто-то пьёт коньяк, кто-то тянет мёд,

в наших краях нельзя на своем стоять,

через великую реку благоприятен брод.

 

- Я выбрала тексты, которые уже прозвучали. Наверное, этот автор действительно значимый, если выбор на него выпал дважды… (А. Сидорова)

 

 

*        * *

Хотелось казаться опасным,

Теперь это просто туфта,

Я был по-своему счастлив,

Не молодость – лепота.

Но в свете нового права

И взрывов в аэропортах

Моя легкокрылая слава

Пропадает за так.

В ходу иные герои,

У них иные личины…

Стремление ходить строем

Оказалось неизлечимым.

 

==================================

№ 33:

 

- Мне тоже трудно было выбрать одного автора. Нравятся все, если не забывать переключать регистры и ракурсы восприятия. Кто-то нравится за изобретательность, кто-то – за смелость, кто-то – еще за что-то… Но нужно было выбирать, и я выбрал стихи, в которых автор удивляет не столько формой, сколько отношением к читателю. Эти стихи запомнились и возвращали к себе, хотя другие авторы, может быть, эффектнее, свободнее, оригинальнее… (А. Кораблев). 

 

* * *

Люби меня за что-нибудь простое,

за что-нибудь пустое – просто так.

Чего-нибудь… я ничего не стою.

Но можно же любить и за пустяк?

Безделица – сама себе игрушка,

сама себе ракушка и песок.

О спой мне, море синее, на ушко,

и я отдам за это поясок,

сниму одежду, отпущу надежду,

шагну в твою осклизлую траву.

Ты, шепелявое, шипящее! Ну нешто

до звёзд твоих никак не доплыву?..

 

* * *

Бессоннице я волю не даю,

но третью ночь абзацем шестистрочным

привлечена, и кажется непрочным

огромный мир, застывший на краю.

Перечитаю, и опять, опять.

В повторе есть какая-то загадка.

Слова горчат, а забывать их сладко

и никогда на память их не взять,

а память вся – сплошное решето,

выскальзывай на волю, дорогое,

ведь на замену есть всегда другое,

и пусть оно, как правило, не то,

мне всё равно, ведь всё вокруг – не то.

Не те деревья и не те соседи,

и дождь не те натягивает сети,

а сколько слёз бессмысленных зато!

За что – за то? За что-нибудь из детства,

за первый стыд, которого не ждёшь.

Воспоминание! И никуда не деться.

Терпи, переживай и слушай дождь.

 

Вот, говорят, не время – мы проходим,

вчерашним днём проходим, навсегда,

проходим так, как будто в воду входим,

и вот уже вокруг одна вода.

Нет, не круги от камня побежали –

жизнь выронили, раз не удержали –

а зеркало блеснуло пустотой,

не дрогнуло, не отразило лица.

Как хорошо, когда никто не снится

из тех, кто пребывает за чертой.

Я думаю, всему на свете сроки

положены свои, к чему спешить, –

верни назад невинные уроки:

чей гриб и почему он одноногий,

как пуговицу лишнюю пришить

туда, куда не надо, что случится,

когда умрём, а если не умрём?

От смеха всё морщинками лучится.

 

Смерть пользуется тем же словарём.

У бедных смертных есть обычай давний –

перебирать любимое в слезах.

Клад хрусталя солёного. Куда мне

нести его невыносимый прах?

Кому нужны печальные обряды

то проводов, то встреч, кому отдать

коричневые школьные наряды,

в линеечку нечистую тетрадь?

Да никому. Оставь себе. Довольно.

Бессмертия ломается игла.

Подумаешь о ней, и сразу больно

от нежности внезапной и тепла.

 

============================================

№ 102:

 

- У меня было очень мало времени на ознакомление с этой поэтической книгой. Не могу сказать, что все, что я прочла, меня очень тронуло. Но, в принципе, это очень хорошая затея. Я решила довериться интуиции и выбрала автора, который, на мой взгляд, пишет просто, но лаконично (И. Половинкина).

 

Трезубец преодоления

 

  1. Юродив

 

Проснулся во втором часу.

Всё было навзничь белой мглою

покрыто. Не перенесу,

подумал, смерти, став золою.

Подумал: снег и есть зола

навыворот. Ведь это те, кто

смерть поняли как почерк зла

и выбросились из конспекта.

И выпали, чтоб снова жить.

(Не жить нецелесообразно,

подумал мельком). Снег лежить.

Как хорошо, мой брат, как праздно!

Я против нежити, я против

того, кто мёртв. Я Бог Юродив.

 

Из книги «ТРИНаДЦаТь ТРЕЗУБЦЕВ»

 

Бог в прологе

 

Я не могу пересчитать

ни атомы под микроскопом,

ни эту рать

москитов, налетевших скопом.

Ответ на бесконечность прост:

позывы рвоты.

Тьма звёзд. А что за тьмою звёзд?

Ещё одна. Одни темноты.

Ты спрашиваешь, что есть Бог?

Он с бесконечности (наивность!)

акробатический соскок.

Он эта живность.

– Так что же Он? – Дурак оглох?

Конечная непостижимость.

 

[Трезубец преодоления]

 

  1. Душа

 

Как за окном синеет иногда!

Ты замечал? Взял простыни из синьки –

и разложил. Снега лежат. Беда.

Все вымерли. В особенности инки.

Ты замечал? Но тянется к перу

рука. Тиха квартира, как бумага.

Шуршащая. Ты знаешь, где Перу?

Пари, пари. На то дана отвага

вдохнувшему весёлый кокаин.

Мне Анды – ад. Не догоняя птичку,

я в тихих остаюсь снегах равнин.

Не пичкай дрянью. К чёрту Мачу-Пикчу.

А в целом — хорошо. Застолье. Синь.

Душа – вот, за столом. Ты тоже вынь.

 

=====================================

№ 28:

 

- Все начинают с предисловия, как у кого сложились отношения с этим сборником. У меня сложились хорошо, причем этот лимит, который мы установили (10 авторов), для меня оказался оптимальным, потому что как раз где-то 10, максимум 15 авторов, мне показались особенно интересными.

В одном из предисловий к сборнику сказано, что можно выделить ряд весомых имен, если их узнать. Я на это не ориентировалась, но у меня почему-то включилась эта функция. В итоге из выбранной десятки выделилось три имени, которые, как мне кажется, я узнала. Мне было очень сложно выбрать из этих троих одного, и я выбрала того, кого мы здесь еще не читали. Он из наименее популярных авторов, поскольку его поэтика сложная, не классическая… (К. Першина).

 

* * *

пространство элементарных событий

система простых аксиом

равенство градусных мер

воздуха и стакана

что там за фудзияма на горизонте

никак сион

да и не всё ли едино

ежели нет стоп-крана

заволокло загустело

хоть пей

хоть ешь

хоть ножом его режь

хоть на хлеб намазывай

дым отечества

метасимвол

обратный слеш

и никак иначе

в такой евразии

жить надо долго и счастливо

счастливо это как

ну тогда долго

ввиду исчерпанности всех остальных вариантов

чего не скажешь про этот

как в каспийское

нефтедобывающее

газоснабжающее

высыхающее

впадает система водохранилищ и гидроузлов

но местами всё-таки волга

так и надобно жить

пусть это не довод

не выход

не повод

не диалектический метод

жить надо долго

искусство короче

молодцу плыть недалече

если корячится

если корячит

если не может быть речи

 

*        * *

если не это любовь а иное

скажи на кой мне такое ретро

чую затылком

ознобом

спиною

все твои перемещения

в радиусе полукилометра

 

* * *

в два часа ночи

на канале культура

обсуждают

кому сегодня нужны стихи

тому кто

вместо того чтобы

смотрит как

в два часа ночи

на канале культура

обсуждают

кому сегодня нужны стихи

 

====================================

№ 109:

 

- Конечно, хочется сказать о времени, которого нет: нужно проживать каждый голос, представленный в антологии, изнутри, и, действительно, переключать регистры. Мне кажется, на это нужно было бы месяца четыре. Но отмечу, что даже при беглом чтении иногда погружаешься – и видишь, что некоторые голоса объединяются, сливаются в один, а другие – разделяются: одни – играют в поэзию, у других проливается свет, поэзия им говорит о чем-то, ну а третьи – это рифмоплетство, эксперименты, крайне спорные… (Ю. Мавродий).  

 

* * *

Я шёл по местности безлюдной

И слышал голос в вышине.

Казалось, этот голос чудный

Так много сообщает мне.

 

Но разве передать словами

Его божественный привет,

Когда я тут, когда я с вами,

На этой ярмарке сует…

 

* * *

Когда в восторге и тоске,

Судьбой нещадно огорошен,

Как ящерицын хвост, отброшен,

Ты дико бьёшься на песке –

 

Как знать, быть может, в этот миг

Разумный житель Андромеды

Твои просматривает беды

И просветления достиг.

 

* * *

Взглянуть в оконце поутру,

Где как-то не совсем обычно

Трепещут листья на ветру –

Так внятно, стереоскопично,

 

Где с неба прыгает вода…

Взглянуть – и глупо улыбнуться,

И вдруг нечаянно проснуться

Всерьёз, как в детстве, навсегда.

 

=====================================

№ 60:

 

- Не буду повторяться, но то, что ни у кого не было времени, по-моему, надо учитывать. Такова наша жизнь, и поэзия существует в таких условиях. И то, что нам приходится выхватывать случайное, — закономерно. Я начал читать эти стихи очень поздно – вчера. (Смех.) Трех авторов прочел полностью – и думаю: это долго будет. Наверное, все начнут читать с начала (все люди серьезные) – и стал читать с 50-го. И скоро понял, что это тоже невозможно. Тогда стал читать первые две строчки, и если они меня не останавливали, читал дальше, другого. Мне понравились стихи о вахтерах – они отличаются от остальных текстов. Читаешь – информационный шум, и вдруг – человек нарисовался, который думает, чувствует… Но я решил, что если я стану читать о вахтерах, то это будет как-то несерьезно, а наше сообщество, хоть и всякое обсуждает, но вообще-то консервативное, честно говоря… Я прочитаю другие стихи, которые мне тоже нравятся: какая-то свежесть в них…  (О. Миннуллин).

 

* * *

Почти отчизна. Нимфы говорок.

Дождь моросит, шепчась в сосновых ветках.

Пляж выдирает скатерть из-под ног,

и чаек узнаешь в его салфетках.

Здесь сизый дым над крышами и шпиль,

две башенки над хрупким мезонином.

И зеркала волна не тронет – штиль.

Последний лист горит над магазином.

И если этот почерк приведёт

тебя, мой ангел, следом за собою,

то зрак, погаснув в полночи, найдёт

не шелест крыл, но губ пятно слепое.

Плыви же здесь, среди слепых аллей,

углов и лестниц, там, где свет рассеян,

сверкнув слезой – дорожкой ноябрей

и дрогнув веком – флейтою осенней.

 

Стихи на Рождество

 

4

 

Дыханье, бабочка, Психея, Рождество.

И снег летит в лицо, как облак платья,

и не осталось больше ничего –

и пустоту уже не взять в объятья.

И лишь квадрига чёрная коней

влечёт за край пространства Аполлона

и мириады бабочек-свечей

ссыпаются, не выдержав наклона.

Квадрига ли, громада парусов,

дыханье на окне – не всё ли это

равно, когда не слышно голосов

ни белого, ни остального света.

Фонарь горит. И не летит на зов

ни бабочка, ни с ангелом карета.

 

5

 

Один не спит ослепший особняк.

Но пуст приют российской Терпсихоры:

сезон закрыт, скрипичный ключ иссяк.

Забытый инструмент венчает хоры.

И только вдоль по улице сквозняк,

завязывая складки и узоры,

фонарь вращая, входит в коридоры

и там стоит, как чёрный луч в конях.

Всё, что пропало, оставляет след

и воскресает либо в форме краски

по контуру пропажи, либо свет

сгущая, образует контур маски.

Есть Ангел Пустоты. И смерти нет.

Но это всё не подлежит огласке.

 

- Я так и знала! Я выбрала этого же автора и эти же стихотворения. Мне хотелось выбрать что-то классическое на фоне очень рваных, очень экспериментальных форм… Я прочитаю другие стихотворения этого автора (М. Панчехина).  

 

2

 

В такую ночь, упавши на кровать,

ты спишь на ней, не оставляя пятен.

И бабочку ресницами поймать,

в твой сон влетевшую, тебе мешает катер,

чей борт елозит о ночной причал

и отдаётся в памяти, как эхо,

похожее на лишнюю печаль

при виде свежевыпавшего снега.

И ты встаёшь, и, распахнув окно,

глядишь на пляж и на фонарь у пирса.

Бренчит стекло. Белеет полотно.

Фонарь горит, как ангел, что явился

на крик о помощи, его повесил, но

взглянув в лицо, убавил свет и скрылся.

 

1

 

То, что отчаянье даёт любви,

назад та возвращает слабой складкой

портьеры, юбки, и лепные львы

сграбастать норовят её с оглядкой.

Ночь. Особняк. Свеча. Ни Боже мой

здесь не найдёшь ни зеркала, ни двери.

Слепой Эрот, качая головой,

запрятался в коричневой портьере.

И сильно лупит ночью в волнолом

упрямая волна, фонарь прибрежный,

качнувшись в ветре, дребезжит стеклом,

куда ни бабочка, ни профиль нежный

не залетят, но, вспомнив их, приник

к волне, как к зеркалу, светящийся двойник.

 

============================================

№ 37:

[Выбор С. Шаталова озвучили Ю. Мавродий и К. Першина]

 

- Я слышала это стихотворение вживую два раза. Сергей Анатольевич [Шаталов] им поражен был – он сообщил о нем как главную новость, открытие года… В общем-то, я с ним согласна (Ю. Мавродий).

 

* * *

Я не знаю, зачем это море

и каспийская злая волна,

для чего эта дырка в заборе,

если вечность в неё не видна.

 

Где мужчина с обветренным взглядом

не находит от жизни ключа

и красивая женщина рядом,

что ему чуть повыше плеча.

 

Как они обнялись у простенка,

подростковый отбросивши стыд,

и на шее пульсирует венка,

и серёжка горит и горчит.

 

Всё как будто банально и просто –

вот их двое при свете луны

и слова вразнобой, не по росту,

но слова им уже не нужны.

 

Он в запале ей лезет под майку,

сильно колется борода,

а она превращается в чайку,

исчезая вдали навсегда.

 

- Я, конечно, не прочитаю так артистично, как Сергей Анатольевич… Скажу только, что он выбрал три стихотворения разных авторов, но когда он узнал, что принцип выбора другой, то добавил еще два стихотворения этого автора (К. Першина).

 

* * *

Подбирал бы с утра и до ночи слова,

отдавая всё время высокому слогу.

Но опять во дворе облетает листва,

и орех раскололся, упав на дорогу.

 

На окне пыльный кактус и заспанный кот.

Запах жареной рыбы на лестничной клетке.

И сосед встрепенулся, втянувши живот,

лишь завидя длиннющие ноги соседки.

 

А другого ругает жена: идиот,

пропил деньги, откуда-то чучело птицы

приволок. А зачем? Он плечами пожмёт.

Да на всякий пожарный, а вдруг пригодится.

 

Я и сам не пойму этот антисюжет –

у ларька голубей, облепивших перила,

на пивнушке записку: ушла на обет.

Не поверишь, вот так и написано было.

 

* * *

Кто виной? А никто не виною,

что, раздевшись почти догола,

не Арагва шумит предо мною,

а шумит предо мною Ташла.

 

Не шумит, а брюзжит, как соседка,

или, может, мурлычет под нос.

И тутовник касается веткой

этих жидких и мутных волос.

 

Кто виной, что повсюду бутылки,

а письма не сыскать ни в одной.

И снежинки, а может – опилки

или пепел летит неземной.

 

Что мальчонка с лопаткою в парке

на ворону ужасно сердит

и кричит ей: ворона, не каркай! –

но она на него не глядит.

И, своё осознав превосходство,

над землёй расправляет крыла…

Лишь одно безусловное сходство:

ты, печаль моя, тоже светла.

 

=====================================

№ 62:

 

- В общем, та же история: мало времени, много текста. Но зато когда много читаешь, вот так, сплошняком, то какой-то особый эффект создается. Мне кажется, это особый вид чтения. Нырнул – и пока давление в уши не додавит, можно не выныривать… Очень понравился мне №1 – не знаю, почему я не взяла его стихи читать, это странно. Надо было читать №1, но читаю №62… (А. Федорова).

 

* * *

покуда май к июню не привёл

давай на майках вырежем цветы

над нами василиск расцвёл

на фоне васильковой пустоты

 

и притворимся будто мы цветы

зажмуренные в утренней траве

природой обречённые цвести

на горе непокрытой голове

 

лучатся в нас змеиные хвосты

мы сочетались узами корней

рты пальцы грудь и наши животы

в земле сплелись и приютились в ней

 

из нас в июне вырастет цветок

из животов и пальцев и груди

он будет извинением за то

что сына не смогу тебе родить

 

*        * *

всюду природа даже в палатах где

утки плывут вдоль кафельных берегов

все паруса белы на седой воде

капли на той воде не дают кругов

 

ветер шумит в берёзах как в волосах

свет перепутался с ветками за окном

весь Петербург в лесах и за ним леса

тянутся болью в корне волосяном

 

мне говорят домой на руках нести

солнце мое укрытое в голубом

тем кто вернулся воду нести в горсти

тем кто остался биться о воду лбом

 

что у природы выторговать взамен

право на стыд прикрытый её рукой

хлопковой кистью парусом и заметь

всем в одиночку плыть но одной рекой

 

млечны пути под пасмурным потолком

катит сестрица грохающий лоток

мамка меняет воду на молоко

чтобы у смерти был для неё глоток

 

*        * *

маменька нас атакуют боты

проповедники и глисты

люди идут с работы

сбрасывают хвосты

 

в соседней высотке с балкона

вытряхивают ковёр

я завернулся в него как в кокон

будто я бабочка а не вор

 

одно отрастил крыло вместо

второго плавник

мам я лечу

как учила ещё до детства

головою вниз

 

прими меня

будь нежная как сатин

будто не много нас

только я один

 

чем я останусь

титром из новостей

рефлексами на воде

словом о том

как я ловил бабочек в темноте

неуклюжим ртом

 

============================

№ 4:

 

[Выбор А. Савенкова озвучил А. Кораблев]

 

русалки (холодное)              

 

вот так и мы, мой ангел, так и мы:

остыли и попались на холодном

среди неподражаемой зимы,

её стихов, мелодий и полотен.

 

холодные текущие дела

горазды непрерывными вещами,

царевна ничего не умерла,

поскольку ничего не предвещало.

 

она влита в русалочий косяк –

не потому ли, что тому не важно,

что не о том, не вместе и не вся –

здесь так безотносительно и влажно.

 

вот так и мы – так глухо, так сказать,

так сухо, так, что только и видали

……………………………..

усталые русалые глаза

не постигают быстротечной дали.

 

их длительные волосы текут

в суровые коралловые гребни.

царевна, утонувшая в соку,

и соки, пересохшие в царевне, –

 

всё смоется в сугубый голубой,

вода пускает в них свои коренья,

и их большая мытая любовь

чиста, как смерть в минуту сотворенья.

 

 

октябрь (провинциальные стансы)

 

а что здесь делать? а читать псалтырь,

лелеять, умножать и паче нежить

октябрь, периферию пустоты,

где пустота становится всё реже.

 

октябрь уж не отступит – это два,

а стало быть, во-первых, не отпустит:

протяжный сон, продлённая трава

и на зиму засоленное пусто.

 

а вот кленовый заговор, а двор

обходит юго-красно-жёлтый ветер

повышенный, а из-за рыжих гор

заходит солнце, а тебе не светит.

 

но не покинь нездешние места

за то, что в них сама себе дороже

восточная святая пустота,

подмешанная в золотые дрожжи.

 

вот память-именинница, гляди,

не оставляет брошенное тело.

быть или быть, ворочаться в груди –

ну что здесь делать? что ещё здесь делать?

 

скажи мне, ну скажи мне, ну ска-а-ажи-и-и

дни-близнецы и годы-побратимы.

провинция. клиническая жизнь.

вестимо.

 

 

 

ПЕРВАЯ НАВИГАЦИЯ в океане современной словесности

НАВИГАЦИЯ

в океане современной словесности

 

Давно возникла потребность

расширить и, главное, прояснить

наши читательские горизонты.

Интернет безбрежен, как в нем не потеряться?

Нужны ориентиры – маяки, острова, течения…

Литературных карт много,

но они разные – какой доверять?

И вот мы подумали:

а не попробовать ли самим

составить картографию

современной литературы?

 

ПЕРВАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

1 ноября 2016 года

Как это было:

 

  • = каждый участник представлял творчество одного современного поэта в течение 5-6 минут, не называя фамилии;
  • = последовательность выступающих определял случай;
  • = тайными голосами были избраны авторы, которые произвели наибольшее впечатление.

 

Конечно, все это небезусловно.

Но это состоялось, и теперь у нас

есть кое-какие представления

о том, кого читали и предпочитали

в полублокадном Донецке

осенью 2016 года.

============================

 I. Вера Павлова (Ксения Першина) – 34

II-III. Александр Кабанов (Алиса Федорова) – 21

II-III. Дмитрий Воденников (Александра Кондаурова) – 21

IV. Эдуард Лимонов (Юлия Мавродий) – 17

V. Виктор Соснора (Сергей Шаталов) – 14

VI. Александр Кушнер (Олег Миннуллин) – 9

VII-VIII. Ольга Седакова (Елена Трибушная) – 5

VII-VIII. Александр Ходаковский (Александр Чушков) – 5

 

Прозвучавшие тексты:

 

Вера ПАВЛОВА (1963, Москва):

 

ПОХОРОНЫ КУКЛЫ

 

Подарки. Тосты. Родственники. Подружки.
Стая салатниц летает вокруг стола.
Бабушка, у тебя была любимая игрушка?
Бабушка, ты меня слышишь? Слышу. Была.
Кукла. Тряпичная. Я звала её Нэлли.
Глаза с ресницами. Косы. На юбке волан.
В тысяча девятьсот двадцать первом мы её съели.
У неё внутри были отруби. Целый стакан.

 

***

Что мы с Инной, Ритой и Катей
делали вчера под навесом!..
Мы играли с ними в распятье.
Я была Христосом Воскресом.
Обзывали дурой, нахалкой,
по ногам крапивой хлестали,
били и вручную, и палкой,
прыгалкой к кресту привязали.

 

***

Довольно уже тревог,
довольно уже разлук!
Сердце моё коробок,
в котором скребётся жук.
Кормила его травой,
показывала большим,
прислушивалась: живой,
вытряхивала: бежим!

 

***
Они влюблены и счастливы.

 

Он:
— Когда тебя нет,
мне кажется —
ты просто вышла
в соседнюю комнату.

 

Она:
— Когда ты выходишь
в соседнюю комнату,
мне кажется —
тебя больше нет.

 

***
Соски эрогенны, чтоб было приятней кормить,
пупок эрогенен, чтоб родину крепче любить,
ладони и пальцы, чтоб радостней было творить,
язык эрогенен, чтоб вынудить нас говорить.

 

* * *

Обнажена, и руки-ноги настежь —
ну что еще с себя я не сняла?
А это ты на мне, и свет мне застишь.
А смерть — сооруженье из стекла,
гроб на колесиках завода Гусь-Хрустальный
с маршрутом от стола и до стола
без остановок. Путь предельно дальний.
И все как на ладони, и окна
не замутит горячее дыханье,

и жизнь, как из троллейбуса, видна.

 

***

Не взбегай так стремительно на крыльцо
моего дома сожженного.
Не смотри так внимательно мне в лицо,
ты же видишь — оно обнаженное.
Не бери меня за руки — этот стишок
и так отдает Ахматовой.
А лучше иди домой, хорошо?
Вали отсюда, уматывай!

 

***

Хочешь, чтобы тебя слушали?
Чтобы к тебе прислушивались?
Ловили каждое слово?
Переглядывались — что он сказал? —
Хочешь? — Иди в машинисты,
води пригородные электрички,
говори свысока, небрежно:
Мичуринец, следующая Внуково.

 

***
Жуть. Она же суть. Она же путь.
Но года склонили-таки к прозе:
Русь, ты вся — желание лизнуть
ржавые качели на морозе.
Было кисло-сладко, а потом
больно. И в слезах дитя бежало
по сугробам с полным крови ртом.
Вырвала язык. Вложила жало.

 

***
юная спит так
будто кому-то снится
взрослая спит так
будто завтра война
старая спит так
будто достаточно притвориться
мертвой и смерть пройдет
дальней околицей сна

 

***
Спим в земле под одним одеялом,
обнимаем друг друга во сне.
Через тело твое протекала
та вода, что запрудой во мне.
И, засыпая все глубже и слаще,
вижу: вздувается мой живот.
Радуйся, рядом со мною спящий, —
я понесла от грунтовых вод
плод несветающей брачной ночи,
нерукопашной любви залог.
Признайся, кого ты больше хочешь —
елочку или белый грибок?

 

***
Нежность не жнет, не сеет,
духом святым сыта.
Что же она умеет?
Только снимать с креста.
Тут не нужна сила —
тело его легко
настолько, что грудь заныла,
будто пришло молоко.

 

======================================

 

Александр КАБАНОВ (1963, Киев):

 

* * * *

Боже, зачем мы с Тобой связались
и на Тебя напоролись?
Теперь над нами восходит физалис,
бушует в венах прополис,
теперь, похожие на вопросы,
склонились влажные цикламены,
приоткрывают стрекозы
мотоциклетные шлемы.

Господи, мы ведь — нормальные челы,
а теперь — озимые пчелы,
у наших крыльев – цвет лимончелы,
гуденье — наши глаголы.
Я знаю, Господи, прошлым летом,
Тебе моя душа не мешала:
о, эти вырванные пинцетом —
из наших задниц вострые жала.

Любовь божественна в бесполезном,
любовь — сливовая бормотуха,
давайте выпьем над этой бездной,
успеем ли опылить друг друга?
Когда услышим в немом повторе,
увидим, если увидим, вскоре,
вечнозеленое плачет море,
морское море.

 

из цикла САДЫ

 

В саду вишневом, как на дне костра,

где угольки цветут над головою,

лишь фениксы, воскресшие с утра,

еще поют и поминают Гойю.

 

Меж пальцев – пепел, так живут в раю,

как мне признался кореш по сараю:

«Вначале – Богу душу отдаю,

затем, опохмелившись, забираю…»

 

Причудлив мой садовый инвентарь,

как много в нем орудий незнакомых:

взмахнешь веслом — расплавится янтарь,

высвобождая древних насекомых.

 

…гудит и замирает время Ц,

клубится время саранчи и гнуса,

распахнута калитка, а в конце

стихотворенья — точка от укуса.

 

Подуешь на нее – апрель, апрель,

гори, не тлей, не призывай к распаду,

и точка превращается в туннель —

к другому, абрикосовому саду.

 

* * * *

Летний домик, бережно увитый
виноградным светом с головой,
это кто там, горем не убитый
и едва от радости живой?

Это я, поэт сорокалетний,
на веранду вышел покурить,
в первый день творенья и в последний
просто вышел, больше нечем крыть.

Нахожусь в конце повествованья,
на краю вселенского вранья,
«в чем секрет, в чем смысл существованья?» —
вам опасно спрашивать меня.

Все мы вышли из одной шинели
и расстались на одной шестой,
вас как будто в уши поимели,
оплодотворили глухотой.

Вот, представьте, то не ветер клонит,
не держава, не Виктор Гюго —
это ваш ребенок рядом тонет,
только вы не слышите его.

Истина расходится кругами,
и на берег, в свой родной аул,
выползает чудище с рогами —
это я. А мальчик утонул.

 

* * * *

 

Вот кузнечик выпрыгнул из скобок
в палиндром аквариумных рыбок.
Я предпочитаю метод пробок,
винных пробок и своих ошибок.

 

Сизая бетонная мешалка,
а внутри нее – оранжерея,
этот мир любить совсем не жалко —
вот Господь и любит, не жалея.

 

****
Пастырь наш, иже еси, и я — немножко еси:
вот картошечка в маслице и селедочка иваси,
монастырский, слегка обветренный, балычок,
вот и водочка в рюмочке, чтоб за здравие – чок….

Чудеса должны быть съедобны, а жизнь – пучком,
иногда – со слезой, иногда – с чесночком, лучком,
лишь в солдатском звякает котелке –
мимолетная пуля, настоянная на молоке.

Свежая человечина, рыпаться не моги,
ты отмечена в кулинарной книге Бабы-Яги,
но, и в кипящем котле, не теряй лица,
смерть – сочетание кровушки и сальца.

Нет на свете народа, у которого для еды и питья
столько имен ласкательных припасено,
вечно голодная память выныривает из забытья –
в прошлый век, в 33-й год, в поселок Емельчино:

выстуженная хата, стол, огрызок свечи,
бабушка гладит внучку: “Милая, не молчи,
закатилось красное солнышко за леса и моря,
сладкая, ты моя, вкусная, ты моя…”

Хлеб наш насущный даждь нам днесь,
Господи, постоянно хочется есть,
хорошо, что прячешься, и поэтому невредим –
ибо, если появишься – мы и Тебя съедим.

 

===================================

Дмитрий ВОДЕННИКОВ (1968, Москва):

 

ПРОЩАЯСЬ — ГРУБО, ДЛИТЕЛЬНО, С ЛЮБОВЬЮ

 

Ну что — опять? —

(в последний раз?) цветком горячим в мыле,

как лошадь загнанная, вздрагивать во сне? —

да все всё поняли уже, всё — уяснили,

а ты — всё о себе да о себе.

 

Будь — навсегда — цветком горячим в мыле,

будь — этой лошадью, запрыгнувшей в себя,

тогда своей рукой

своей ладонью сильной

мне легче будет вытянуть — тебя.

 

Да, сладко жить, да, страшно жить, да, трудно,

но ты зажмуришься:

в прощальной синеве

сирень и яблоня, обнявшиеся крупно,

как я, заступятся, за младшего — в тебе.

 

И родина придет с тобой прощаться,

цветочным запахом нахлынув на тебя.

Я столько раз не мог с земли подняться,

что, разумеется, она уже — моя.

 

Я говорю — а мне никто не верит,

так сколько — остается —

нам вдвоем

еще стоять — в моем — тупом сиротстве,

в благоуханном одиночестве — твоем?

 

Прощаясь — грубо, с нежностью, с любовью,

я не унижу, господи, Тебя

ни этим «всё», ни этим «нет — довольно».

Я — тот цветок, которому не больно.

Я — эта лошадь, господи, Твоя.

 

Я обязательно оставлю всё как было,

чтобы Тебе — в конце — на склоне дня —

Тебе — твоей рукой,

твоей ладонью — мыльной —

сподручней было бы вытягивать — меня.

 

И очень может быть —

не письменным и устным —

но может быть, ты вытянешь меня

совсем другим — не ярким и не вкусным,

и все поверят мне, и все — простят меня.

 

А может быть (при всём моём желанье),

всем корнем — зацепившийся опять —

я захлебнусь — своим прощальным ржаньем,

я тоже — не умею — умирать.

 

Но в этот краткий миг,

за этот взрыв минутный

(так одинок, что некому отдать

все прозвища, названья, клички, буквы) —

я всё скажу, что я хотел сказать.

 

Спасибо, господи, за яблоню — уверен:

из всех стихотворений и людей

(ну, за единственным, пожалуй, исключеньем) —

меня никто не прижимал сильней.

 

Зато — с другим рывком,

в блаженном издыханье,

все потеряв, что можно потерять:

пол, имя, возраст, родину, сознанье —

я все — забыл, что я хотел сказать.

И мне не нужно знать

(но за какие муки,

но за какие силы и слова!) —

откуда — этот свет, летящий прямо в руки,

весь этот свет — летящий прямо в руки,

вся эта яблоня, вся эта — синева…

 

ПЕРВЫЙ СНЕГ

 

Он делал всё — с таким видом,

будто хотел сказать:

«…вот как щас подойду,

и как дам по башке этим микрофоном, —

будет тебе и катарсис и катарсис

и всё, что захочешь…»

 

Однако на самом деле — хотел он сказать совсем про другое.

«Место поэта, — хотел он сказать, — в рабочем строю,

место поэта — в рабочем столе,

место поэта — во мне и в тебе

ЖИЗНЬ ЗАЩИЩАЕТ — твою и мою».

…И в этом смысле — я с ним — абсолютно согласен.

 

…а кто-то ведь пытался жить —

в моих стихах, в моих осинах.

А я всё спал — в руках твоих —

невыносимых.

 

Но надоело мне — как раненая птица,

спасать птенцов, камлать — как на войне —

ведь я хочу ещё —

тебе, тебе! — присниться:

в очках и без очков — в предельной наготе.

 

Ведь я и сам ещё — хочу себя увидеть

без книг и без стихов (в них — невозможно — жить!). —

Я это говорю,

не чтобы их — обидеть,

а чтобы — оскорбить.

 

Чтоб их — ликующая, смешанная — стая

обрушилась, упала (гогоча),

мне прям на голову —

так — чтоб меня не стало,

точней: не стало — прежнего — меня.

 

…Я это говорю, как водится,

раздельно,

понятно, образно, на русском языке.

Я это говорю

не для кого — отдельно,

а всем — конкретно, каждому, тебе!

 

Да, я хочу кому-нибудь присниться —

в очках и без очков, без чёлки, в пиджаке, —

как белый лист,

как чистая страница,

как первый снег — в предельной простоте.

 

Вот будет номер! — если (будто в детстве)

с открытым лбом

я вдруг пойму тогда,

что — и одетому — мне никуда не деться

от проступающего, как пятно, — стыда.

 

…Но тут же! —

негодующая стая

моих стихов,

простившая меня, —

 

ты! — защитишь меня,

со всех сторон — сжимая,

вытягивая шеи,

выгибая —

галдя, топча, калеча, гогоча…

 

А снег летел — до покрасненья

костяшек, пальцев, крыльев носа, глаз.

ЕЩЁ ВСЕГО ОДНО ПРИКОСНОВЕНЬЕ.

В ПОСЛЕДНИЙ — РАЗ.

 

Как куст — в луче прожектора, осенний,

я чувствую разлуку — впереди.

ЕЩЁ ВСЕГО ОДНО СТИХОТВОРЕНЬЕ.

НЕ УХОДИ.

 

А кажется — нельзя ещё теснее,

а кажется, ещё прочней — нельзя…

ЕЩЁ ОДНО ТАКОЕ ПОТРЯСЕНЬЕ,

И ВСЁ — И БАЦ! — И БОЛЬШЕ НЕТ МЕНЯ.

 

Но — размыкая руки, — без сомненья,

я всё перенесу, но и запомню — всё.

…ещё одно моё стихотворенье…

…ещё одно твоё прикосновенье…

…ещё одно — такое — потрясенье…

 

НУ, ВОТ И ВСЁ.

 

* * *

 

Даниле Давыдову

 

Мне стыдно оттого, что я родился

кричащий, красный, с ужасом — в крови.

Но так меня родители любили,

так вдоволь молоком меня кормили,

и так я этим молоком напился,

что нету мне ни смерти, ни любви.

 

С тех самых пор мне стало жить легко

(как только теплое я выпил молоко),

ведь ничего со мною не бывает:

другие носят длинные пальто

(мое несбывшееся, легкое мое),

совсем другие в классики играют,

совсем других лелеют и крадут

и даже в землю стылую кладут.

 

Все это так, но мне немножко жаль,

что не даны мне счастье и печаль,

но если мне удача выпадает,

и с самого утра летит крупа,

и молоко, кипя или звеня,

во мне, морозное и свежее, играет —

тогда мне нравится, что старость наступает,

хоть нет ни старости, ни страсти для меня.

 

===================================

 

Эдуард ЛИМОНОВ (1943, Москва):

 

* * *
…И металлическая тишина,
Приборов каменных молчанье…
Вселенная погружена
В глубокое воспоминанье…

Со скрежетом летят миры…
Планеты в чёрных дырах тонут,
Друг друга почему не тронут
Вечно летящие шары?

Кто этот ужас зарядил?
Стремительный и непреклонный,
Среди пылающих светил,
Кипит наш разум возмущённый…

 

* * *
Быть богатым отчаянно скучно,
А быть бедным не очень легко,
Чтоб гляделось на мир простодушно,
Чтобы виделось не далеко…

Бедный ходит, повсюду заплаты,
У подруги — дырявый платок,
Так писал о них Диккенс когда-то,
Устарел этот Диккенс, сынок…

Бедный нынче трясётся в машине
В чистых джинсах, и ходит в кино,
Покупает мяса в магазине,
И куриный кусок, и свиной…

Бедный зол. Но не очень, немного,
Раздражён. Да и то лишь едва.
Он теперь уже верует в Бога,
Революций забыл он слова…

Быть богатым, быть занятым вечно,
В отвратительных пробках спешить.
Бедным быть — значит быть безупречным,
Без напряга, спокойненько жить…

 

* * *
How do you do?
Are you прекрасно doing?
Над облаками, в солнечном дыму…
Уносит Вас четверокрылый «Боинг»,
Как серафим, с улыбкой до Крыму.

Вы как живёте? Есть ещё надежда?
Есть парень ли, мужик в расцвете сил?
Кто может Вас отвлечь от жизни прежней,
От созерцанья глубины могил…

Любимая, меня Вы не любили,
Вы увлекались глупыми Пьеро,
Когда в одно со мною время жили…
И я сидел напротив Вас с пером…

 

* * *
— Дух добрых книг… А где же книги злые?
— О, этих книг Вам лучше не читать…
У них сквозь пол приходят домовые,
И бесы со страниц у них летать

Начнут над Вашей, мальчик, головою…
— Но ангелы, но ангелы-то где?
И что же я, от демонов завою?
И что же там, Офелия в воде?

— Злых книг, чьи злонамеренные чары,
Вам лучше, милый мальчик, не читать,
Там демоны, бегут как янычары
С клинками, Ваши руки отрубать…

Там червь ползёт, заглатывая жадно
Пейзаж, ландшафт, озёра, замки, лес…
Там так темно и так там безотрадно,
И как в Аду, кометы там надрез…

— Со временем летать не перестали?
— Там бухает, взрывается, свистит,
Вот если Вы в Донбассе побывали,
Когда над ним там «Точка-У» летит…

 

* * *
Сонные бабушки,
Вставшие в ночи,
В глубине избушки
Лепят куличи…

Сонные трамваи
Проплывают вдоль,
Тише не бывает,
Град «Зубная БОЛЬ».

Тихо две старушки
Ждут, стоят, трамвай.
Ушки на макушке,
Назначенье «РАЙ»…

 

* * *
Моё прошлое густо заселено,
В нём горит ослепительный свет,
Невозвратная улица Ленина
И исчезнувший горсовет…

Там каштаны стояли с грушами,
Вишня праведная цвела…
Тонны груш украинцы скушали,
Вишни срезали догола…

Миномёты и артиллерия —
Вот чудачества этих мест.
А крутая улочка Берия,
Как известно, ведёт на крест…

 

* * *
Человек, как поломанная игрушка,
Ноги срезанные висят,
Вот что делает даже не пушка,
А один минометный снаряд…

Человек, как упавшая с крыши кошка,
Череп треснул, кишки висят,
Вот что делает лишь немножко
Чуть задевший его «Град».

Человек, как раздавленная собака,
Тесто тонкое, как бельё,
Вот что делает танка трака,
Лишь одна, коль попал под неё.

Человеку с железом трудно,
Он — весь мягкий, оно — твердо
Вот и в госпитале многолюдно
Переломано от и до…

 

К ВЗЯТИЮ КРЫМА

Поместья русского царя
В Крыму разбросаны не зря,
Мы им столетьями владели
И делали там, что хотели…

Там, где вцеплялись фрейлин платья
В шипы шиповников и роз,
Где все любовные объятья
Кончались серией заноз,

Над розовым туманом моря
Лежат любовников тела,
Белогвардейцев на просторе
Недолго тлели факела…

Из Феодосии фрегаты
Их уносили за Стамбул,
Казаки были бородаты…
А кто-то просто утонул…

О, Крым, ликующий теперь!
Цари и тени их вернулись,
Расцеловались, пошатнулись,
Забыли горечи потерь…

Опять здесь русский стяг летит
По ветру бреющему косо,
Опять прекрасные матросы,
Опять Россия здесь стоит!

 

* * *
Земля, заснеженная слабо,
К несчастию мышей и птиц,
Зиме не рада также баба
С большим количеством ресниц…

О, женщин офисные вздохи,
Без наслаждения, горбясь,
Сидят и морщатся тетёхи,
А им бы в половую связь!

С горячим парнем окунуться,
А им бы блеять и дрожать,
А тут зима ветрами дуться
Всегда приходит продолжать…

Свое мучительное тело
С большим количеством ресниц
Бедняжка поутру надела
И видит ряд унылых лиц…

А ей бы париться как в бане,
И воздух шумно выдыхать,
И что прописано в Коране
И в Библии, то нарушать…

Сквозь жаркий шёпот неприличий
Скакать, отставив зад и грудь,
Язык осваивая птичий
Или похуже что-нибудь…

 

=================================

 

Виктор СОСНОРА (1936, Санкт-Петербург):

 

ВЕЧЕР НА ХУТОРЕ

 

Три розы в бокале,

три винных в водице,

машинка… на то-натюрморт!

 

Вот аист пинцетом

хватает лягуху

на блюдечке на крыльце.

 

Он клавишу клюнул

как Муза — мизинцем!

Вопрос: неужели нельзя?

 

— Клюй, как же! — Но аист

взмахнул над холмами,

и красная флейта в устах,

 

и красные ноги

зачем золотятся

у аиста, как у пловца?..

 

Луна  вся в цитатах,

в кружочках — мишенью!

Ну —  целься! целуйся! — пейзаж…

 

Вдруг  вздрогну!.. где аист?..

Машинка-молчанка.

Нет  выстрела… Не поцелуй.

 

ОЗЕРО — ЗЕРКАЛО ЗВЕРЯ

 

В ЗЕРКАЛЕ ЗВЕРЯ
цельсий Нарцисса
замерз.
Куколка слез
каждая вымыта именем Дня
в ОЗЕРЕ ЗВЕРЯ.
Зверь златоглаз.

В ЗЕРКАЛЕ ЗВЕРЯ
что осталось
от лица? —
лишь глаз,
лишь голос.
Глаз выклюет выклюет век.
Голос выкует ворон-враг:
вывесил ворон медалей
медь, —
не до мелодий!
А за спиной ночует олень,
искры из рог —
огнь и огнь
В ОЗЕРЕ ЗВЕРЯ.

Что им, народам, что Космос — кровь?
Что и Нарциссу, народ, — наш нрав?
Плавать в озерах, как в зеркалах,
в метаморфозах бессмертья.

 

Из ВОЗВРАЩЕНИЕ К МОРЮ

 

…бьют голубую чайку в лоб и влет

два ворона, тяжелые, как ужас.

Убили  и упала, как в вине

лежит  в волне и смеркнул синий уж глаз…

И  вот идут, как нотные, ко мне

два ворона, тяжелые, как ужас.

Они  идут по берегу волны,

как с копьями, как пьяные, как в шрамах,

как орды, воды пьющие волы,

как воры книг иэданья Рима — в шлемах.

Они  идут в виду, как бы века

со временем, со жизнью, со любовью…

Два ворона летят, как два венка,

железные, терновые — на лоб мне!

Кто в свод свистит у солнца на краю?

Прочь  розу!-ты,  пузырь у зорь нездешних!..

Где ярость я, юродствуя, кую,-

идут и тут, два с дулами, неспешных.

Два ворона, как ветры, вьют круги

над взморьем,

и так смотрят с моря уж в глаз,

что хочется взять выстрел за курки

и не стрелять, чтобы не смыть с них ужас.

Два ворона в дороге, как ружья

от горя отголосок, как два брата…

Они уйдут, как рыбы, вдаль, кружа,

тревожные…

А  мне уж нет возврата.

 

========================================

 

Александр КУШНЕР (1936, Санкт-Петербург):

 

Читал о Вселенной с волненьем таким,
С каким я давно ни о чем не читаю.
Явись шестикрылый сейчас серафим,
Сказал бы ему: я горю, я сгораю,
Я в пламя завернут, я кутаюсь в дым.

Мне вихревращенье ночного огня,
Мне вспышка звезды интересна сверхновой!
Какое бессмертье? Отстань от меня!
Здесь, видишь, с загадки спускают покровы,
Быть может, с прообраза первого дня.

И как бы мы ни были жалки и злы,
Обидчивы, глупы, смешны, трусоваты,
Развязывать весело эти узлы,
Разгадывать радостно эти шарады,
Сдирать с них завесы, снимать с них чехлы.

А то, что созвездиям нету числа,
Что мы во Вселенной затеряны хуже
И непоправимей, чем в стоге — игла,
Мне нравится это и голову кружит,
Как вечная жизнь бы вскружить не могла!

2016

***

Отца и мать, и всех друзей отца
И матери, и всех родных и милых,
И всех друзей, — и не было конца
Их перечню, — за темною могилой
Кивающих и подающих мне
За далью нечитаемые знаки,
Я называл по имени во сне
И наяву, проснувшись в полумраке.

Горел ночник, стояла тишина,
Моих гостей часы не торопили,
И смерть была впервые не страшна,
Они там все, они ее обжили,
Они ее заполнили собой,
Дома, квартиры, залы, анфилады,
И я там тоже буду не чужой,
Меня там любят, мне там будут рады.

2010

В ПОЕЗДЕ

К вокзалу Царского Села
Не электричка подошла,
А поезд сумрачный из Гдова.
Уж очень плохо освещён.
Но проводник впустил в вагон
Нас, не сказав худого слова.

Сидячий поезд. Затхлый дух.
Мы миновали трёх старух,
Двух алкашей и мать с ребёнком.
Спал, ноги вытянув, солдат.
Я оступился: Виноват!
И как на льду качнулся тонком.

Садитесь, — нам сказал старик
В ушанке. Сели. Я приник
К окну. Проехали Шушары.
Сбежала по стеклу слеза.
Езды всего-то полчаса.
Уснул бы — снились бы кошмары.

Одно спасенье — ты со мной.
И, примирясь с вагонной тьмой,
Я примирюсь и с вечной тьмою.
Давно таких печальных снов
Не видел. Где он, этот Гдов?
Приедем — атлас я открою.

2008

=================================

 

Ольга СЕДАКОВА (1949, Москва):

 

ПОСВЯЩЕНИЕ

Плакал Адам, но его не простили.

И не позволили вернуться

туда, где мы только и живы:

 

— Хочешь своего, свое и получишь.

И что тебе делать такому

там. где сердце хочет, как Бог великий:

там, где сердце — сиянье и даренье.

 

Холод мира

кто-нибудь согреет.

Мертвое сердце

кто-нибудь поднимет.

Этих чудищ

кто-нибудь возьмет за руку,

как ошалевшего ребенка:

— Пойдем, я покажу тебе такое,

чего ты никогда не видел!

 

l990-I992

***

 

Были бы мастера на свете,

выстроили бы часовню

над нашим целебным колодцем

вместо той, какую здесь взорвали …

 

Было бы у меня усердье,

шила бы я тебе покровы:

или Николая Чудотворца

или кого захочешь…

 

Подсказал бы мне ангел слово,

милое, как вечерние звезды,

дорогое для ума и слуха,

все бы его повторяли

и знали бы твою надежду… —

 

Ничего не надобно умершим,

ни дома, ни платья, ни слуха.

Ничего им от нас не надо.

Ничего, кроме всего на свете.

 

Из ГОРНАЯ ОДА

V
Не родственный ни близости, ни дали,
их колокол, раскачиваясь в нише,
есть миг, когда они существовали, —
и в этот миг они спускались ниже.
То Руфью отзываясь, то Рахилью,
глядела жизнь, как рядом пировали,
не зная, для чего ее растили
и где конец ее чужой печали.
Другим хотелось много, ей — едва ли:
лечь и лежать, и чтоб ее назвали.

VIII
И снился ей какой-то сон случайный,
почти печальный сон исчезновенья,
неведомо печальный. Но печали
он сразу же задумал удвоенье:
как будто дети, умершие рано,
как над ручьем, играющим в апреле,
стояли над своей могилой странной
и ни жалеть, ни плакать не умели.
И отраженных обликов мученье
им было неизвестно, как ученье.

IX
И так они стояли и молчали.
И только брали из случайной смерти
все то, что им напрасно обещали,
чего никто не пробовал на свете —
но каждый ждал, И вынянчил, как чадо.
и, плача, передал его загробью:
— Я только тень, но большего не надо.
Подобие, влюбленное в подобье.
И эту тень, как чашку с белым светом,
возьми себе, и позабудь об этом.

***
Человек он злой и недобрый,
скверный человек и несчастный.
И кажется, мне его жалко,
а сама я еще недобрее.

И когда мы с ним говорили,
давно и не помню сколько,
ночь была и дождь не кончался,
будто бы что задумал,
будто кто-то спускался
и шел в слезах и сам как слезы:

***
не о себе, не о небе,
не о лестнице длинной.
не о том. что было,
не о том, что будет, —

ничего не будет.
Ничего не бывает.

Медленно будем идти и внимательно слушать.
Палка в землю стучит,
как в темные окна
дома, где рано ложатся:
эй, кто там живой, отоприте!
и, вздыхая, земля отвечает:
кто там,
кто там…

.
ГРЕХ

 

Можно обмануть высокое небо —

высокое небо всего не увидит.

Можно обмануть глубокую землю —

глубокая земля спит и не слышит.

Ясновидцев, гадателей и гадалок —

а себя самого не обманешь.

 

Ох, не любят грешного человека

зеркала и стекла и вода лесная:

там чужая кровь то бежит, как ветер,

то свернется, как змея больная:

 

— Завтра мы встанем пораньше

и пойдем к знаменитой гадалке,

дадим ей за работу денег,

чтобы она сказала,

что ничего не видит.

 

УЖИН

 

Никогда, о Господи мой Боже,
этот ветер, знающий, как мы,
эту вечно чующую кожу
я не выну из глубокой тьмы.

За столом сидели и молчали.
Время шло, куда глаза глядят.
Ведра деревянные стучали.
Далеко, в колодцах, плавал сад.

Кто-то начал говорить и кончил.
Остальные бросились к нему,
умоляя, чтобы он отсрочил
то, что с самого начала ночи
шло к нему по ближнему холму.

Но уже вошло и встало время.
Сердце билось, кажется, везде –
как ведро, упущенное всеми,
на огромной траурной воде…

 

1978

==================================

 

Александр ХОДАКОВСКИЙ (1972, Донецк):

 

Мы за столом сидим пристойно,
Вино разлито по бокалам
И льется разговор застольный,
Как будто сшит он по лекалам.

Изобразив наклон предельный,
Рука метнулась за грибочком,
И показался крест нательный
На длинной золотой цепочке.

И было очень много верных
Из общей массы приглашенных,
И было очень мало веры
Средь этих вечно оглашенных.

И согревая телом крестик,
Мы очень дружно выпивали,
В который раз собравшись вместе…
Мы о Христе не вспоминали.

Надев на шею по распятью,
Мы чин застолья не нарушим,
Салфеткой прикрывая платье,
Для пятен обнажая душу.

Кораблевник, 1992-2019 Creative Commons License
Для связи: ak@korablevnik.org.ru