2013-2014

ПОЭТ И БАРРИКАДА. Евгения Бильченко: стихи и позиция (22.V.2014)

ПОЭТ И БАРРИКАДА

Стенодрама

Место действия – Донецкий национальный университет, филфак

Время действия – 22 мая 2014 года

 

В главной роли Евгения Бильченко, поэт из Киева

 

Акт I.

 

А.К. Отношения между Киевом и Донецком давно уже как натянутая струна, а сейчас эта струна еще и раскалена. Это небезопасный маршрут, и в физическом смысле, и в метафизическом. Но это маршрут поэта…

Евгения Бильченко. Здравствуйте. Кто меня знает – здравствуйте два раза. Кто не знает – познакомимся. Я вам буду читать стихи – тексты в ритме.

Я попытаюсь сегодня прочитать вам программу, которая звучала вчера в киевском Театре оперетты. Она называется: «Кто я?» и звучит как своеобразная философская, гражданская, духовная визитка.

Я очень боялась сюда ехать.  Потому что те, кто слышал мои стихи, и те, кто знает, о чем я пишу в блоге, тот понимает, о чем я говорю. Тем не менее, я поехала. В поезде я рефлектировала над тем, что мне читать, с чего мне начать. Я себя чувствовала, как ребенок, который идет к учителю (хотя сама я доктор наук). И несмотря на свой хипстерский вид (но это принципиальная позиция)… Но дело не в этом.

Я решила, что худшая вещь на свете, которая нас разъединяет, которая вносит нотку лицемерия, это так называемое чувство такта, поэтому о себе лучше говорить правду.

Я придумала, кем я являюсь.  Это было очень сложно, потому что я это чувствовала, но не могла озвучить. Наконец-то я нашла для себя имя: «Я участник Майдана первого поколения». Чтобы ясно было, что это такое: первое поколение – это люди, которые стояли под снайперскими пулями, которые теперь попадают в вас.

Я сегодня буду читать то, что лежит у меня на душе. То, чем я вчера горела. Начну со стихотворения, которое я написала, еще ни о чем не зная, здесь, в Донецке, на фестивале «Cambala», где я получила гран-при. Называется он «Баллада о мирном человеке»:

От Грозного – до Памира

Ущелья ревут: «Огня!» –

И все автоматы мира

Нацелены на меня.

Дела мои, видно, плохи:

Предатель-костер потух.

А я – не герой эпохи:

Я – бедный больной пастух.

Я вырос в краю неближнем,

Где в замке с химерой льва,

Проламывая булыжник,

Крестами растет трава.

Где в каждом нищем поэте

Жив Бог, – как в соломе рожь…

Не знал я ни тех, ни этих,

И ни пере-этих рож,

Которые, жалко хныча,

Гадали на короля;

Которые меня нынче

Намерены расстрелять.

Уйти бы по следу Солнца

Спирально крутой тропой,

Но стыдно: у меня – овцы,

Им надо на водопой.

Вонзились стальные флаги

В медовую плоть страны.

Хиппующие бродяги

На лавочках ждут весны.

Как рыбы, молчат гитары:

Они понимают все…

Волчата пасут отару –

Овчарка волчат пасет.

На кладбище Дон Кихота –

Скелеты из жерновов…

Мне мерзок азарт охоты

На честных каменных львов!

И вот, я стою спокойный

В рубахе из гильз и дыр,

И тупо кладу на войны,

И, может, спасаю мир.

……………………………………………………………………………

Акт 2. ВОПРОСЫ

Следующий акт – вопросы, переводящие монолог в диалог. Это не так просто, как кажется, – надо не выпасть из общего действа, чувствовать внутреннюю драматургию развертывающейся импровизации.  Хорошие вопросы – точны, остры, глубоки, целят в суть, достигая ее с той стороны, с какой она приоткрылась, но остается непроясненной…

- Женя, вы воспринимаете свое выступление здесь как миссионерство? (К. Першина)

- Ну, я в принципе, любое свое выступление так воспринимаю. Только раньше миссионерство было более детское. Когда я была молодая, миссионерство состояло в том, чтобы прийти к пьяным хипстерам и вытащить от них своего любимого, и внушить ему, что лучше быть трезвым, чем пьяным. Я приходила и читала стихи. Сейчас просто изменилась ситуация, она стало социально шире, но суть не меняется.

- А почему у вас сначала шахтер застрелил гуцула?.. (Надежда).

(Смех, аплодисменты.)

- Потому что там перекрестная рифма: АБАБ… Там политического подтекста нет.

- Как человек из первого поколения Майдана, скажите: за что стоял Майдан? (Ю. Скрипник).

- Я могу сказать, но это прозвучит как глупость. Знаете, у меня любимый философ – Лао-цзы, автор текста «Дао Дэ Цзин».  Там есть такая фраза: «Когда говоришь о Дао, первая реакция собеседника – ему хочется смеяться».  А так как Майдан для меня – это форма Дао, то и реакция собеседника обычно такая же.

За что стоят люди на площади? За  материальное благополучие. Я бы никогда в жизни за деньги не вышла стоять, это совершенно мещанская мечта – стоять за то, чтобы быть богатым.

За что еще может человек стоять? За хорошего правителя. Ну, это крайне наивно: только раб может стоять за царя. Человек всегда ищет кого-то, кто за него решил бы его проблемы, на кого он мог бы опереться и снять с себя ответственность за свой дар Божий быть собой. Я бы за политика – любого – не стояла.

Мы стояли за то, что не имеет материальных аналогов и что в принципе никогда не воплощается в жизнь, – за свободу.  Это ценность, которую очень легко опровергнуть, но ее пульсирование в венах ты ощущаешь как родину. Любой прагматик скажет: где человек может быть свободен? Он же постоянно ограничивается – статусами, ролями, мамами, папами, институтами, кладбищем, наконец… Какая свобода?  Пожалуйста, идите в самадхи, идите в йогу. Но для меня это была форма йоги. Это была борьба за утопическую ценность.

У меня есть еще один любимый философ – ранний апологет Тертуллиан. У него есть такая фраза: «Credo quia absurdum» — «Верую, потому что абсурдно».  Надо читать его в первоисточнике, там написано: Иисус умер на кресте; но как может Бог умереть? Как может мудрость поддаться силе? Абсурд! Поэтому: верую, ибо абсурдно.

Для меня самое ценное – это обаяние беззащитной истины.

- Как вы определите украинскую «революцию»: она буржуазная, социалистическая?.. какая? (К. Першина)

- Начнем с того, что это не революция…

- Можно уточнение? Вы сказали, за что вы стояли.  В общем, это понятно из ваших стихов: в конечном счете, за все хорошее. Мы поняли, за что стояли вы и ваша компания. За что стоял Майдан? (В. Першин).

- Я не буду так отвечать. Я даже не буду реагировать на повышенный тон. Я буду отвечать по порядку. Я не участвую в личных спорах, я участвую в философских дискуссиях, которые у меня получаются хорошо. Сейчас я отвечаю на вопрос девушки.

В своем вопросе девушка использовала терминологию учения о формациях Карла Маркса. Потому что понятия «буржуазный» и «социалистический» — из так называемого учения о базисе и надстройке. Пожалуйста, второй том «Капитала», вперед с песней! В этом контексте революции не было. По Марксу, революция должна изменить базис и надстройку.  У нас не произошло изменения базиса. У власти оказались те же люди, которые и были у власти. И оппозиция – это тоже те же, что были у власти. Оппозиция – это альтернативная ипостась власти. У нас не произошло революции в марксовом смысле.

Если же говорить в культурологическом смысле, я считаю, революция произошла. По моему взгляду, мы имеем очень болезненный, распространяющийся от центра, как это ни, возможно, прозвучит по-снобистски, но это не связано с тем, что Киев лучше, это связано с тем, что пассионарные толчки распространяются от центра, процесс формирования гражданского общества, т.е. процесс формирования такого общества, где каждый человек будет иметь право быть собой, быть инаковым. И мои друзья, и не только мои друзья, а 85-95% киевской, днепропетровской, ивано-франковской, крымской интеллигенции, и не только интеллигенции, но и людей, которые более или менее мыслят, стояли за свободу – не в плане «быть собой» (за свою свободу любой дурак может стоять), а за свободу другого.  Чтобы вы имели право сейчас меня убивать.

Я открываю паблик для всех империалистов, я не стираю со своей стенки ни один мат. Я клянусь Богом, что ни на один мат я не ответила матом. Единственный раз, когда я позволила грубость, это когда на моей стене появились призывы к уничтожению евреев. Я – украинка, наполовину русская. Я написала, что я еврейка. И я буду любой нацией, к уничтожению которой призывают. Поэтому я не оправдываю никакие силы, которые связывают с исключительной свободой для себя. Ни сепаратистские, ни праворадикальные. И эта позиция жесткая.

- Что вам нравится и что не нравится в Донецке? (М. Панчехина)

- Мне нравится в Донецке, во-первых, Наталья Хаткина – я до сих пор ее творчество очень люблю и почитаю. Во-вторых, мне в Донецке нравится памятник Соловьяненко. В-третьих, мне в Донецке нравится возможность спорить – пока еще… В-четвертых, мне в Донецке нравилось (не знаю, как сейчас), что на улицах чисто…

- А что не нравится? (М.П.)

- Если честно… Но это не вопрос только Донецка. Эта же черта мне не нравится в моем собственном муже, которого я ужасно люблю, у нас с ним никаких проблем нет, у нас геопоэтическая семья: мой муж не просто русский, а поддерживает режим Путина. Мы отлично ладим, мне нравится то напряжение, которое между нами, оно создает ауру в семье, как будто у нас все время медовый месяц – смесь ссор и каких-то безумных страстей.  Но мне не нравится в нем то, что мне не нравится и здесь, и что мне не будет нравиться везде.

Я из репрессированной семьи. Моих родственников, всех мужчин по обеим сторонам, в 37-м году расстреляли. Мне не нравится советский стиль.  В любом его проявлении – в архетипическом, символическом, кодовом, бытовом. Я его не принимаю – видимо, это память генетическая у меня сказывается и, к  сожалению, над которой я не властна.  Я могу это проанализировать, но я не могу от этого избавиться. Я могу это принять, но я не хочу так жить. Я сделала свой выбор. Кто-то сделал бы свой, и тогда было бы все нормально, но, к сожалению, этого не происходит. Не мы ж решаем. Решает кто-то другой.

- Хочу спросить у вас как у поэта.  Расскажите, пожалуйста, о вашем внутреннем ощущении от русского языка. Большинство ваших стихотворений на русском языке, но вы пишете и на украинском. Как они у вас внутри распределяются?  И, может быть, у вас есть свое мнение о том, почему Николай Васильевич Гоголь писал на русском? (Ю. Мавродий).

- Лет до 10 я плохо говорила по-русски. Я выросла в Ивано-Франковске, мне легче было общаться на украинском языке, причем я говорила на диалекте. Это было очень мило… И я писала первые свои стихи на украинском, до 16 лет. Я их потом выбросила. После 16 я сознательно перевелась на русский язык. Объясню, почему.

Причина исключительно эстетическая. Для меня язык никогда не был политической проблемой. Я владею русским, украинским, английским и еще санскритом. Любимейшее мое занятие – копить знания языков. А почему я перешла на русский: потому что я больше гражданский лирик, чем интимный.  Я еще в детстве ощущала, что украинский язык идеален для лирики, а русский язык – для более жестких, социальных текстов. Я направляла себя на более четкие тексты, которые бы артикулировали позицию.

Что касается Гоголя. Я думаю, что Гоголь был тот счастливый случай человека транскультурной идентичности. Это не «безродный космополит», не «либеральная сволочь», это человек, который имеет четкие позиции, но способен воспринимать и другие. Он как бы рисует себя в качестве живописца: палитра у него своя, а краски он берет из разных культур.

Вот и мне, например, тесно исключительно в области национальной культуры. Я думаю, для XXI века ни проблема языка, ни проблема этническая не будут проблемами. Это все проблемы, которым уже 150 лет, а мы их до сих пор эксплуатируем…

- У вас в стихотворениях голос лирического героя – голос мужчины. Это связано с вашим самоощущением? (М. Сурженко)

- Это связано… я не знаю… Стихи я слышу. Один мой друг, московский писатель, объяснил так: ты пишешь от мужского имени, потому что это атман – «друг». Друг не имеет пола.

- «Поэт и гражданин» — для вас существует такая проблема? (О. Миннуллин)

- Нет. Гражданин – это часть человека. А у меня нет проблемы поэта и человека. Я пишу о том, что я прожила, я пишу из живого опыта. Но в дальнейшем происходит такая трагедия (или трагикомедия): я начинаю жить в соответствии с тем, что я пишу.

- Может, из-за моего повышенного тона вы так и не ответили на вопрос, за что стоял Майдан. Я спрошу спокойнее: вы думаете, что после опыта 1917 года, опыта 1987-93 годов можно стоять за свободу? (В. Першин)

- Я думаю, что можно. Майдан – это слоеный пирог. Очень дифференцирован. В нем были представлены совершенно разные модели мышления. Была либеральная модель – была интеллигенция, которая романтически верила в свободу и стояла за свободу. Была фундаментальная этническая модель – это были сельские люди, не только из Западной Украины. Третья категория – это власть имущие, которые рвались к власти. Четвертая категория – это праворадикальные силы, они к власти никогда окончательно не придут, но надо же подебоширить, покуражиться… Вот такой был Майдан. Вопрос: за что стоял? Вопрос: стоит ли это делать?

Знаете, я у Гегеля прочитала про метаморфозы гуманизма еще в 17 лет. Там говорится о том, что любое либеральное, романтическое, возвышенное движение (например, христианство) в конце концов превращается в свою противоположность. И я это знала, когда приходила на Майдан. Но один человек это смотрит по интернету и думает: ну зачем мне выходить, если уже был Гегель, если уже известно, что будет потом, а другой человек знает, что если он не выйдет, то превратится в интернетного человека, который сидит и чего-то там размышляет.

Я шёл по тропе в седую слепую рань.

Горели костры. Метался священник в каске.

Под красным крестом сидел журналист в повязке.

Студентка вопила в рупор: «Народ мой, встань!»

Повстанцы под песни Цоя счищали снег,

Разбив во дворце тиранов общину хиппи.

Никто не дрожал. Никто не стонал о гриппе.

Мне чай подарил простуженный человек.

Тем временем город спал, выходил в астрал

Компьютерных игр, за мылом ходил в аптеку,

Где очередь для избитого человека,

Просящего йод, ни разу не уступал.

Политики мирно прятались по кустам,

Латая из шкуры волка блатную суку.

Старушка в метро хватала меня за руку

И, плача, шептала: «Деточка, как вы там?!»

А мы – хорошо.

Ведь с нами – Спартак, Христос,

Гуцульский Шевченко, Пушкин и Брахма-сутры.

Над городом задыхалось от газа утро,

Спасая тем самым будущий запах роз

Для ваших детей…  А, может быть, всё – мираж?

В стране ноутбуков, грантов и пивоварен

Никто никогда не будет нам благодарен.

Но нам и не надо – это ведь наша блажь.

А где-то вдали Граалем звенит хрусталь.

Болея Вольтером и цирковой гимнасткой,

Стоят и стоят мальчишечки на Сенатской…

Вам грустно? Смешно? Вы мудрые? –

Мне вас жаль.

(Аплодисменты.)

- Мой вопрос в связи с вашей острой реакцией на любую боль, кровопролитие, насилие. У вас есть строчка: «…диктатуры и менструальных её знамён…» Все-таки за этот флаг, как бы вы к нему ни относились, в свое время проливали кровь… (К. Першина).

- Я поняла ваш вопрос. Дело в том, что это не советский флаг. Я не имела в виду флаг, который пылал над рейхстагом. Это кровь. Кровь на любом флаге – сине-желтом, черно-красном, триколоре, советском…

- Я поясню, отчего вопрос возникает. Вы понимаете, что в создавшейся ситуации, когда вы выкладываете в сети это стихотворение… (К.П.)

- Моя прабабушка – герой Великой Отечественной войны, носитель четырех орденов, партизан. Она никогда не носила ордена, но не потому, что не любила Советский Союз, – она не любила хвастаться… Понимаете, одно дело – смерть, любовь, вечность, родина – священные понятия, и другое дело – атрибутика и государственность. Почему в нашем сознании так нужно вцепиться в какую-то бляшечку социального происхождения, чтобы чувствовать себя личностью?..

- Но и гражданское общество, которое сейчас создается на наших глазах, тоже цепляется за атрибутику… (К.П.)  

- Гражданское общество цепляется за атрибутику, согласна… Но я вам отвечу так.  Мне один мой русский знакомый (он империалист, но мы друзья, и я спокойно могу с ним общаться) сказал: «Как вы можете носить сине-желтый флаг на голове?» Так вот, пока сине-желтый флаг будет банданой на голове девочки, я буду его ценить. Как только этот флаг будет в мраморном зале, куда придут новые олигархи и будут прикрывать им воровство и ложь, я такое ценить не буду.

- А сейчас по-другому происходит? (А. Кондаурова).

- У нас пока да.

- Я хочу более общий вопрос задать. Если человек интеллигентный и образованный, он, наверное, должен думать не только о каких-то наивных идеалах, но и о последствиях. У вас нет ощущения, что вы связались с очень странным предприятием, которое, так или иначе, развязало гражданскую войну? И общество гражданское будет строиться уже не на наших глазах, а на наших костях? (В. Першин).

- Вам однозначно ответить или с объяснениями? Однозначно – нет.

- С объяснением (В.П.).

- Я готова вести вселенскую войну за всех убитых. Но я не готова нести ответственность за чужую страну, которая по византийскому методу провоцирует нас…

- Какая «чужая страна»? (В.П.).

- Братское государство. К которому не относится либеральная интеллигенция, которая сейчас сидит в автозаках… (Обращаясь ко всем) Еще, ребятки, я хотела бы вам сказать одну вещь… Вот, например, я. Я вышла на Майдан. За что?  За свободу. Смешно, глупо, свободы нет… Я вышла для того, чтобы вы, сидя передо мной, вразвалку…

- Может, встать? (кто-то)

- Нет, вставать не надо. Я вышла для того, чтобы вы позволили мне оправдываться за то, что я стояла за идеальное общество, где свободно могли бы говорить мы с вами, я на свой лад, а вы на свой.

- Мы могли бы с вами об этом прекрасно поговорить и на кухне, понимаете? (К.П.)

 

 

Акт 3. ОБСУЖДЕНИЕ

Теперь, согласно ритуалу, заведенному в этом театре, сцена и зал меняются значениями. Возможность высказаться получает каждый из присутствующих. Условия два: правда и любовь. Тот, кто затрудняется сказать автору правду или испытывает к нему недостаточно любви, предпочитает воздержаться от высказывания. Обсуждаемый в это время должен терпеливо молчать и внимательно слушать, как отозвалось его слово.

Юлия Мавродий. Идя сюда, я ожидала увидеть такого, простите, фрика…

(Поэт пытается возразить, но ведущий не позволяет.)

Впечатление, конечно, совершенно другое…  Мне давно хотелось, с зимы начиная, понять, почему так много умных, толковых, талантливых людей поддерживали то, что происходило на Майдане. Мне казалось, что не может так быть, чтобы человек, который понимает жизнь, многие вещи, ошибаться в чем-то очевидном. Или не ошибаться – заблуждаться. Должен же он увидеть правду, если он видит правду сердцем, если чувствует вибрации истины, поэзии, всего остального…  Для меня вы поэт. Очень рада была вас видеть, слышать… Я думаю, вы здесь ни в коем случае не должны оправдываться за весь Майдан и за то, что там происходило, и за тех, кто дергал кукловодные ниточки…

(Поэт пытается что-то сказать, но ведущий сдерживает.)

Единственное, в чем я могу согласиться, что свобода проснулась. Есть большая разница между нацией и народом, и здесь народ тоже проснулся, и свобода тоже есть, мы это видим…

Мария Панчехина. Я не хочу рассуждать о свободе и о Майдане, хотела бы поговорить о стихах.  Я сюда шла в большом напряжении, потому что внимательно читаю то, что вы пишете у себя на Стене («Вконтакте»). Шла не с войной, шла с желанием просто вас услышать и попытаться понять.  Мне кажется, самое главное, что я сегодня здесь поняла, это то, что у вас очень хорошие тексты. И какую бы вы политическую позицию ни занимали, для меня это первостепенно.  Для меня вы один из самых главных украинских современных поэтов.

В какой-то момент, уже ближе к концу вашего выступления, у меня возникло впечатление, что я слушаю одну большую поэму.  Потом я поняла, что, по-видимому, это ваш собственный стиль, где есть какие-то основополагающие категории поэтики…

(Поэт хочет что-то сказать…)

…Родина, Поэт, Бог… в общем, какие-то ваши абсолюты. И, наконец, я окончательно определилась: мне кажется очень четкой ваша самоидентификация – «гражданский поэт». Но мне все время хотелось попросить вас прочитать что-то о любви – что-то вне страны, вне этих категорий…

(Поэт хочет что-то сказать…)

 

Не со всем я согласна из ваших гражданских взглядов, но на то мы и люди, чтобы расходиться во взглядах и чтобы каким-то образом найти общий язык.

Резюмирую: рада, что этот вечер состоялся, что вы сюда приехали.  Побольше надо таких встреч, киевско-донецких, донецко-киевских – может быть, тогда и в стране все будет немного иначе.

Александра Кондаурова. Спасибо, что приехали. Мне нравятся ваши стихи. Но, по моему ощущению, в основе вашей поэзии, вашего мировоззрения, вашего восприятия реальности – русская философская традиция, русский экзистенциализм, как бы вы ни ссылались на буддизм или лютеранство. И потому мне тем более непонятна ваша гражданская позиция. В принципе непонятна. Но стихи хорошие.

(Поэт решает нарушить табу и успевает произнести одну фразу,

чем заслуживает замечание ведущего.)

Е. Б. Свобода – это то, что пребывает за пределами добра и зла (Николай Бердяев, «Философия свободы», «Смысл творчества»).

А. К. Женя, учимся слушать. Потом ответите всем и каждому. (Обращаясь к слушателям.) Друзья, учимся раз-го-ва-ри-вать. Не только говорить, но слушать.

Алина Твердюк. У меня такое чувство, амбивалентное… Мне понравились ваши стихи. Но поскольку я представитель донецкого быдла, у меня такая зависть появилась, что с той стороны баррикады (вы простите, я оцениваю вас как человека с той стороны баррикады)… там есть голоса, а здесь…

Вы говорили, что смешно, наверное, озвучивать идеи Майдана… которые пипл не хавает… А у нас сейчас такая же ситуация. Эту аббревиатуру – ДНР – как только ни пинают, над ней не то что смеются – стебутся… Как, наверное, стебались и над Майданом… В общем, отзеркалились…

(Поэт делает попытку…)

Ксения Першина. То, что вы сейчас читали, это и есть большая любовь. Если бы мы с вами встретились, не знаю, на мирной тропе (у нас одни и те же любимые авторы, книги…), то все было бы прекрасно. Но я хочу сказать тоже миссионерски:  я хочу, чтобы вы подумали (может быть, вы об этом уже думали), что этот ваш абстрактный идеализм, ваш пацифизм, ваша атлантическая революционность – в данном случае, в данный конкретный момент истории, в очень важный момент – это зерно на очень плохую мельницу, очень страшную, трагическую. Я и себя ощущаю в этих жерновах. Понимаете? Я не хочу, чтобы вы были виноваты за весь Майдан и вообще в чем-либо виноваты. Я не возлагаю на вас всю эту ответственность. Но, тем не менее, каждый человек ответствен за свой поступок. И то, что сейчас происходит в стране, трагично.  Почему это трагично? Потому что мы живем уже не в каком-то бинарном мире, где есть что-то косное, ретроградное, реакционное – и есть революционное, свежее, новое. Этот мир теперь мультиполярный. В нем очень сложно связаны разные идеи – правые (национальные), левые (социальные), либеральные, имперские и т.д.  Это такой коктейль Молотова! И если ты это реально видишь, то присоединяться к голосу какой-то почти мультипликационной пропаганды – нельзя. Это – плохо, это неправильно. Это комично, в конце концов.

И по поводу стихов. Вы очень талантливы. Но, как мне кажется, есть у вас один поэтический дефект…  Незначительный, наверное, но если вдуматься, то значительный. Ваша внутренняя позиция, которая чувствуется в стихах, это такой голос совести. И лично мне неловко реагировать на голос совести. Мне кажется, на него может реагировать только Господь Бог. Я не знаю, как это оценить. Посыл такой, что на него обыкновенный человек должен ответить только подняв руки…

Олег Миннуллин. Мне ваши стихи тоже очень понравились. Очень мощно, талантливо. Но в них есть какая-то уязвимость, которую я никак не могу определить. Это не то, что я привык считать poesis, здесь какая-то другая форма инобытия. Ваша искренность звучит как современный голос, агрессивный голос…  В самых удачных ваших текстах проявляется что-то схожее с религиозным опытом, но часто за мастерством, за механикой, направляющей гражданский напор, идет что-то другое, негармоничное.

Я гражданскую лирику очень люблю.  Некрасов мне очень нравится (хотя сейчас не модно любить Некрасова), но у него все-таки классическая поэтика, а у вас что-то другое. Я не нашел аналога. Маяковский в юбке? Нет, не Маяковский. Скорее, Шевченко – такая сила воли гражданской…

- Это Бильченко! (А. Самойленко).

Юлия Скрипник. Я тоже не буду оригинальна. Мне кажется, это замечательные стихи, вы талантливый автор, спасибо вам большое. Лично мои ощущения – встретились два противоположных мировоззрения. Вы – либерал, с идеалами свободы, а я – традиционалист, консерватор, человек, который ценит историю и который, прежде чем пойти за каким-то идеалом, думает о последствиях. Я, наверное, впервые сегодня почувствовала, что между нами не только баррикады и мы по разные стороны баррикад, а это еще и возможность узнать друг друга, учиться чему-то друг у друга, найти слова, чтобы определить и оценить свое место и себя в этом мире. И за это тоже вам спасибо.

Валерий Першин. Я дополню то, что я уже говорил и что говорила Ксения. Стихи, несомненно, не оставляют равнодушными – искренние, честные, правдивые. В принципе, в контексте поэзии русского рока.

И тут мне хочется одну историю вспомнить. Юрий Шевчук – он тоже везде лезет на баррикады, тоже за правду, за честь, за все самое лучшее. Но несколько лет назад я узнал, откуда все это идет. Маленький Юра пошел в школу, как в храм. И перед дверями школы оставил калоши. Потому что это же храм. А когда он вышел из школы, оказалось, что калош нет. Поэтому теперь он всю жизнь ищет калоши.

Юру Шевчука я очень уважаю. Несмотря на его все более и более либеральные и либерализирующиеся взгляды. И несмотря на то, что он пишет прекрасные тексты и является барометром происходящего, очень хочется ему сказать: «Юра! Остановись! Куда тебя несет? Какая «оранжевая революция»? Чего ты хочешь?»

Женя, я вас уже второй раз слушаю. В первый раз это было в декабре, у Ревякиной, и тогда я, и не только я, вежливо промолчал. Хотя много было тех же самых пассионарных, патетических, политических воззваний. А потом вы написали в социальных сетях: я была в Донецке, все там за Майдан, все его поддерживают и т.д.  Мы тогда промолчали. Хотя мне очень, Женя, хотелось тогда, когда еще ничего практически не было, подойти к вам и сказать: «Женя, куда вы лезете? Вы посмотрите, какой кровью все закончится через несколько месяцев!»

Это первый момент. И второй. Женя, если вы действительно искренне верите во все эти прекрасные слова о том, чтобы солнце светило, птички пели, море плескалось и трава росла, то, не знаю, через год, через пять, через десять лет вам станет… скажу мягко: вы постараетесь дистанцироваться от того, что происходило с вашим участием.

То же самое и я пережил в конце 80-х – начале 90-х. Такой же восторг от «До и после полуночи», «Прожектора перестройки», «Взгляда» и т.д. Ура, раскачаем этот мир! Сейчас все будет – счастье, победа и т.д. И закончилось это в некоторых частях страны кровью, в некоторых – общим обнищанием. Большое видится на расстоянии… Может быть, через год мы будем вспоминать Януковича, как вспоминали Брежнева: «Счастливое время, елки-палки!..»

Арсений Александров. Ваши словесные конструкции технически и семантически так удачны, что, как говорится, хоть в Москву отправляй на ВДНХ.  Мне есть что сказать об отношении поэзии и стихов, социальных явлений и поэзии. Но, во-первых, не та ситуация, а во-вторых, сегодня ночью в моем распоряжении оказался вполне совершенный инструмент, который позволил выразить мою позицию в 37 словах. Понимайте, как знаете, я лишь оговорюсь, что к моей отсутствующей гражданской позиции они не имеют ни малейшего отношения:

какие вокруг размахнулись силы!

какие колоссы проходят сквозь нас!

мы всё это чаяли и любили,

когда выбирали тебя, Донбасс.

 

ни доброй смерти не даст война,

ни очистительного горнила.

а – будем скрежетно вспоминать:

как – это чаяли,

чем – любили

Сергей Шаталов. Знаешь, мне кажется, что то, что ты читала, это монологи из будущей пьесы. Такой драматический, энергетический поток в тебе, что, в общем-то… мне показалось, что пролетела тень Шекспира…

Артем Самойленко. Женя! Ты молодец, потому что человек. А как поэт… Мне трудно что-то об этом сказать, потому что к поэзии я имею непосредственное отношение всего год, а к украинской поэзии вообще никакого, кроме одной фразы от учительницы русского языка, которая сказала, что украинская литература – местечковая. Почему я это сказал? Потому что, я думаю, если бы ты писала на украинском языке больше, она бы не осталась местечковой.

Вячеслав Верховский. Недавно ушедший из жизни Бенедикт Сарнов об одном из очень хороших поэтов сказал вот что: «Его стихи не поддаются анализу. Фокус можно объяснить, а как объяснить чудо?»  Я считаю, что ваши лучшие стихи – чудо.  Почему так мало чудесных поэтов? Потому что каким бы ни был человек всесильным, чудо на поток поставить нельзя.

Вот известная фраза, что поэзия – это лучшие слова в лучшем порядке. Я бы даже уточнил (взял бы на себя такую смелость), что ваши слова в лучшем порядке не стоят.  Они не стоят по стойке «смирно!», они даже не стоят по команде «вольно!» Потому что это тоже несвобода, а они абсолютно свободны. Так же, как и свободны вы.

Конечно, вы здесь встретили дружный отпор. Это тоже объяснимо, потому что свобода – это тоже талант и дается очень немногим. К сожалению. Может, даже к несчастью.

Поначалу я за вами старательно записывал, а потом бросил, потому что такое количество поразительных метафор, что если бы встал из гроба Юрий Карлович Олеша, он просто обзавидовался бы.

К счастью или к несчастью, я совсем не поэт, и поэтому мне, на мой непросвещенный, примитивный взгляд кажется, что стихи пишутся так: дается одна строчка свыше, а остальное как бы идет прицепом. И всегда это видно, когда читаешь стихи, даже у настоящих, маститых поэтов – где строчка толчковая, а где идут остальные, как по затухающей и по инерции. Мне кажется, что в большинстве ваших стихотворений каждая строчка – как перл, данный свыше.

Я вас никогда в живых не видел (смех), но вы настолько похожи на Наталью Хаткину, что кажется, будто это реинкарнация!

Еще. Бывал я и здесь, и на других площадках, слышал, как читают стихи – плохие стихи, очень плохие, их стараются вытянуть, драматически, форсируя звук, и это бывало ужасно. Здесь – совершенно иная ситуация: замечательные стихи вы подаете актерски. От этого стихи только выигрывают.

Стихи про Украину, по-моему, умопомрачительные стихи. Готов подписаться под каждой строчкой. Готов бы был, если бы это не стало плагиатом.  «Майдановский цикл» — совершенно безукоризненный. «Небесная сотня» и другие стихи из этого цикла, кроме того, что это, безусловно, настоящая, подлинная поэзия, это глубоко нравственные стихи.

Здесь вспоминали Януковича, говорили, что мы еще будем его вспоминать. Кто-то здесь и Брежнева вспоминал, хотя при Брежневе не жил. А Брежнев – это Афганистан, это десятки тысяч трупов, это пустые полки магазинов, это отсутствие свободы. Кто не знает, что такое свобода, им по барабану, извините за выражение.

Тем, кто хочет жить при Януковиче, я очень советую посетить в Национальном художественном музее(в доме Городецкого, со львами) выставку «Кодекс Межигорья». Там экспонаты – от кичевых вещей до шедевров за 4 миллиона долларов (я имею в виду подлинник Поленова «Христос и грешница»). Но не это самое ценное. Я советую почитать книгу отзывов. И тогда вы все поймете – и о Майдане, и об Антимайдане, и о Донецкой народной республике (так называемой)…

С чем я не могу с вами не согласиться… Точно не могу согласиться, вы уж извините. Я не могу согласиться с тем, что нравится памятник Соловьяненко. (Смех, аплодисменты.) Но что меня может с вами примирить – что нравится не мне, а вам.

Возвращаюсь к стихам. Я думаю, вы приехали сюда в первую очередь как поэт. Мне так кажется. И мне кажется, что ваши стихи ну просто высшего пилотажа и с таким запасом беспосадочного перелета! Я бы мог слушать, и слушать, и слушать, и слушать.

И последнее. Сегодня в нашем театре объявляется антракт. Ну, театр вольного филологического общества, судя по всему, уходит на каникулы. Если будет мир, мы возобновимся. Я ходил исправно, как ученик, который должен ходить, мне это нравилось, и смешно было, и нелепо было, и местами интересно. Кто-то приближался к совершенству, кого-то и рядом не стояло. Я видел, как люди тужатся, пыжатся, стараясь имитировать внешне черты настоящих поэтов (это тоже было забавно). А сегодня, мне кажется, главный режиссер театра сделал совершенно ударную концовку. Сегодня было само то, чего я ждал целый год. Финал сезона, действительно, оглушительный…

Владислава Пилипенко. Женя, я тебя люблю. Спасибо!

Светлана Заготова. Женя, я вам очень благодарна за то, что вы приехали. Большое спасибо за стихи. Сколько слушаю или читаю ваше «Я мальчик…», столько плачу.

Очень благодарна, что вы напоминаете Наташу Хаткину – своей экстравагантностью, своей манерой держаться. Если кто не знает: Женя – первая победительница первого фестиваля, посвященного Хаткиной.

У меня есть один вопрос, который бы я хотела задать аудитории: скажите, пожалуйста, ребятки, студенты, 30 ноября, когда киевских студентов жестоко избили, — вы считаете, что на следующий день тысячи людей, почти до миллиона, не должны были выходить?

(Множество одновременных ответов, образующих несемантизируемый шум.

Ведущий предлагает считать вопрос риторическим и высказываться дальше.)

Татьяна Заготова. До сегодняшнего дня у меня было два ярких поэта – Наталья Хаткина и, естественно, Светлана Заготова. А теперь еще и Евгения Бильченко. Я абсолютно понимаю и разделяю ваше поэтическое и человеческое служение. Но я сейчас вас удивлю: я живу в Киеве, уже 8 лет, и на Майдан я не пошла. Поскольку для меня (я человек религиозный) самое главное – это мир в душе. А «мир» — это смирение. Я не понимаю словосочетание «мирный протест» — для меня это оксюморон. Протест не может быть мирным. В принципе. Даже после побития студентов я на Майдан не пошла. Но после сегодняшнего вашего выступления я задумалась об этом…

Никита Григоров. Я понимаю, что ваши стихи сделаны очень хорошо. Это очень хорошие стихи. И понимаю, с какой стороны они хороши. Но они существуют в какой-то другой системе координат искусства, которая мне чужда. В общем, я понимаю это мастерство, но координаты не совпадают.

А по поводу политической ситуации я не буду говорить. Расскажу только один случай. Я шел домой с книжного рынка, в руках у меня была книга, на украинском языке. Навстречу шли милые такие люди – наверное, это были патриоты Донбасса.  Они остановились – видимо, кто-то увидел книгу (я держал ее в руке) – и спросили: «А шо это? Ты чё, бандеровец?» Благо, это был Любка Дереш, и я сумел их убедить, что это чешский писатель. (Смех.)  После этого становится ясно, собственно говоря, что происходит.

Екатерина Супрунчук. Спасибо вам, вы замечательная. Одно только скажу: такой рафинированный патриотизм более присущ русскому менталитету, чем украинскому. Все наши извечные бунты никогда не заканчивались свободой…

Екатерина Казимирова. У меня такая гремучая смесь: я патриот Украины – и я патриот Донбасса. А так получилось, что сейчас нужно выбирать: кем быть? Но я хочу, чтобы мы оставались людьми, прежде всего.

Почему мы должны стоять по разные стороны баррикад? Может быть, нет никаких баррикад. Может, мы их сами выдумываем. Мы прекрасно понимаем, не Майдан виноват, не ребята, которые выходили…

Все мои киевские друзья были на Майдане. Я честно скажу: я не поддерживала их тогда. Когда били студентов, я думала: это подстава, чтобы Януковича сместить. Когда разбивали брусчатку, мне было ее жалко: какое мародерство! Потом, когда ломали, жгли, мне было жалко дома, улицы, город… Потом, когда пошли первые жертвы – это вообще уже не воспринималось… И я думала тогда: неужели невозможно прекратить все это? Разогнать. У меня было такое ощущение. И мне было стыдно просто сидеть. Мне жалко было брусчатку.

Сейчас все это продолжается. Эта ненависть множится, она множится в нас, и все это со страшной силой поднимается. И люди гибнут по разные стороны баррикад.

Наши донецкие ребята – не знаю, кто они, террористы, диверсанты… У меня уже погиб друг. Он был одержим идеей присоединиться к России. Опять же, он был чист в этой своей идее…

Гибнут эти солдаты, мальчики наши украинские, 20-летние. Они спасают людей, которые не хотят, чтобы их спасали. Это чудовищно. Столько крови, столько жертв – ради чего?

- Ради свободы… (Ю. С.)

Я не знаю, ради чего этот кошмар. Я люблю Украину, и я верю, что она будет жить, продолжаться, пусть она поруганная, больная, какая угодно. Я ее люблю, и никто мне этого не запретит.

Нас десять лет уже разделяют: Восток – Запад, украинец – неукраинец…Появились гибридные формы: русскоговорящий украинец, украиноговорящий русский… Выбирай, кто ты: либо бандеровец, либо ватник. Вешают ярлыки… меняют флаги каждый день…

Я не знаю, есть ли какие-то плюсы в том, что сейчас происходит, но надеюсь, что они будут.  Я надеюсь, что не будет противопоставления Востока и Запада. Либо мы уже не будем вместе, либо мы будем устраивать какое-то новое общество. Я все-таки верю, что мы будем его устраивать. Я молюсь об этом каждый день. (Аплодисменты.)

Обсуждение закончилось.

Ведущий благодарит всех за толерантность и принципиальность,

просит прощения за вынужденную регламентацию

и передает слово киевской гостье.

А.К. Я очень рад, что, несмотря на блокпосты, на разобранные рельсы, на психологический знак если не запрета, то вопроса – ехать или не ехать, Евгения Бильченко все же приехала в Донецк и сегодня она с нами.  Я рад, что состоялось наше знакомство, более живое, чем позволяет интернет.  И разноплановое.

Перед нами, нравится нам или нет, предстал некий, не побоюсь этого слова, феномен – некое явление нашей жизни, которое проявляется разнообразно: в стихах, в поступках, в одежде, в манере говорить и реагировать, а также в том, чтобы приезжать в самое неподходящее время в самое неподходящее место.

Мы услышали стихи, которые кое-кому показались неклассическими, но при этом мы увидели поэта – причем, в классическом значении этого слова: это когда трещина мира проходит через его сердце.  Я не знаю, как оно на самом деле у нее внутри, но так это нам представилось, и мы, кажется, в это верим.

Кроме того, благодаря вопросам, которые, наверное, не всегда предусмотрены на ее выступлениях, она открылась нам и как философ – независимый, эрудированный и умеющий вести дискуссию.

И, наконец, еще одна ипостась, немаловажная, а может быть, даже самая важная: перед нами предстал человек – как личность, занимающая в мире свою позицию. А это предпосылка как для разделения, так и для единения. Потому что личность можно не любить, позицию можно не принимать, но человек – это такая целостность, которую невозможно понять, не полюбив.

Е.Б.  Вопрос: почему я выгляжу как клоун?  Ответ: я хотела, чтобы на задней парте сидели молодые люди, которые бы сказали: «А, это ж наивная идеалистка…»

Вы думаете, это от простодушия? Я только знаю, что в условиях, когда идиоты с двух сторон баррикады борются за несуществующие мифы, быть клоуном – это единственная возможность остановить фашизм с обеих сторон. Непонятно? Это первое.

Второе. Сегодня я ехала в поезде, на блокпостах нас останавливали, и я вспомнила мой любимый эпизод из романа «Доктор Живаго» Бориса Пастернака, который вы, очевидно, читали и где-то учили.

Там есть такой эпизод. Юра, главный герой, попал в плен к красным, будучи сам белым. Но он не стал служить красным (как я сейчас). Его не заставляли убивать, ему предложили лечить раненых. А он был врач, для него лечить человека – стояло выше красных, белых и т.д. Главное – человек. Болеет – лечить надо.

Но один раз с Юрой, с этой либеральной сволочью, с этим паскудным, платоническим, интеллигентным мальчиком, произошел неприятный жизненный момент: он попал в открытую битву. Битва была между красными и белыми, их разделяла роща, где стояли три-четыре дерева. Нужно было что-то делать. Сидящий рядом с Юрой красный товарищ, естественно, стрелял в белых. И вот Юра смотрит и видит: в белых он стрелять не может, потому что это его родные люди, это мальчики, которые стояли с ним на Майдане. Говоря языком Пастернака, это мальчики из одних салонов, такие же интеллигентные, верящие в свободу, в свои какие-то идеалы, в те же, что и были и у него. Стрелять в них – невозможно. Не стрелять – это трусость, потому что эти мальчики уже стали мужчинами, они стали уже «правым сектором», они уже схватили автоматы и стали стрелять по крестьянам, по красным крестьянам, по плебсу Донбасса. И тогда Юра начал стрелять в дерево. Постыдно. Просто чтоб совершать какое-то действие. И, стреляя в дерево, он ранил белого. Этот белый, падая, ранил красного. И вот перед ним лежат двое раненых. Что было дальше, может быть, вы знаете: он их обоих начал лечить.  И когда он открыл их рубахи, обнаружилось, что у них на шее одинаковая ладанка – Святого Георгия. Только у донбасского плебса он был с надписью на простом славянском языке, а у изысканного мальчика была надпись на греческом. А Георгий был один и тот же.

Когда я приезжаю к своим в Западную Украину (я веду там мастер-класс), как я должна себя вести? Я должна с ними говорить на украинском? Я с ними говорю только на русском. И все стихи читаются только на русском. Мне жалко этих бедных детей – в Ивано-Франковске, во Львове, в Остроге.  Они кайфуют от поэзии, половину слов не понимая. Ни один человек мне не сказал: «Що це за москальска мова?» Ни один. Значит, по идее, теперь я должна здесь читать на украинском? Но я же этого не сделала.

Откуда в нас эти проблемы, если Святой Георгий один? Откуда это отсутствие человечности? Откуда желание связать ближнего? Почему?

К вопросу о любовной лирике. Я хочу прочитать стихотворение (девочка просила), посвященное самому близкому человеку на земле. Человеку, который знает, что когда мне было 20 лет, я вышла на площадь; когда мне было 30 лет, я вышла на площадь; когда мне будет 40 лет, я выйду на площадь; когда мне будет 50, я тоже выйду на площадь… Я буду всякий раз выходить на площадь, если на ней убивают людей. Я клянусь. (Крестится.)

Будут строить святые храмы,

Будут ляпать крутые клипы,

Будет солнце по небосводу

Из Парижа лететь в Ростов;

Твои волосы пахнут – мамой,

Твои волосы пахнут – липой,

Твои волосы пахнут – мёдом

Не известных полям цветов.

От судьбы никуда не деться –

Это факт, и живём сейчас мы:

В эпицентре своей Сансары

Каждый – сам себе Дон Кихот;

Твои волосы пахнут – детством,

Твои волосы пахнут – счастьем,

Твои волосы пахнут – даром

Не известных перу стихов.

Люди Богу несут огарки,

А какому – давно забыли:

Я огонь берегу руками,

Чтобы им не обжёгся Бог;

Твои волосы пахнут – галькой,

Твои волосы пахнут – пылью,

Твои волосы пахнут – камнем

Не известных стране дорог.

Истрепались в дорогах джинсы,

Окислилось железной медью

Золотое кольцо надежды

В рай на небе попасть земной;

Твои волосы пахнут – жизнью,

Твои волосы пахнут – смертью,

Твои волосы пахнут – Тем, что

Между ними стоит стеной,

Ограждая меня от боли…

Зажигалкой о пальцы чиркнув,

Шли упрямо, да не туда мы,

А потом убирались прочь:

То ли каждый был – гений, то ли –

Дорогое дерьмо с начинкой…

Твои волосы пахнут – Мамой,

У которой погибла Дочь.

А когда, завернув на запад

И покрыв гробовой рубахой

Свежий холмик в еловых лапах,

Наше солнце утратит лоск, -

Я почувствую этот запах –

Бесконечно любимый запах,

Самый лучший на свете запах –

Страшный запах твоих волос.

(Аплодисменты.)

Акт 4. МОЛЧАНИЕ ВОЛЧАТ

Тут бы дать занавес, и зрители покинули бы зал со слезами на глазах, потрясенные и просветленные.  Но неожиданно пьеса продолжилась.

В этот же вечер в сети появился еще один заключительный монолог героини, озаглавленный впечатляюще и драматично: «Молчание волчат». 

Пространство пьесы распахнулось и расширилось – как виртуально, так и семантически.  Аллюзии вызывали эффектную художественную иллюзию: слушатели – малолетние хищники, ведущий – вообще каннибал, все происходящее – судилище, жертвоприношение.

Аллюзиями договаривался и ответ на вопрос, поставленный в начале: «Кто я?» Обсуждение в Донецке ставилось в один ряд с судом в Ленинграде (над Бродским) и в Иерусалиме (над Христом).

Героизм героини вызвал новую волну любви и поклонения, вознесшую ее еще выше над рабством предрассудков и над мелочностью приличий и привязанностей. Соответственно, он вызвал и новую волну ненависти и презрения к донецким волкам и волчатам, с которыми разговор известно какой…

Евгения Бильченко:

МОЛЧАНИЕ ВОЛЧАТ.

Донецк. День первый.

Хроника из горячей точки.

Выехала на «гастроли» в Донецк – на сегодняшний день одну из самых неспокойных точек нашей страны. Выехала со стихами о Родине, свободе, человечности, прощении и Боге. Поезд задерживают на 4 часа. В Харьковской области милая бабушка на украинском суржике объясняет: «Мол, кто-то, то ли национальная гвардия, то ли сепаратисты, — разложил железку под Краматорском, потому поезд пускают в обход». На донецком вокзале объясняют: «Мол, так мы гнобим киевлян, чтобы поменьше к нам ехали». В вагоне – донецкие голенькие потные дети. Плач. Прямо с вагона прыгаю в такси и еду в университет. С водителем говорю на украинском. Реакция очень добрая, мне показывают главную достопримечательность города – здание СБУ.

На факультете филологии у меня – творческая встреча с местной интеллигенцией. В университете в Донецке не принято, чтобы доктора наук ходили в авангардной одежде, поэтому относятся ко мне все очень демократично, без церемоний. Даже слишком. Настолько слишком, что я получилась главным героем судилища. На поэтические чтения – час, еще час – на комментарии: все 30-40 человек, присутствующие на концерте, критически высказываются в мой адрес. Чем-то напомнило Синедрион или суд над Бродским за стихи о еврейском кладбище. Учитывая, что реагировать на реплики мне было запрещено, — ассоциации усиливались по мере того, как нарастала травля.

У единичных сторонников дрожат руки. В некоторых лицах читаю почти ненависть. Тема Майдана заслоняет эстетические дискуссии и расширяется до проблемы более глобальной: «А нужна ли нам вообще свобода, если все решает стабильность?» Вспоминается лозунг Цинь Шихуана: «Наполнять желудки – и опустошать головы». Старательно следую формуле трикстера – совершенно искренно, с любовью, эпатажем и юмором передавая мировую любовь. В ответ встречаю – удар по незащищенной щеке, раздираю палец до крови. Обвязываю салфеткой – суд продолжается.

Основные обвинения в мой адрес: нежелание верить в царя-батюшку и славянское единство, западничество, ответственность меня как майданера за гибель людей в Одессе, служение Америке, пособничество заразе мирового либерализма, крайняя наивность, одежда не по форме, непонимание права людей на локальную идентичность и местный реванш, разжигание гражданской розни и оправдание украинской армии.

Мое единственное оправдание: «хорошие, замечательные, восхитительные» стихи. Странно… Это как-то не считается главным…

Наблюдаю интересный конфликт энергий в душах местной богемы: очарование красотой слова вступает в противоречие с отвращением к моей гражданственности. От этого противоречия вижу слезы, дрожь прижимающихся ко мне тел, ярость, насмешки, похвалы. Становится страшно. Очень страшно. Не за себя, а за то, что приходится жить в массовом психозе времен 1930-х в Германии. Организаторы говорят, что следующий концерт может не состояться вследствие возможной перестрелки завтра и провокаций со стороны моих оппонентов…

Тала Воропаева. Смело. Героям слава!

Евгения Бильченко. Дякую. Україна понад усе.

Gromovytsya Berdnyk. Женя, хоть Христос и говорил, что лекарь нужен больным, но это не та болезнь, которая лечится Любовью и Словом. Увы.

Алёна Веремеева. Больно, больно до слёз разочаровываться в людях. Видеть как теряется человечность. Чувствуешь себя оплёванным, освистанным толпой массой, называющей себя людьми. Женечка, милый наш Ангел, возвращайтесь в родные пенаты, где воздух чист и свеж. А даже, если остался запах горелых шин –это запах Свободы!

Grusnaye Echo. Ужас. Как к этому привыкнуть, как научиться жить в этой новой реальности? С любовью и пониманием, из России.

Наталия Алексеева. Спасибо! Поступки, равные словам. Божией помощи Вам! СПАСИБО!

Лена Шурова. Женечка! Будьте поосторожнее, берегите себя, сердце за Вас. разрывается….

Denis Brilyov. Передавай привет Донецку, сходите на площадь Конституции – там каждый день собираются патриоты Украины.

Ирина Ерисанова. Женя, какой же ты бесстрашный молодец. Как я люблю тебя за это.

Татьяна Шувалова. Женя, ваша вера в силу любви прекрасна! Но, увы, этой верой не остановить гражданскую войну, увы… Поберегите себя, пожалуйста!

Svitlana Skorchenko. Да… Поэт… больше, чем Поэт! Храни Господь! Об универе – разум отказывается верить! Начинаешь понимать, что творится с гуманитариями в России…

Татьяна Шувалова (ToSvitlanaSkorchenko). Да что ж такое-то, что ж вы на Россию-то грешите при каждом удобном-то! Речь идет об украинских гуманитариях! Вот именно это непонимание происходящего в своей собственной стране и разжигает ваш гражданский конфликт!

Сергей Горохов. Хотелось бы поподробнее, Татьяна. В этой логике в России среди гуманитариев нет конфликта, царит единомыслие и, соответственно, нет конфликта? Второй тезис: вы там сами заварили, сами и расхлёбывайте, а Россия не причем, я правильно понял?

An Mor. Береги себя!

Svitlana Skorchenko (Татьяне Шуваловой). Мое безграничное удивление вызывает воинственное неприятие донецкой университетской публикой Революции достоинства в своей стране и молчаливое согласие с поведением распоясавшихся «беспредельщиков» в родном городе, включая убийство инакомыслящих! Это наследие, или отрыжка, если хотите, совка, так ярко изображенного у Булгакова. Что до России, то только 3% (как в Жениных стихах) стыдятся фашистских поступков правящего режима, мало того, еще и травят (как Червонопыский Сахарова на съезде, и даже круче) тех, кто бесстрашно выражает свое неприятие этого (Макаревич, Фатеева, Шендерович). «Но был один, который не стрелял…» На это уповаем. Прошу учесть, что моя мама – русская, у меня в России имеются родственники, поэтому «так свободно своею» называю Россию и болею за нее!

Татьяна Шувалова (Сергею Горохову). Я понимаю, что происходящее в вашей стране затрудняет процесс здравомыслия, но нужно стараться изо всех сил! Еще раз скажу – в публикации Жени речь идет об украинской интеллигенции. Называя оппонента дураком априори, вы никогда не сможете вести с ним диалог. Называя жителей востока вашей страны зомби, вы не найдете с ними общий язык, а лишь усилите конфликт. То, что Украина стала площадкой для грязных игр мировой политики, это очевидно, но произошло это благодаря тому, что вы внутренне (разногласия на уровне менталитета) и внешне (не стало законной власти) слабы! Призываю не усиливать внутренний раздрай и научиться видеть бревно в собственном глазу!

Игорь А. Козловский. Спасибо за взгляд со стороны! Мы живем и отстаиваем свою позицию каждый день. Выбор аудитории был абсолютно неправильный. У нас много адекватных людей. И наш друг Denis Brilyov прав – на пл. Конституции в 18.00 каждый день проходит молитвенный межконфессиональный марафон с молитвой за Украину…

An Mor. Расеяне учат демократии? ))) Главное, абсолютно уверены в своей правоте. Это настораживает. Противостоять «самоуверенным» тяжело – они непредсказуемы. Затокрымняш….

Сергей Горохов (Татьяне Шуваловой). Я, Татьяна, первые 15 лет жил в Крыму, а всю остальную жизнь живу в России (СССР). Так о какой стране речь? Если человек и впрямь дурак (ведь есть же дураки в жизни), о каком диалоге с ним можно вести речь? Вы видели лица представителей «новой» власти на Востоке? Ничего не смущает? Хотя… Зашел на вашу страничку. О чём после этого говорить?

Тина Леонтьевна Шишканова. Если филфак университета – неправильная аудитория – это печально… Но хорошо, что есть альтернатива – жаль, что Женя на тот момент о ней не знала. У меня есть надежда, что не все те, кто был в зале, остались такими, какими были. Женины стихи сдирают коросту с душ.

Елена Козюра. Массовый психоз – это прямо в яблочко… Женя, то, что Вы этот вал негатива достойно выдержали – это подвиг и большое внутреннее мастерство… Не знаю, чем этот феномен отсутствия элементарной логики и выпадения в прошлое лечится… Стихами – нет? Живой душой тоже? Молитвами? Вразумлениями? Похоже, пока спирали законсервированного времени в душах этих людей полностью не раскрутятся и не реализуют себя – с реальной болью и разочарованиями, реальными и важными для них утратами, переосмыслениями – и в каком их поколении, тоже вопрос – вряд ли что-то будет. Не приложу ума, насколько это может затянуться… А вообще, похоже на невротическую реакцию, когда страх заставляет стать на сторону реального агрессора и отождествиться с ним, причём настолько бессознательно быстро – что человек даже не замечает присутствия этого глубинного страха… Реакция затравленного веками босяка на присутствие мощного пахана: быстрее стать шестернёй и убеждённо превозносить… Что там в головах за установки – бог весть: я уже начинаю верить, что 25 кадр, как писали, таки российское ТВ использовало, и активно поддерживались всяческие мифы про Львов, западенцев и тому подобное… Было выгодно Янеку, России, другим паханам региона, было выгодно тем, кто не хочет развиваться… Я не верю, что эти мифы росли от простых людей. Есть целые науки, как подобное запускать, взращивать и лелеять, пожиная плоды… разделяй и властвуй… А Вам, Женя, удачи, сил, вдохновения и новых ступенек.

Людмила Рабаданова. Месяц назад была в Крыму – и насмотрелась, и наслушалась, и в свой адрес в том числе… Но все-таки, затеплилась надежда, когда коренная жительница Симферополя, со слезами на глазах, сказала: «До того, как все началось, я даже не знала, как сильно я люблю Украину», а жительница Джанкоя: «Когда меня спрашивают, что мне дала Украина, я отвечаю: Слово». Держитесь, Евгения Виталиевна, и берегите себя!!

Людмила Явна. Женю, читаю це, і сльози на очах. Реальність ще гірша в стократ, чим могла собі уявити. І це університет… А що говорити про простих людей. Надіюся, що там є нова формація людей, люди бізнесу (хоч маленького), які по своїй суті вільні і мислять по-іншому, як ці хробаки наукові (що сидять на зарплатах). Страшно і боляче за цих людей, за їхню ментальність. Але що ж робити? Залишити ці 2-і області, обгородити височезною стіною? Але це теж не вихід з багатьох причин. Перша – це те, що там є люди з іншою ментальністю і вони на своїй землі… Який вихід з цього Ви бачите?

Alexander Fradis. Жень, не сдавайся! Знаешь, меня трудно довести до слёз – но ты умудрилась. Жалею лишь об одном: что меня не было рядом с тобой! Слава Украине!

Вячеслав Куприенко. Женька, ты молодчина! Это, конечно, Дон-Кихотство, но… именно поэтому он и стал символом бесшабашного отчаяния и добра! Знаю, что большинство людей в том же Донецке приняли бы тебя на ура – не в тот двор ты вошла! Хотя, несомненно, этот двор симптоматичен!

Татьяна Шувалова (Сергею Горохову). Ну зачем вы пытаетесь прилепить мне то, о чем я не говорила. Это смешно, если вы думаете, что буду с пеной у рта обсуждать ваши провокационные реплики )) Обсуждайте этих персонажей с кем-нибудь из ярых «поклонников» России или, как уже принято в вашем благородном и интеллектуальном сообществе, называть ее уничижительно (демонстрируя весь свой примитивизм) Рашкой…

Сергей Горохов. В жизни не называл свою страну таким мерзким именем и вам не советую ни писать, ни произносить это слово. Вымойте руки, клавиатуру и прополощите с мылом язык. Потрешь «патриота», а там чёрт знает что. Ну, да вы друг Жени, ей с вами и разбираться. Прощайте.

Дмитрий Никишин. Женя, ты смелый человек. А по поводу Донецка – похоже, больной безнадёжен. Если даже в университете не нашлось никого, кто бы тебя поддержал, то это всё. Это другая нация. Или это мы уже другая нация. Будь осторожней там.

Тина Леонтьевна Шишканова. А может – наоборот – бюджетники, привыкшие десятилетиями к конвейеру – зарплаты, студенты, зачетки, купюры. Совковские учебники. Бег по кругу. Они знают, что в свободной реальности не сумеют. Боятся и агрессивны…

Янина Чупрова. Евгения, Россия сейчас безнадежно больна и разносит свою заразу в Украине. Мне больно и стыдно за свое отечество. И людям, с которыми Вы столкнулись, ничего доказать нельзя. Какой с ними может быть разговор о человечности. Не может! Берегите себя. Вы – большой поэт.

Виктория Бородина. Спасибо Вам, Женя, за Вашу смелость и любовь. Я тоже, как и Игорь А. Козловский, считаю, что Вы не в ту аудиторию попали. К сожалению, русский филфак университета (конечно, не весь) остался в какой-то «пророссийской зоне», сама не узнаю знакомых мне ранее людей. Но это не значит, что Ваше слово было напрасно. Я уверена, что Ваши стихи, раскрывающие сердце и не оставляющие равнодушным каждого слушателя, все же будут услышаны, ведь эти правда, боль, искреннее сопереживание, любовь и красота души (как Ваша, так и тех, о ком Вы пишете) – это росток, который прорастет обязательно. Но все же хотелось бы, чтобы Вы сеяли в благодатную почву. А она в Донецке есть. Вас здесь многие любят и ждут. Действительно, последуйте совету Дениса Брилева, приходите к патриотам. А для Дмитрия Никишина: не спешите выносить зловещий диагноз по отдельным симптомам. Донецк хоть и болен, но не безнадежен. Отгородиться легче всего.

Инесса Доленник. Женя, я понимаю, что Вам очень больно. Но Вы сделали все, что могли. Спасибо Вам за Поступок.

Олена Мазур. Таких филфаков много, к сожалению. Ученый совет моего херсонского «выша» — тоже порядочный совок. Надежда, в основном, — в студентах. Не всех, но, в херсонском случае, в большинстве. Спасибо, Женечка!

Nathalie Beltchenko. Восхищаюсь тобой, Женя!

Алла Грішило. Смілива дівчинка! Бережи тебе Бог! А Любов все одно переможе))))

Евгения Бильченко. Коллеги, спасибо за все проявления эмоций – многое читать просто не успеваю – выйду к ночи в сеть. Ничего, я общалась с сепаратистами – и буду дальше общаться – надо как-то останавливать это безумие, — и хотя слово на войне выглядит смешно, но других способов у меня нет. Красота искусства иногда действенна там, где аргументы смешны. СЛАВА УКРАИНЕ. Скучаю.

Владислава Ильинская. Неудержимая ты моя, держись, пожалуйста! Люблю! С тобой!

Ольга Кушлина. Храни, Господи. Только одно оружие: любовь и Слово. Разве его иного не знаем. Хожу по Питеру с сумкой «I love Kyiv».

Юрій Ляшенко. ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ – БЖ. ЖЕНЕЧКА…

Олена Мазур. Да, героиня в фенечках ))) Но от этого не меньше героиня.

Olga Dmytrenko. Женечка, если я когда-нибудь, хоть чем-нибудь могу тебе помочь, быть полезной, ты только скажи.

Моника Спивак. Женя, как хорошо, что Вы выбрались невредимой (физически). И репортаж очень хороший. Пробирает до слез и мурашек. Как плохо то, что все так сложилось. Я все время сейчас думаю: может ли эта зараза излечиться? Могут перестать стрелять, да… Но люди, опоганившие себя ненавистью, впустившие в себя бесов… Может ли все стать так, как было прежде? это и для Донбасса и для России актуально. Ужас. Обнимаю, Моника.

Иван Шолохов. «Наблюдаю интересный конфликт энергий в душах местной богемы: очарование красотой слова вступает в противоречие с отвращением к моей гражданственности». – !!!… вот так я и обнаружил себя заочно причтённым к лику донецкой богемы)))

Евгения Бильченко. Ваня, у нас – особый случай ) Это прекрасно. Боже, как вы наивны и прекрасны, оппоненты мои, просто прелесть ) Я не иронизирую. Уже. Уже – нет. Знаю слишком много изнутри, чтобы иронизировать. Храни вас Бог.

…………………………………………………………………………………………………………………………………………………….

Акт 5. РАЗМЫШЛЕНИЯ КАННИБАЛА

После сытного дружеского ужина, брутально икнув и плотоядно оскалившись, каннибал предался размышлениям.

Завершение сезона вышло нельзя сказать, чтобы необычным, но в лучших традициях нашего театра. Успеху способствовал как автор – яркий и знаковый, так и слушатели, благодарные и неравнодушные. Вопросы задавались интересные, тестирующие, обсуждение получилось насыщенным, содержательным, хотя и не особо дискуссионным. Все сошлись в том, что автор, безусловно, талантлив, не обсуждалось и его право на имидж и гражданскую позицию.  Вопросы в основном вызывала сама позиция, но было бы странно, если бы было иначе.

Не обращая, по своему обыкновению, внимания ни на титулы, ни на регалии, не отвлекаясь на внешние сценические и антуражные эффекты, донецкая публика задавала, в сущности, свой всегдашний вопрос: кто ты, человек на сцене?  Действительно поэт или талантливый иллюзионист? Действительно что-то знающий или только многознающий?

Дополнительные смыслы этому вечеру придавал социально-исторический контекст: наступившая в стране несвобода (после борьбы за свободу) и настигший страну раскол (после демонстраций за ее единство).  Ожидалось, что в обстановке честного обсуждения удастся прояснить то, что остается затемненным в форматах митингов и ток-шоу и что невозможно на политических концертах, перфомансах, флеш-мобах и т.д.  Была надежда проверить и поверить, что диалог в стране возможен.  Именно диалог, двуединство несовпадающих позиций, а не перестрелка репликами или декларации унитарности.

Пока шло общение, казалось, что диалог состоялся.  Звучали вопросы и ответы, которые потом можно будет обдумать и осмыслить.  Произносились имена и цитаты, которые воспринимались как пароли, отличающие своих от чужих. Разделяющие баррикады стали казаться бутафорскими, условными или даже несуществующими.  Но, как поется в одной донецкой песне, оказалось, что показалось.

Обнаружилась баррикада более фундаментальная, чем противостояние запада и востока, чем противоборство правых и левых, чем противоречия либералов и консерваторов, романтиков и реалистов, авангардистов и традиционалистов, пижонов и ватников.  Обнажилась старая, как мир, и коварная, как демон, противоположность – между правдой и истиной. А под ней, еще глубже и грубее, открылась трещина, нет, пропасть, забытая, заболтанная, вечная – между правдой и ложью.

Мы разделены, и это естественно. Мы разделены по разным и очень многим признакам – не только политическим, но и социальным, культурным, этническим, психологическим, биологическим, профессиональным и т.д. Различия нас разделяют, но они же нас и объединяют – в разные группы, объединения, партии, классы, нации, государства и т.д.

Иначе устроен поэт. По-человечески он тоже разделен, но он знает и способен выразить то, что вне этих различий. Он может использовать свои поэтические возможности, чтобы выразить свое человеческое отличие – мнение, позицию, манеру и т.д., но для поэзии все это не важно, как не важна для луча призма, через которую он проходит. У поэта нет мнения, у него есть истина.

Мнения – разделяют людей, истина – разделяет человека. Мнения – следствия человеческой ограниченности, но усилие понять другое мнение размыкает личностные границы, расширяет человеческое сознание. Истина же проявляется в человеке как духовная безграничность, противоположная и ограничивающим ее мнениям, и искажающей ее лжи.

Поэтическая ложь считается простительной. У нее тысяча оправданий – эстетических, художественных, культурологических, психологических, психоаналитических и т.д. Но бывают моменты, в жизни, в истории, когда лжи становится особенно много и потребность в истине становится особенно сильной, и тогда ложь остается без оправданий – просто ложью.

Почти сто лет назад почитаемый в Донецке философ Михаил Михайлович Бахтин в самом разгаре гражданской войны опубликовал небольшую статью – «Искусство и ответственность». Об ответственности художника за свой дар. О единстве искусства, науки и жизни, которое должно состояться в единстве личности. Сейчас, во время новой гражданской войны, ответственность поэта, ученого, политика, журналиста, каждого вменяемого гражданина снова становится жизненно важной.  Именно об ответственности и спрашивали донецкие читатели киевского поэта на вечере, где мог состояться, но так и не состоялся их диалог.

Наверное, это были болезненные вопросы, задевающие за живое, если они вызвали защитную реакцию.  Это как бы понятно. Но надо понять и тех, кто их задавал.  Отбросить высокие аналогии («Синедрион», «Бродский»…), отказаться от черной риторики («травля», «психоз»…), оставить только правду и ничего, кроме правды.  И тогда, может, откроется истина, которая и сделает нас по-настоящему свободными.

А.К.

Артем САМОЙЛЕНКО: презентация сборника стихов (19.XI.2013)

Аргелл присутствовал только наполовину. Женская его часть оставила вместо себя таинственное сообщение о появлении красной луны, заблокировашей дверь в литературный вечер.

 

Артем Самойленко:

- Этот сборник мы уже презентовали в Питере и Москве. 6 октября — в Донецке. Потом были Харьков, Запорожье, Днепропетровск. Сборник несколько сумбурен по содержанию, но позже мы подойдем к компоновке текстов более осознанно. Я постараюсь прочитать несколько стихов Геллады. Читать чужие стихи проще, чем свои, поскольку, читая свои, приходится оправдывать то, что ты написал.

А. Александров: много времени уделяете чтению сетевой поэзии?

- Сознательно я начал писать полгода назад. Мне важно знать, кто как пишет, на кого-то равняться. Бывает, что читаю, но не слежу. Участвую в еженедельном конкурсе в социальной сети Вконтакте, но не ради победы, а чтобы мои стихи читали.

В. Верховский: есть отклики о вашей поэзии?

- В Днепропетровске все было просто потрясающе.

В. Верховский: а какая аудитория?

- В основном, 25-30 лет. В Днепропетровске аудитория ликовала, я что-то смешное читал. И на поезд провели, и еды с собой дали. Реагируют хорошо.

В. Верховский: а можете здесь что-то смешное прочитать?

 - Так я уже читал. Просто у меня нет с собой таблички “Смех”.

Е. Мирошниченко: Можно ли провести аналогию между стихотворением “Писающий мальчик” и таким сетевым явлением, как Луркмор? Писающий мальчик — это сетевой тролль?

- Писающий мальчик — это журналист. Я не говорю, что все журналисты плохие. Есть и приличные люди, которые умудряются писать не под заказ. Был случай, когда я участвовал в кастинге на озвучку одного мультфильма. Там были журналисты, и я рассказал им, что несколько месяцев работал в театре детской сказки. Без особого интереса, надоело — и я ушел. Потом вышла статья, в которой мне приписали неоправданные заслуги и слова, которые я не говорил. Хорошее вранье — тоже нехорошо. 

В 11 лет я был рьяным коммунистом и пионером, хотя это было в 2000 году. Я писал тогда четверостишия. Что-то вроде

 Закрой за собой дороги в пекло шлюзы

В мире грохот грозного свинца

И красная звезда Советского Союза

Поднимет мертвеца и молот кузнеца

А. Александров: как относишься к творчеству Е. Летова?

- Не скажу, что положительно.

Ю. Мавродий: а что значит — 6 месяцев сознательного творчества?

 - Я — человек производственного характера. И, чем бы не занимался, стараюсь поставить все это на поток. Я не могу писать и работать один. Раньше я писал по наитию, а потом понял, что есть смысл поэтически формулировать свои мысли и желания. Год назад я бы вообще не сказал, что это стихи. Читал Евтушенко и Гумилева и думал, что на этом поэзия закончилась. Бродский меня не впечатлил. Вообще по жизни я больше музыкант. Через музыку я могу все понять, а через поэзию — не все. Стихи я пишу как партитуру, опираясь на то, как буду читать. 

 Ю. Мавродий: непременный атрибут поэзии — выступление?

 - Я не могу писать в стол. Мне это неинтересно. 

 И. эль Ворон: как вы относитесь к Маяковскому?

 - Думаю, он закончил жизнь самоубийством, поскольку понял, что его никто не любит. Я вот очень зависимый от чужого отношения человек, и, если бы я понял, что нет никого, кто бы относился ко мне положительно, было бы очень тяжело. 

 И. эль Ворон: тяжело любить замужнюю женщину, живущую за стенкой. 

 - Это скорее было подстегиванием к творчеству, чем трагедией жизни. Я на него не равняюсь. Кое-что я читал, кое-что нравится. Я люблю поэта-песенника Илью Александрова, нравится творчество Маргариты Пушкиной. 

 И. эль Ворон: в другом стиле не пробовал писать?

 - Раньше пробовал писать более “классически”. Было полезно как опыт. 

 Аня: где вы учились?

 - Здесь и учился, на отделении украинской филологии. Потом понял, что в нашей стране не получится заниматься научной деятельностью и перешел на заочку, заниматься практической и производственной деятельностью. 

 А. Чушков: а что, в другой стране получится заниматься украинской филологией?

 - Да. В Канаде очень много наших филологов и историков Украины. Большинство наших хороших учебников создано из работ украинских канадцев. Там на научную поездку в Киев дают деньги, в отличие от наших. Там намного больше знают об украинском языке и литературе, чем здесь. 

 Ю. Мавродий: как вы познакомились с Гелладой? На этот момент вы уже были поэтами?

 - Это было чуть больше года назад, в клубе Телеграф. К сожалению, 28 мая этого года он закрылся. Там Геллада организовывала разные литературные мероприятия. Я пришел туда “арт-директорствовать”. Проходило мероприятие “Поэты в красных носках”. Я предложил ей сделать прозаический вечер. Слово за слово… Сначала ее творчество было для меня черт знает чем. Я читал Евтушенко, Гумилева, Бродский казался бахнутым на всю голову, и до сих пор местами кажется. И тут Геллада со своим постмодернизмом. Для меня реализм был новшеством! Отстал на полтора века… Она на меня очень сильно повлияла, я понял, как это работает и начал “штамповать”  и “сверлить”. Повторюсь, я человек производственный.

 И. эль Ворон: аппарату нужно электричество. Никто на свете не знает, что такое электричество и как оно работает. 

 - Я пишу тогда, когда надо. Писать для себя? Это что, я никому не нужен?

 А. Александров: где вы работаете?

 -Это реальная продукция. Фотографии и рамки для памятников. 

 Голос из зала: гробовщик?

(смех)

 - Я работаю в цеху, и это намного интереснее, чем сидеть за компьютером. Я провел за ним четыре года. Механизмы интереснее. Денежный сезон у нас весной, через неделю после Пасхи. Осенью спад, зимой почти ничего нет. 

 Ю. Мавродий: о смерти ничего не писали?

 - Да чего о ней писать! Надо будет — напишу. Но об этом деле — только за очень большие деньги. 

 ОБСУЖДЕНИЕ

В роли песочных часов — айфон.

 

А. Чушков

В Артеме Самойленко есть здоровое начало. Изначально, наверное, только оно было, а потом добавился постмодернизм. Современные поэты пишут только о себе. Артем Самойленко пишет не только о себе. Не безнадежен.

 

Филологические барышни Алина, Алена и Надежда

-    Мне понравились ваши герои. Но ваши стихи напомнили мне рассказы. Хорошо, что есть не только ритм, но и рифма. Ощущение теплоты. Атмосферно. Стихи вашей спутницы тоже понравились.

-    Понравилось, но ничего гениального. Может, вам прозу писать?

-    Гражданская лирика понравилась больше, чем любовная. Ваши стихи предназначены для концертных выступлений.

 

Максим

Понравились стихи про дорогу и дезинформацию. Представил мальчика не только в массовой информации, но и в качестве зрителя.

 

Анатолий

Замечательные стихи, особенно про сумасшедших. Напомнило творчество Маргариты Пушкиной.

 

В. Верховский

Мне ваше выступление понравилось, и я попытаюсь обосновать это научно. Как известно, есть человек-паук, а в Донецке проживает человек-наотмашь. Это Александр Чушков. Как скажет, так скажет. Как припечатает — так припечатает. Две недели назад тут выступала поэтесса, и А. Чушков с присущей ему прямотой и убийственной точностью назвал ее поэзию женской. Что он имел в виду? Когда говорят «женская» — это для того, чтоб не обидеть. Это эвфемизм, иносказательность. Чтоб не сказать,  что это не стихи. Вот что такое женская поэзия. Ваша же поэзия — мужская, она такая,  маскулистая и мачистая, из чего я делаю вполне логичный вывод: если женская поэзия — это плохо, то мужская поэзия, отличная от женской, — это хорошо. Конечно, выступление ваше — яркое, если не вникать в тексты. Да и вникать, на мой взгляд, это лишнее. У вас актерское дарование, вот чем вы берете. Такая фактура! Такой голос! Вы в церкви петь не пробовали? Что было бы с хористками! Они б не попадали в ноты, для начала…  

И последнее. В вашем выступлении — некоторая нетерпимость, гомофобные нотки. Я к этому отношусь с пониманием и состраданием, хотя этих людей жалеть не нужно, они такие же, как и мы. 

 

Ю. Мавродий

Пафосность при чтении стихотворений, актерская игра. Мне немножко это мешает, такое стремление к эстрадности может перерасти настоящее творчество. Может, у вас родится что-то более глубокое. Насыщенная образность Геллы чем-то напоминает Аню Грувер. Вы мне нравитесь больше. Люблю простоту, ясность поэзии.

 

А. Александров

Я согласен с Чушковым. Ты небезнадежен, стоит продолжать. К сожалению, терять вам с Геллой нечего, и поэтому вам могут повредить те дикости, которые вы периодически совершаете: продажа сборников, ужасные события с диск-жокеем, конкурсы, экспромты с чтением стихов друг другу. Вы не можете оскорбить поэзию, потому что вы пока с ней еще не встречались. Но надежда есть. Постарайся запомнить две вещи: не существует гражданской лирики, это как честный народный депутат, выражение, лишенное смысла. И второе: поэзия — это не искусство говорить и голосить, не писать, это прежде всего искусство слушать свой родной язык.

 

И. эль Ворон

Рифма, конечно, в стихах должна быть. И может быть любая, а может и не быть. Главное, чтобы был смысл. Сейчас есть много поэтов, которые пишут стихи без смысла. Пиши дальше. Как можно оскорбить поэзию? Можно оскорбить поэта, плюнув ему в лицо и полив грязью. Но поэзию? Были обэриуты, было множество тех, кто писал по-своему, совсем не так, как он. Я состою в одной организации, и наш начальник никогда бы вас не напечатал. Он бы сказал: извини, это записки сумасшедшего. А я говорю: браво! Пишите такие записки.

 

Александра:

Спасибо

 

Е. Мирошниченко

 

Время подвести итоги. Если бы я находилась в зале, я бы сказала нечто другое, но сегодня  стол Александра Александровича призывает меня отметить следующее: в вашей поэзии чувствуются плотность и иерархичность. Это письмо в духе времени. Сейчас поэзия потеряла сакральный статус. Это неплохо, поскольку мы выходим в нечто вроде средневекового японского феодализма, когда аристократы встречали утро со стихотворением, посвященным какой-нибудь Фукуро-сан. Вы нашли свою Фукуро-сан, и это радует. Сейчас, когда человек уже не борется с хаосом окружающей действительности, а полеживает на диване, он нуждается в чем-то пасторальном и живом.

  

А. Самойленко

Писать о себе — глупо. Это никому не нужно. То, что я делаю — это эссе в стихах. Сакральная поэзия умерла, она не актуальна. Все искусства потеряли свою пафосность. Мои тексты пишутся как партитура и призваны задевать слух и зрение зрителя. Человек, вышедший перед людьми на публику, не поэт, а артист. Если он не артист, то его не будут слушать. Мы живем в мире товарно-рыночных отношений. Лучшие выходцы из художественной артели были артистами. Миссия поэта — говорить то, что знает народ.

 

А. Александров

Может, ты все-таки безнадежен?

 

А. Самойленко

Может быть, я слишком масштабный по своим суждениям человек.  Я считаю, что все должно быть поставлено на поток.

 

Манипуляция  и скрипт Е. Мирошниченко

 

Стихи Артема Самойленко:

 

Резюме

 

Попросту не вижу непреодолимых препятствий для достижения цели.

Привык говорить прямо, без лести, расставляя по ходу письма точки над «i».

С унынием борюсь агрессией. Спасаясь от боли, сухой подбородок брею.

И, хоть убей, не сдамся — с одним королем против шестнадцати пойду на вы.

Если возьмусь за работу — выполню в кратчайший срок,

Потому что выше неизбежных потерь ставлю практический результат.

И мой злейший враг — не болезнь, а моральный сноб,

Который найдет смысл в подставлении левой, вместо ответных атак.

Так ответьте, рьяные бойцы безвольного фронта,

Неужели лучше молча ждать, когда можно с напором вперед идти?

Ведь сосед ваш погибнет в пожаре бесповоротно,

Когда вместо спасения «ближнего», вы бежите звонить 01.

 

Посвящается творческим

Покоробило, покорёжило каждого,

Кто решился на славу заживо.

Всех до единого обласкали премиями

И посыпали сверху лаврушкой:

Кому-то досталось деньгами,

А кому-то — надписью в нужнике.

Но не воротятся, не оплатятся

Слезы бьющего о палец палицей.

Каждый день бумагомаранием

Портит он четверть куба дерева,

Каждый божий день, взял за правило,

Побеждать славой царство кощеево.

Благородится алмаз гранями,

А река — водами талыми.

Так и мученик самонасилием

Производит на свет творение.

И потом уж скажут ценители:

«А вот это — легко написано!

Как по маслу писалось, видимо,

А поэтому и нетленное».

  

О сказке

 

Когда в детстве открываешь сказку, просматриваешь любимый мультфильм,

Когда немного позже в голове сами сочиняются истории про победы над полу-сторожевым драконом…

И тут вдруг оказывается, что ты сам уже кем-то давно любим.

И принцесса твоя через парту сидит. Знакомо?

А потом, через много лет, этот кто-то с тобой слушает Мендельсона.

И с любовью близкие скажут: «Взрослей», мол, настали твои самые счастливые в жизни будни и бредни.

И еще погодя, ты поймешь, что конечно, когда-то убил дракона задорно,

И принцессу спасал, но когда-то еще до рождения.

  

О главном

 

Вот и расскажешь, как там хорошо, где нет меня.

На запачканной высотками мощеной улице до сих пор растут подаренные мной цветы.

Только вспомни, что тогда возле драмкружка мы не налима, а по сто пятьдесят махнули, продав линя.

А вообще, конечно, даже между бетонными плитами, как ни замазывай край, все равно остается стык.

Мы с тобой долго ходили под руку по дороге и смотрели по сторонам – 

Авось, что-то случится с миром или с нами случится что-то?

И молчали оба – до крика, и никто тогда не сказал:

«Отношения – это не пытка, отношения – это работа».

 

 От Фиджи до Гринвича

 

Два калабаса и горячий, как кровь, матэ

Обжигает гортань, просмоленную до черноты.

С нами левой рукой поднимают бокал супостаты.

Супротив за столом млеют ангелы и заснул в оливье богатырь.

И нам будет мало две тысячи верст проехать туда и обратно,

Чтоб до сдоха насытиться близостью, наклоняясь у каждой сосны.

Для черчения нам не нужны ни масштаб, ни циркуль, ни ватман,

Когда мы проектируем мост через время, звезду и Стыр.

Нам насыплют карманы золота, снарядят и мечом, и луком.

В каждом доме, где мы проснемся, зацветет на окне Иггдрасиль.

А мы вместе поем вполголоса: «Да любите уже друг друга!

Мы прошли от Фиджи до Гринвича, чтоб из небыли сделать быль».

  

Верю

 

На одной из рыночных площадей умник вопил спозаранку о сплошной несправедливости.

А слушали его так, что у каждого стоящего под помостом поместилась бы банка во рту.

И кричал он во всю глотку, что кругом бандитизм и преступность еще вырастет,

А во всем виноват, мол, самый главный начальник, который сидит где-то там наверху.

 

Пополудни я слышал как двое, распивая спиртное, разговаривали друг с другом в парке на лавочке.

Один из них был одет в полушубок, а второй – все бы ничего, но в шапке-ушанке, не смотря на июнь.

И вели они свою речь о каких-то  – я так и не понял – хорошо живущих «тамошних»

И постоянно проклинали жителя неба, который якобы их «жисть» не туда повернул.

 

На закате мне повстречался отряд молодых бритых, крепких бойцов.

Из тех, кто каждый подъезд превращают в спортивный дзот.

И один из них чванился, что разбил кулак, объясняя, что мертв саваоф

И что это доказывает, что всевышнего нет, ну а если есть, то он – крот.

 

Поздним вечером я вышел на свой балкон и вдохнул прохладной Луны аромат,

Полный шелеста новых мыслей внутри, а с улицы – звонких детсадовских голосов.

И слегка зажмурившись, улыбнулся,  глядя на старушку в цветном платке, а рядом – беснующихся ребят.

В голове проявились две фразы: одна – «Бог есть», а вторая – «Бог есть Любовь».

  

О несчастье

 

Мне кажется, что падшие ангелы встречаются среди нас довольно часто.

Не реже можно увидеть и тех несчастных, которые попадают под их влияние.

Для человека, повстречавшего личного сатану, 

Окружающее рисуется блеклыми красками.

Он по асфальту толкает груженные снегом сани,

Потеет так, что спину не разогнуть.

Бедный настолько одержим бесами, 

Что в родных, друзьях и приятелях видит пустое вранье, фальшь и еретиков.

Он при виде близких какой угодно: улыбчивый, яростный, хмурый, но только не весел.

Ни хоромы, ни малосемейка, ни небо ему больше не кров.

Ни вода, ни водка, ни сигареты

Не утоляют жажды просто по-человечески жить.

Нет комфорта в прохладе быть или быть согретым,

Ему все равно за что драться — платину, золото, бронзу или пирит.

И больной душевным недугом не раз был брошен,

Сам не раз рвал неистово псевдолюбовную связь.

Горько мне наблюдать за теми, кому уже тошно

Падать ниже и ниже и все же бояться упасть.

 

О прошлом и будущем

 

За двадцать лет успел автостопом объездить полсвета.

Также обставил квартиру подарками вычурней некуда.

Прожил лет десять со спутницей жизни в гастролях,

Вел себя, как подобает особам неизэтогомирным — наплевательски и некорректно.

 

Взявшись за живопись, небо раскрасил зеленым,

В песне своей прославлял обязательно страсть и порывы.

Из всех площадок концертных, предпочтенье отдал переходам,

А из попутчиков нравились те лишь, кто серой массой гонимы.

 

Всем говорил, как в дороге расправились крылья,

Как обнаружил в себе волка с лошадью помесь.

В общем, все счастье, что можно позволить, в моей жизни было.

А ведь хотел я всего-то машину, квартиру и должность.

Тем, кто играет в жизнь, посвящается

 

Кирпич, говорят, не падает на задуманное Всевышним архитектором место просто так.

Ходит молва, что молния бьет специально отобранных небесной комиссией индивидуумов,

А я бы сказал – зря!

 

Есть немного, буквально миллион-два  недоличностей, которые за компанию курят табак,

Которые пьют шеридан и хеннеси, не покидая  привычного ложа Калигулы,

Которые шепчут однополому любовнику на ухо: «Жизнь – игра…»

 

Вот этих героев ночного шоссе собрать бы вместе в двенадцатом году на «Титанике»

Или, того лучше,  в «Аполло-13»  утромбовать и – вперед, товарищи!

А еще бы я глянул с их участием «Танцы на льду» по февральской Ладоге

И улыбался бы незлобно при этом, а так – загадочно.

 

Вот оно, прошлое наше и будущее —

В прожигании денег и тела  в солярии.

Давайте же протащим через всю жизнь ярмо, чтобы отдыхали лучшие,

Те, кто пока мы живем, просто в жизнь играли.

  

О доме

 

А ведь раньше я не задумывался над вопросом, люблю ли я свой дом…

Прокатали в малолитражке по расстоянию четверть Земли, 

А по сути — по кругу пару раз по пятьдесят городов.

Был ночлежкой детсад и в палатке бывало мелькали дни:

Днем со скуки считали ворон, а ночью — сов.

Когда свыкся с ездой, перестал смотреть на полосатые квадраты полей.

В ушах поет Градский, во рту сигарета, дым пускаю в приоткрытое дверное окно,

Смотрю на линию горизонта в пять утра, моргаю — и Солнце уже завершает день.

Я заметил, что время идет ровнее да и жить проще, когда не мной, а кем-то все решено.

А через четыре месяца я в очередной раз вернулся домой, 

Погулял по парку, знакомому с детства, 

И решил, что больше не хочу уезжать.

Я как будто бы посреди лета вдруг проснулся весной,

Нашел, наконец, свое место,

Увидел в пустыне сад…

В общем, теперь в моей руке перо, рядом чашка некрепкого кофе и за окном закат.

И честно говоря, дома мне настолько здорово, что даже не думаю про «потом».

Наверное, каждому, кто хоть раз покидал вотчину, главное однажды вернуться назад.

А ведь раньше я не задумывался над вопросом, люблю ли я свой дом.

  

Докатились, ребята!

 

На водонапорной башне стоит писающий во все стороны мальчик

И он не какой-нибудь там фонтан.

Он – самый что ни на есть настоящий,

Живой, только крученный, как ятаган.

 

Мальчик, не стесняясь, поливает жидкими экскрементами всех,

Кто проносится мимо него:

Тех, кто ходит по улице полуодетыми,

Кто садится в хэтчбэк,

Кто спешит в метро.

 

А также он не упускает возможности помочиться в свой пьедестал,

Хотя из него черпают влагу и праведник, и грехотворный кагал.

 

Мальчик ухмыляется так,

Словно от его действий по всей округе, ну, просто рощами расцветают акации!

И в веселье поет, соединяет процесс писанья с танцами –

Да, на творчество он богат:

Уже и не просто ссыт, а выписывает эссе абзац за абзацем.

Вот такой производственный старт

У средств массовой дезинформации.

 

А прохожие жадно пьют,

Даже домой уносить воду в бидонах стали

И мальчик испускает новый салют

И рисует нули крестами.

  

Пешком

 Что вы,

расплесканные стаканы,

знаете 

о 

прокуренности купе?

Что вы

заладили об Испании,

саммите

всех европейских пней?

Ко мне 

подошла

нищенка 

в переходе

и говорит:

«Сыне, 

подай на хлеб».

Что ж я, 

юродивей, чем уроды,

жрущие

барбитураты

в рассвете

лет?

Я 

положил

в ладонь

два целковых.

Буркнул: «Прости, мать,

но больше 

нет».

И 

почесал

домой

пешкобродить.

Только

хватило бы

сигарет.

 

Авторское

 

Я продаю рукописи своих стихов,

Стоя возле крупного книжного магазина.

Заходящие внутрь сводят к носу нервную бровь,

Выходящие хмуро проходят мимо.

 

Продавец, ухмыляясь, вертит рукой у виска,

Подмигивая покупателям в мою сторону.

Я же спокойно протягиваю каждому пол листка:

Мол, ознакомьтесь, отдам очень недорого.

 

Но посетители книжного предпочитают печать:

Типографские феромоны, полноцвет обложка –

В общем, все, что притягивает читателя.

 

Я же упорно пишу, чтоб потом продавать..

Достаю карандаш, чиню его ножиком,

Вывожу новые закорючки старательно.

 

А во всем этом есть место творчеству и интриге.

Правда о ней не знают продавец и его покупьё:

Из магазина того каждый первый уносит с прилавка книгу,

Над заголовком которой написано имя мое.

Стихи Геллады Самойленко: 

 

Освяти меня в Пасху, как косы десятков верб 

Давай по-простому: у нас есть стихи и забытые богом души.

Мы моем посуду по очереди, забываем выносить мусор.

Я наелась твоих цеженых панихид. Не зарывай чувства.

Наши дела – отлично, а станут – еще лучше.

Не укорачивай амплитуду. Я научу тебя жить без денег,

Я скоро приеду домой. Пожалуйста, просто поверь мне.

Черт возьми, у нас будут самые лучшие дети,

Дорогие машины, квартиры в столичных высотках.

Только вынь из себя пропитанный желчью вертел,

Убери указательный палец от кнопки «обратная перемотка».

Нагрей молока и вылей на лимфоузлы.

Нашлись дураки: мало того, что невежды, еще и злы.

Не протиснуться между. Пожалуйста, не каменей.

Вынь наушники и услышь меня. Хватит заклинать змей. 

Ты увлекся. Они лгут тебе, а я говорю только правду . 

Освяти меня в Пасху, как косы десятков верб.

Ты умираешь стоя, что немногим лучше, чем падать.

Я – посредственный ангел, но есть у меня святое,

Что не расхристать многорукой слепой толпе. 

Я рожу тебе сына. Мы научим его побеждать,

Поступать красиво, не очерняя совесть. 

Мы дадим ему имя, лучшее из имен.

И научим его говорить так, что в каждом слове

Будет величие древних, как мир, икон. 

Мы научим его выбирать пару по себе,

Скалить зубы так, что молва захлебнется страхом, 

Мы поместим в его глаза негасимый свет,

А в железную волю – крепость дворянских замков.

Освяти меня в Пасху, как косы десятков верб.

Ты умираешь стоя, что немногим лучше, чем падать.

Угадай, кто в решающий миг свои руки подставит,

Угадай, кто тебя защищает тогда и теперь.

 

 

 

Соло плацкартных хроник

Как по мне, ничего нет на свете лучше, чем

каремат, гитара,переход подземный

и глинтвейн в термосе,

Недооперный вокал и загорелое тело в пеплосе.

Мне почти наплевать, какая погода накроет землю,

знаю: крыша над головой будет,

и по заслугам людям

воздастся всем.

Нет лучше чуть тронутых трещинками любимых губ

и билета на Край Земли в один конец,

купленного на последние деньги.

Я всегда хотела сказать тебе, Друг:

ты — мразь, паскуда, пропойца

и однозначно по всем фронтам молодец

(пятна есть даже на солнце) -

ты добился всего, не пытаясь бороться с ленью.

Эта сволочь, как твой персональный меркурий, как серафим,

окрыленный не знаю чем, под какими средствами,-

мчит со скоростью света сквозь пламя, воду и дым,

разбиваясь о вечную молодость и неизбывное детство.

Если каждый плацкарт — это дом,

каждый чай — как нектар богов,

а случайный попутчик — учитель, каких поискать,

я — смиренный аккомпаниатор твоих одиссей,

рядовой фарисей,

пионер-поселенец, который готов

начертать и расцветить твой вечно алый закат.

  

Рыцарь и Лорелей

нас видели мирно плывущими вниз по течению рейна 

(рыцарь и лорелей) 

все видели, как на пикадилли мы танцевали вальс 

и в ленинском мавзолее усопший тоже заметил нас 

все слышали, как в ла-скала а капелла мы пели в два голоса аlbinoni аdajio 

столько всего впереди. а когда мы все это успеем – не спрашивайте. 

мы целовались посреди площадей специально у всех на виду 

я в одном флаконе царица твоей пальмиры и ремарковская жоан маду; 

целовались взасос, как голодные, мокрые, 

вздернуты на грубо сшитой петле 

Я даю тебе слово свариться с тобой 

в одном 

и том же 

котле; 

мы целовались, кусая друг друга до боли, что кровь затекала по подбородку за воротник; 

ночевали-дневали, давай поженимся, что ли, 

пусть не на вечность, 

тогда 

хотя бы 

на миг. 

 

 Мой Пилат

Если хочется вырвать с кишками рукописи стихов и сожрать их, что делать?

И заречься писать, если множить свое словоблудие надоело?

Если бросить кривить душой и признать, что не надоело, а разорвало,

И мясницки разделало тесаком на труху, на филе и сало.

Говорят, что в Америке трасплантируют донорское за плату.

Если так, то, продав все, что есть, хватит денег на откуп Пилата.

Он покинет Ершалаим, и уже в московских палатах

Будет новый квартиросъемщик. Не достославный. Не прокуратор.

 

Если внутренности решится продать Автор.

Если Штаты ему за сердце и почки заплатят.

 

Но, пока я пишу на постсоветском пространстве,

Зарекаясь писать, порчу желудок и печень,

Моему Пилату, наверно, придется остаться

С Га-Ноцри, собакой и болью в висках навечно.

ФИЗИКА, ЛИРИКА И ГОТИКА. Елизавета НЕСОВА: стихи; Светлана ИВАНЧЕНКОВА: стихи; Михаил ТКАЛЕНКО: стихи (15.X.2013)

 

Елизавета Несова – инженер-физик.  В этот день у нее уже было одно выступление – предзащита кандидатской диссертации…

………………………………………………………………………..

- Какая тема вашей диссертации? (А. Александров).

- «Влияние трехвалентных примесей на проводимость керамики на основе диоксида циркония».

- Это как-то связано с вашими стихами? (А.К.).

- Нисколько.

- Как ты пришла в физику? (Е. Мирошниченко).

- Я хотела на математику, но на физику было меньше желающих.

- А как ты пришла к скандинавской мифологии? (Е. Мирошниченко).

- Сначала я увлеклась греческой мифологией, но потом папа подарил мне книгу, где было про руны…

- Есть ли среди книг, которые вы читали, та, которая изменила вашу жизнь? (В. Верховский).

- Любимых книг много. Одна из самых любимых – сказки Гофмана.

- Какие стихи вы читаете? (А.К.).

- Из современных люблю Дмитрия Воденникова. А из классиков – Артюр Рембо…

- Давно пишете? (В. Авцен).

- С 2006-го.

- Кто ваш читатель? (А. Чушков).

- Я уверена, что он у меня есть.

 

Светлана Иванченкова – москвичка, живущая в Донецке…

……………………………………………………………………

Вместо того, чтобы отвечать на вопросы, Светлана сама обратилась к публике:

- А можно мне задать вам вопрос? Для чего вы приходите сюда?

- Подумать… (А. Чушков)

- Услышать новые стихи…

- Открыть что-то новое для себя…

- А чего бы вы хотели от нас? (К. Першина).

- Переживания. И понимания.

- Что для тебя поэзия? (А. Самойленко).

- Поэзия – это сублимат переживаний. Быть поэтом – это неспособность не писать.

- А чем тогда поэт отличается от графомана, который тоже не может не писать? (А.К.).

- Тем, что качество переживаний, которое он выражает в своей поэзии, способно быть передано глубоко и находит отклик.

- Почему такая безответственность у поэта? Мы же не говорим: врач – это тот, кто не может не лечить; строитель – это тот, кто не может не строить. Строитель – это тот, кто умеет строить, и врач – это тот, кто умеет лечить. А поэту, значит, не обязательно уметь? (А. Чушков).

- Если не умеет, но не может не писать, значит, нужно научиться…

- Кто ваш любимый поэт?

- Маяковский, наверное… Бродский…

- Стихи, которые заставили вас плакать, были? (В. Авцен).

- В детстве – Шекспир… Он мне чувствовался не как человек эпохи, а как человек сейчас…

 

Михаил Ткаленко – зашел поговорить о своих стихах, не согласился с услышанным, и ему было предложено выступить сегодня же, вне очереди – прочитать три стихотворения…

……………………………………………………………………………

- Вы не маньяк? Вы похожи на вампира. (Е. Мирошниченко).

- Какими чертами?

- Ну, вы весь такой фиолетово-черный… А еще вы сказали, что смерть женщины – это самое поэтическое событие из всех поэтических событий.  Скажите, вы убили бы любимую женщину ради поэзии? (Е. Мирошниченко).

- Конечно, нет. Но дело не в этом. Человек – цельная личность, у него нет в мире второй половины. Не надо ее искать, ее просто нет.

- Какая ваша любимая рок-группа?

- SexPistols, JoyDivision

- У вас есть какая-то цель? (К. Першина).

- Конечно.

- Какая?

- Мне кажется, у каждого должна быть одна цель: творить добро.

- И вы пишете, чтобы творить добро?

- Почему нет? Люди живут, не задумываясь, где добро, а где зло…

- Вы хотите открыть им на это глаза?

- Это цель искусства – открыть глаза на то, что происходит вокруг. Это главная цель настоящего искусства. Отражение жизни как она есть.

- Может, вам лучше доктором стать?..

 

ОБСУЖДЕНИЕ

 

О стихах Елизаветы Несовой

 

Екатерина Мирошниченко:

- Ты была потоком, и мне было совершенно не важно, что ты читала. Ты читала так, как будто молилась…

 

Дмитрий (пришел впервые):

- На мой взгляд, ее стихи слишком интеллектуальны. Их трудно понять даже в медленном режиме воспроизведения.

 

Виктория:

- Стихи красивые, четкие…

 

Анна:

- Я знаю, что вы участвуете в разных баттлах, где стихи – больше внешнее самовыражение, чем внутреннее. Это чувствуется в ваших стихах. Мне кажется, если это убрать, они станут глубже.

 

Ксения Першина:

- Ваши стихи мне показались очень женственными. Но не за что было зацепиться. Был психологический поток, который, может быть, интересен вашим единомышленникам, да и всем людям, — как психологический подход. Но в нем нет начала и конца. Может, где-то и есть, но очень глубоко.

Если я права насчет женственности, то могу посоветовать читать Веру Павлову. Там есть настаивание и подчеркивание женских моментов – чисто личных, даже открыто сексуальных, но при этом во всем какая-то немыслимая метафизика…  

 

Костя:

- Особо не вникал…

 

Таня:

- Ты подошла к какой-то грани между привычным восприятием и тем, что за ним…

 

Артем Самойленко:

- Мне это не очень близко, но я считаю, что любые стихи – это стихи. Это волеизъявление автора…

 

Владимир Авцен:

- Талантлива, но это какой-то особый талант. Он мне как читателю не очень интересен, он идет от головы… Эти навороты, навороты, которые, даже если медленнее читать, не будут увлекать…

 

Вячеслав Верховский:

- У меня сложилось (может, превратное) впечатление, что я побывал на бенефисе скороговорок. Поэтому о стихах первого автора я ничего плохого сказать не могу – я их просто не услышал.

 

Александр Чушков:

- Такое впечатление, что Лиза начиталась сказок и теперь транслирует сказочные образы на свою жизнь. А ведь поэт должен не транслировать, а создавать образы…

- Поэт ничего никому не должен. (А. Ревякина).

- Это ребенок никому ничего не должен, а поэт – взрослый человек.

 

О стихах Светланы Иванченковой

 

Екатерина Мирошниченко:

- А у тебя поток очень-очень даоский – перетекание…

 

Дмитрий:

- Это позиция человека, который своими стихами исследует мир и свои взаимоотношения с ним.

 

Виктория:

- «Точечный город» — шлягер, остальное – как под копирку…

 

Анна:

- Более цельно, более понятно. Есть хороший, интересный реализм, форма достаточно простая и удобная для восприятия.

 

Костя:

- Очень понравилось…

 

Таня:

- Ты тоже подошла к этой грани, к этой трещине…

 

Владимир Авцен:

- Стихи ваши обращены к чувствам, а это всегда было одним из главных проявлений искусства. Может быть, это устаревает. Но если это совсем устареет – будет грустно…

 

Вячеслав Верховский:

- Второй автор – поэт, москвич, йог… Конечно, чувства очень бурные, но очень неглубокие. А местами даже картонные. Но, я думаю, с обретением опыта поэт не будет так бурно их выражать. Можно ведь и тихими словами высказать так, что мурашки по коже побегут…

Очень интересное стихотворение «Хочу остаться за кадром». Мне показалось, что если с годами, с десятилетиями вы издадите свою книжку, то это было бы классное название: «Остаться за кадром». Что-то в этом есть.

 

Александр Чушков:

- Понравилось, как Света читала. Хотя мало что понял. Это как песни на иностранном языке – мы ведь тоже слов не понимаем, а слушаем. Немного дремал, но было приятно.

 

О стихах Михаила Ткаленко

 

Алина Гальченко:

- А у вас умирала любимая женщина? Вы ходили к ней на могилу? Вы смотрели, как она смотрит на вас с обелиска? Вам это казалось поэтичным? И что, других чувств не было?..

 

Екатерина Мирошниченко:

- Я тоже люблю декаданс… Мне кажется, для того, чтобы по-настоящему проникнуть в эту тему, нужно как минимум кого-то убить…

 

Дмитрий:

- По-моему, Михаил не может выразить словами то, что чувствует. Но ему не стоит близко к сердцу принимать то, что ему девочки свысока говорили…

 

Виктория:

- Больше души надо вложить в стихи…

 

Евгений:

- Михаил начал распрямляться, когда стал говорить о социальной справедливости…

 

Анна:

- Просто нужно работать над собой.

 

Ксения Першина:

- Я думаю, что любому, даже самому великому поэту никто не может окончательно доказать, что он не графоман.

 

Таня:

- Вызывает уважение его желание что-то изменить. Мне кажется, что, придя сюда, он что-то изменил…

 

Владимир Авцен:

- Ну да, это плохие стихи, чего там говорить, понятно и так… Но что-то его изнутри толкает на это, и значит, на нем нельзя ставить крест…

 

Вячеслав Верховский:

- Предваряя выступление третьего автора, А.А. сказал, что к нему пришел человек… К нему ходят, кстати, очень многие, и мне уже мерещится табличка на двери, где он работает: «Профессор А.А.Кораблев, доктор медицинских наук». Приходит человек, стучит или скребется. – «Входите, — говорит профессор устало. – Что у вас?» — Человек: «Да вот…» — Доктор Кораблев берет его историю болезни – стихи, шутки, рассказы… Ну, и начинается…

Так вот, я должен сказать, что напрасно обидели Михаила, назвав его вампиром. По-моему, он пишет в духе великой коммунистической традиции. Давайте вспомним образцы: «Я люблю смотреть, как умирают дети» (В. Маяковский), «Травить детей — это жестоко. Но что-нибудь ведь надо же с ними делать!» (Д. Хармс), «Я пил из черепа отца…» (Ю. Кузнецов)… Так что все нормально, все в русле…

 

Александр Чушков:

- Гражданин поэт на правильном пути. Но ему нужно больше читать, и не только стихи, но и прозу. Чтобы лучше чувствовать слово. Может быть, больше общаться с людьми, которые владеют словом.

 

Арсений Александров:

- Мне очень понравились стихи Михаила. В них есть то, без чего поэзия непредставима. Поэтому пишите и не слушайте никого. Кроме меня… (Смех, аплодисменты.)

 

Общие впечатления

 

Анна:

Из сегодняшней встречи есть что вынести…

 

Вячеслав Верховский:

- Я давно хотел спросить (начиная с прошлого раза): а что объединяет совершенно разных людей, когда их паруют? Катю – с Арсением, или сегодня: Лизу – со Светой… Я не знаю, правда. Я не увидел между ними логического мостика. Ну, очевидно, нужно подумать…

 

Алена:

- Был задан вопрос: зачем мы сюда ходим? Я задумалась. На первое собрание я шла с мыслью, что здесь будут выступать какие-то молодые Пушкины или Лермонтовы. Первое собрание мне этого не дало. И второе тоже. Теперь я хожу сюда по инерции – и каждый раз понемногу разочаровываюсь в современной поэзии.

 

Александр Чушков:

- Вот Алена сказала, что разочаровывается в современной поэзии. Я уже 10 лет хожу на Кораблевник разочаровываться в современной поэзии… Но иногда, раз в год, появляется автор – звезда на нашем небосклоне… Вот из-за этого стоит сюда приходить…

 

Анна Ревякина:

- Не надо никогда ругать человека, который пишет стихи. Язвительно и желчно, вроде бы как конструктивно…

 

А.К.:

- Слушая сегодняшние тексты, приходится невольно соглашаться, что «автор умер» — тот, классический автор. Льется стихотворный поток, и уже не важны ни личность автора, ни его стиль… Это по-своему интересно, это может быть даже очень интересно, но автора там уже нет, он утонул в этом потоке.

Как оценивать такие стихи? Нужно ли их оценивать? Если все, что пишется, стихи – тогда поэзия в них тоже утонет…

 

Ревякина пишет на доске:

АВТОР МЕРТВ

 

А.К.

РЕ и БРО. Венеция Анны РЕВЯКИНОЙ: эссе и стихи (8.X.2013).

 

Анна Ревякина уже хорошо известна в Донецке: она автор двух поэтических книг – «Сердце» (2011) и «Untitled» (2012), устроитель многих литературных перфомансов, хозяйка литературного салона «Кофе-кошка-Мандельштам», а еще преподаватель университета, кандидат экономических наук. Ее поэтический взлет оказался стремительным, как взлет ракеты. А стартовала она, если кто не знает, в нашем клубе – всего два года назад…

 

 

Анна Ревякина:

- Я честно признаюсь, что для того, чтобы этот текст прозвучал, мне не хватило одной ночи…

………………………………………………………………………………

 

ВОПРОСЫ

 

- Почему у воды нет памяти? (Е. Мирошниченко)

- Потому что я не верю, что у вещей, если у них нет нейронов, есть память. Я реалист и материалист. 

- Ты можешь представить, что живешь в мире, который неодушевлен, застывш и декадентен?

- Наличие души – не константа. Мы сами наделяем душами предметы, и себя тоже.

- «Мы» — это кто?

- Развившийся вид обезьян.

 

- Вы разделяете себя и свою лирическую героиню? (Ю. Мавродий).

- Я – Весы, и к тому же мне 30 лет, я умею юлить и ориентироваться в ситуации. Поэтому сегодня я буду говорить, что не разделяю. Но есть тексты, где меня нет ни на одну буковку, а есть кто-то другой.

- И кто это?

- Отвечу как экономист. У меня есть три вектора: 1) птичья тема; 2) мальчик (всегдашний) и 3) все, что связано с анатомией, биологией, медициной (это мои несбывшиеся мечты и надежды – до пубертата).

- Этот мальчик добрый или злой?

- Мальчик – добрый. Но иногда бывает злой.

 

- Зомби-апокалипсис у нас и в Европе выглядит одинаково? (А. Чушков).

- Нет, по-разному. В Европе удовлетворены базовые потребности. А у нас – пауки в банке.

- И мы тоже?

- Я не говорю про малые группы, потому что в них собираются люди в чем-то похожие.

- Почему в больших группах иначе?

- Мне кажется, их формируют СМИ. Не смотрите телевизор. Я вот с 2006-го не смотрю.

- А вообще – что это?

- Не знаю. Но где-то с 95-го в школах перестали преподавать русский язык. Когда я проверяю работы студентов, мне становится страшно. А иногда, на семинаре, когда мне говорят бред, я ударяюсь головой о парту. Потому что это реально страшно. Это и есть зомби-апокалипсис.

 

- Бродский говорил, что его поколение – последнее, живущее культурными ценностями. Вы согласны с этим? (Ира).

- Нет, я так не считаю. Нельзя оценивать поколение – надо оценивать человека.

 

- Меня всегда восхищали люди, которые умеют себя экстравагантно подавать… (А. Самойленко).

- Я тебя разочарую. Экстравагантность для меня – это набоковщина или маркесовщина. А для того, чтобы написать этот текст, я читала «Повести Белкина».

- А ты можешь себя проанализировать?

- Я могу себя проанализировать до кончиков ноготков, но вам ничего не расскажу. Я перфекционист. Я ссыпаю себя на бумагу, а потом разглядываю по песчинкам. И к каждой песчинке придираюсь.

- Маркесовщина – это как? (А. Александров).

- Это высший пилотаж прозы. Как и набоковщина…

 

ОБСУЖДЕНИЕ

 

Евгений Мокин:

- Выступления Ани – всегда праздник. Театрализованная постановка. А здесь, без декораций, было непривычно ее слушать. Но было интересно, серьезно. И никакого эпатажа – очень хорошо, удивительно и здорово.

 

Александр Чушков:

- Автор попросил не оценивать его текст как художественное произведение… А как оценивать? Как рассказ о Венеции? Послушав, у меня не возникло желания поехать в Венецию. Вообще, это редко кому удается – так описать, чтобы захотелось туда поехать. И Ревякиной это не удалось…

 

Артем Самойленко:

- А зачем человеку куда-то ехать? Тебе нужно было – ты и поехала. А если незачем ехать Александру, то, естественно, он и не поедет.

 

Полина:

- А мне, слушая вас, захотелось в Венецию…

 

Даша:

- Я вас очень люблю…

 

Алена:

- Проза мне понравилась больше, чем поэзия…

 

Алина Гальченко:

- Это потрясающе…

 

Гелла:

- Я восхищаюсь тобой… В своей прозе ты была намного обнаженнее, чем в стихах…

 

Л.Н. Толстой:

- Повести Пушкина голы как-то.

 

Екатерина Мирошниченко:

- Аня, ты же знаешь, что я поклонник твоей марсианской внешности, а не твоих марсианских стихотворений… Хотя сегодня прозвучали строки, которые меня зацепили: о том, как похоронен Бродский – в очках или без…

 

Арсений Александров:

- От себя лично я хочу сказать, что мне всегда почти нравились ваши стихи… О прозе я промолчу. Но я еще уполномочен зачитать короткое послание, которое мне для вас продиктовал дух Иосифа Александровича Бродского:

 

В мире столько людей не видали мою могилу,

А в унылых кварталах ветшают агитплощадки…

Несравненная Анна! Пожалуйста, гастролируй,

Гастролируй без страха, без отдыха и без пощады.

 

Юлия Мавродий:

- Ценю вашу честную позицию, что это не проза. Это не проза, а сочинение – о том, как я съездила в Венецию и как я осознаю себя как поэта, рядом с Бродским…

А в поэзии что-то есть. Только, мне кажется, чтобы возникла тайна – не нужно разгуливать в резиновых сапогах, а надо разуться и ступить босиком в воду… 

Да, и еще: Бродский – жив. Вот что самое главное.

 

Ира:

- Единственное, что я поняла, это вашу любовь к Бродскому…

- Нет, вы не поняли ничего. Там нет ни любви к Бродскому, ни привязанности, ни уважения. Я смотрюсь в него, как в зеркало. В Бродского-человека, а не в Бродского-поэта. Венеция и кладбище Сан-Микеле – это моя точка сборки (А.Р.).

 

Виктория:

- Спасибо, у меня было впечатление, что я была вместе с вами…

 

Анастасия:

- Слушая, была напряжена до максимального…

 

Анна:

- Что я почувствовала: Венеция – совершенно неживой город, с мертвыми людьми…

- Там только один живой – который на кладбище (А.Р.).

 

Костя:

- Мрачное ощущение…

 

Ксения Першина:

- Мне было интересно слушать. Хотя мешал ваш тон. Вы говорили об интимных вещах, но с такой напористостью… Возможно, это свойство вашей личности, и я попробую его принять…

Чтобы писать такие вещи (возьмем как образец, например, «Путешествие в Стамбул»), нужно, во-первых, увидеть какие-то ключевые моменты, а во-вторых, сделать ключевые обобщения. А для этого нужно пользоваться двумя методами – дедуктивным и индуктивным: иметь широкий культурный горизонт и, исходя из него, выбирать нужное и важное лично для себя, а потом это нужное и важное для себя уметь обобщить. А ваше эссе имело характер туристических впечатлений.

Мне кажется, вы проявили такую национальную черту, как чувственное отношение к могилам, к мертвым… Я понимаю, это очень эффектно, очень пронзительно – когда мы так близко сопоставляем мертвого и живого, говорим с могилой, подразумевая жизнь… Другое дело, насколько это близко тем, кто вас слушает.

Помните «Осенний крик ястреба»? Многие считают, что это вершина творчества Бродского и одна из литературных вершин вообще. Но еще важнее, что там изображено alterego поэта. Сюжет такой: ястреба уносит в такие высоты, где он уже не может жить, и его разрывает, и перья осыпают землю. Так и Бродский: он, с одной стороны, очень конкретен, очень онтологичен, очень включен в бытие, а с другой – он просто мега над этим всем… Поэтому мне кажется, что ваш диалог с ним не совсем адекватен.

И о стихах. Вы пишете плотно, интересно, ярко. Конечно, это многим нравится – это не может не нравиться. Но мне кажется, что вы подключены к определенному дискурсу современному. Я бы не отличила ваши стихи от, скажем, стихов Веры Полозковой. Это не уменьшает ваших достоинств, это только доказывает, что вы включены в современное направление.

Что касается самого направления… Понимаете, когда-то культура была «нечто большее», потом стала «я и нечто большее», а теперь она потихоньку переходит в «я», которое на «ты» — с Богом, с классиками, со всем миром…

 

Вячеслав Верховский:

- Я не знаю, с чего здесь началось, я опоздал, а когда пришел – сразу напоролся на вашу прозу. Что могу сказать? Ну, мне показалось (я не литературовед, не писатель – я просто живой человек), что это очень познавательно, информативно, местами очень тонко. Ну, не отнять у вас острый глаз, даже два. Вы видите то, что некоторые не замечают в упор.

В стихах – как мне, опять же, показалось – очень большое количество хороших строчек, явных и несомненных удач. В некоторых – концентрированный смысл, квинтэссенция. Много поэтических находок, мелких наблюдений, метафор…

Теперь о Венеции. Ну, лично для меня она всегда была болезненно притягательна и пока что несбыточна. Но спасибо вам большое, что вы туда поехали. Даже не за то, что вернулись, а за то, что поехали. И вот почему. Дело в том, что в Приморье недавно было страшное наводнение. Представьте, вода уже по краям крыши, обезумевшие животные плывут на матрасах надувных, люди на пригорке сжались – и гигантский транспарант (я сам видел в новостях):

 

ЕСЛИ НЕ ЕЗДИТЬ В ВЕНЕЦИЮ,

РАНО ИЛИ ПОЗДНО ВЕНЕЦИЯ ПРИЕДЕТ К ВАМ.

 

Так что, может быть, вы отвели от нас беду – всемирный потоп в отдельно взятом регионе… как когда-то – от города грешников…

Теперь о том, что меня чуть-чуть покоробило… Вот вы, человек веселый, легкий – а пишете о кладбище. Притом пишете так же, как все. Слова-то ваши, но русло уже давным-давно разработано другими. А хотелось бы не то чтобы что-то веселое, радостное, искрометное (это было бы дико – кладбище все-таки), а как-то совершенно по-иному. Не просто иными словами, а иными мыслями…

А еще мне показалось… Вот боюсь, что сейчас вас разозлю, и мое выступление будет напоминать картину передвижника Максимова «Приход колдуна на крестьянскую свадьбу»… (Смех.) Мне показалось, что ваше выступление, как кровеносными сосудами ткань человеческая, пронизано каким-то пафосом, несколько выспренним, с каким-то надрывом… И вот я думаю: а зачем этот надрыв, если, по большому счету, всё напрасно?

И это панибратство: «я и Бродский»… А когда вы сказали «Марина Ивановна», без фамилии, меня передернуло…

И вообще… Ну что вы прицепились к покойнику?  Что вы набиваетесь к нему в друзья? «Не соблаговолите ли, Иосиф Александрович…» Принесла ему петуньи, ушла, пришла… Заколебала!.. (Смех.)

Дальновидные великие, зная, что они уже на пороге ухода из этого мира в тот, просят (дальновидные, умные!), чтобы их прах развеяли, а кому не позволяют религиозные соображения, те говорят, чтобы их могилу тут же утеряли     

Но нужно выйти на хороший финал, чтобы вас не обидеть… Я все это вам рассказываю, а сам думаю: ну и дурак же я, что все это вам рассказываю. Потому что любовь – ее ж ничем нельзя регламентировать: что можно, чего нельзя… Потому что любовь – это болезнь, а вы ее больны на всю эту самую… (Смех, аплодисменты.)

………………………………………………………………………………

 

А.К.

23 ИЕРОГЛИФА: зажигают городские сумасшедшие Арсений АЛЕКСАНДРОВ и Екатерина МИРОШНИЧЕНКО (1.X.2013).

ОТКРЫТИЕ XXIV СЕЗОНА

 

Исторический факт…

 

…что Театр вольное филологическое общество прекратил свое существование в Международный день театра, а возрождается в Международный день цирка. И это не случайно: там, где цирк, — всегда смертельный номер. А тут и Катя подоспела, очень вовремя: будет суд.  Она права: в наших рядах нужна чистка.  А потому что наседают графоманы. Это ж только надо?! Посмотрите: на одного Рафеенко – сто Верховских, на одну Стяжкину – тех же Верховских, но уже все двести. Дальше отступать некуда: позади Кораблевник. Потому и суды. Потому и будут тройки, выводить за угол и расстреливать (оговоримся сразу: мера – вынужденная).

В общем, если цирк зажигает огни, значит – это кому-то нужно!

Но кому? И вот записка, из прекрасного далёка: «Я рад, что, наконец, начались у нас публичные чтения произведений наших писателей. Я думал всегда, что публичное чтение у нас необходимо». Подпись: Гоголь. В общем, как говорил, а не думал, уже не Гоголь: «Цели ясны, задачи определены. За работу, товарищи!»

Вы можете воскликнуть: «Полноте, сегодня не день цирка, а 1 октября, Международный день музыки!» — «Верно, — ответим мы, — но именно в этот день, 1 октября 1935 года И. Дунаевский завершил «Выходной марш» к фильму Григория Александрова «Цирк». Круг замкнулся.

Но даже если с нашими доводами вы не согласитесь, закрытие Кораблевника в день театра, а открытие его в день музыки – это тоже очень символично. Это знак. Потому что Кораблевник – это песня!

 

Члены Союза городских сумасшедших:

Игорь Бурмаганов

Петя Дурэпа

Иван Лупырь

Вольф Михайлович Пряха

Люся Безобразова

 

Пэры Пюры (члены Партии юродивых):

Василий Калистратович Шморгун

Гликерия Собачко

Мирза Абдужаборов

Меланья Карапузовна Свищ

Сестры Тулуповы, братья

 

1 октябрь, 16.45.

 

[В.В.]

 

 

23 иероглифа:

зажигают городские сумасшедшие

Арсений АЛЕКСАНДРОВ и Екатерина МИРОШНИЧЕНКО (1.X.2013).

 

 

Арсений Александров:

- Когда в начале 2004 года я первый раз выступал на Кораблевнике, я читал 23 стихотворения. В этот раз Катя Мирошниченко, не зная об этом, предложила мне прочитать тоже 23 стихотворения…

Сегодня мы будем выступать вместе. Каждую пару наших стихотворений Катя обозначила каким-то иероглифом.

Что нас объединяет?  Меня дважды в жизни отправляли на консультацию к психиатру.  Первый раз – директор школы, второй раз – декан факультета. Оба раза меня признали вменяемым. Потом я работал некоторое время в этой больнице…  У Кати муж психиатр и работает в этой самой больнице. Наблюдает меня в естественной среде обитания – каждый раз, когда я прихожу к ни в гости.

Насколько я могу судить о себе, у меня ярко выраженный синдром поиска глобального смысла. В таком случае, конечно, все эти иероглифы имеют очень глубокий смысл…

Я сейчас озвучу мысль, которая должна войти в историю «Коза ностры»: «Русская поэзия – это язык, на котором мыслит русский язык».  Поэтому когда я слышу Лигу суперновых поэтов, мне больно и хочется выть, потому что я чувствую, как страдает язык, заключенный в их вирши.

 

Екатерина Мирошниченко:

- Очень важно, что мы сегодня здесь собрались. Мне видится в этом символ возрождающейся донецкой культуры. Мы скифы и сарматы, в наших руках настоящее объединение общей силы духа.

Итак, 23 иероглифа и, соответственно, 46 стихотворений…

………………………………………………………………………….

 

ВОПРОСЫ

 

- Вам нравится поэзия друг друга?

- Я очень люблю стихи Арсения. Я знаю их лучше, чем свои. Он поэт. Он выходит на улицу – и у него везде поэзия, а у меня везде непоэзия… Поэзия для меня – это как прочесть символы вокруг. Если они заговорили со мной – я их вывожу в текст. А если не заговорили – я лучше пойду погуляю… или выпью… (Е.М.).

- Арсений, Катя для вас поэт или поэтесса? Признайтесь.

- А какая разница?.. Мне это пока не дано понять.

- А почему время – это баклан? (К. Гуменник).

- Это коан. Тут нет логики. (Е.М.).

- А пионер – это сосиска? (К. Гуменник).

- Пионер всегда готов, а сосиску надо приготовить (Кто-то).

- Арсений, как вы относитесь к творчеству Бориса Рыжего? (О. Миннуллин).

- Не слышал…  Я считаю, что поэтов должно быть как можно меньше. И стихов у поэтов должно быть как можно меньше. И важно, чтобы у поэта было одно стихотворение, которое можно было бы прочитать только один раз в жизни… Вся поэзия – об этом.

- Катя, а вы узнаете себя в стихах Арсения?

- Чтение стихов – это тоже дзен. Я очень просто думаю о стихах: торкают или не торкают. Меня стихи Арсения торкают. А что я в них узнаю – это уже десятое дело.

- Арсений, сколько вам лет?

- 31.

- Вы сегодня пришли не в кафе «Бард», а в аудиторию филологического факультета, и произносите слова «…», «…»… Вы считаете уместным употребление этих слов в таком месте? (А. Ревякина).

- Поэзия – это исполнение заветных желаний слов. Если то или иное слово хочет присутствовать в том или ином стихотворении и стоять рядом с теми или иными словами, то мы не имеем права его оттуда удалять. Насколько я могу исполнить заветное желание русских слов, настолько я русский поэт. (А.А.). 

- Кастрировать русский язык – это, извините, ханжество… (Е.М.).

- В моих стихах матерных слов на несколько порядков меньше, чем в обычной разговорной речи. (А.А.).

- Вы свои стихи редактируете? (Е. Омельченко).

- Ну, по-всякому бывает… (Е.М.).

- Свои стихи я редактирую столько же раз, сколько я их читаю про себя. А читаю я их бесчисленное количество раз. Каждый раз, когда я читаю для себя стихотворение, я его проверяю на подлинность. Если хотя бы один звук там не подлинный, я вам его не прочитаю. (А.А.).

- Каждое стихотворение пытается что-то выразить, какое-то состояние, ощущение, чувство. Поэтому каждое слово должно быть точным и стоять на своем месте. Вы этого принципа придерживаетесь, или вы об этом не задумывались? (Е. Омельченко).

- Конечно, мы никогда об этом не задумывались… (Е.М.). (Смех.)

 

ОБСУЖДЕНИЕ

 

Анна Ревякина:

- Стихи Арсения я бы определила так: «сельскохозяйственная лирика»…

 

Александр Чушков:

- Попру против маркетинга и похвалю автора: первые Катины стихи мне показались бессмысленными, но потом поперло… Про ясень и тополь хороший стих, чувство ярко передано…

Арсений вообще меня потряс. Я раньше ровно к нему относился, а сегодня понял, что это поэт. Это именно донецкий поэт. Так передал Донбасс, как Есенин передавал Рязанщину. Видно, что человек этим живет и дышит…

 

Алена:

- Я в первый раз здесь. Еще в прошлом году училась в школе, нас учили больше на стихах Пушкина, Лермонтова… Я в шоке…

 

Алина Гальченко:

- Я тоже здесь в первый раз. В том кругу, где я была, люди не знали, кто такой Чехов… Вначале мне было непонятно, но потом задумалась. Эти стихи о том, о чем я вроде бы знала, но не могла облечь в слова…

 

Александра Хайрулина:

- Я вспомнила, когда я первый раз пришла на Кораблевник: мне было 16 лет, я еще училась в 11 классе. Поэтому сегодня у меня вечер-ностальжи. Я очень рада, что мы снова собрались в стенах филфака, как когда-то, и снова в этой аудитории…

Я тоже не поняла начала, но не потому, что оно непонятное, а потому, что оно было смазано: Арсений так и не смог читать громко и четко.

Спасибо Кате – за концепцию, за иероглифы…

 

Ксения Першина:

- Катю слушаю не в первый раз. Впечатление, что вы умный человек, но с какой-то кашей в голове. Может, просто желание эпатировать, что-то придумать эту кашу и создает. Мне это напомнило группу «Пикник»: почитали какую-то эзотерику, встали на ходули, напялили что-то на себя… Но некоторые тексты мне очень даже нравятся – пробивается концептуальное мышление, т.е. единая картина мира, только непонятная, какая-то узкоглазая…

- Мифологическое сознание… (Кто-то).

- Мне кажется, до мифологического сознания оно недораздроблено.

- Я хотел бы вас всех уверить (если не верите, то хотя бы просто запомните – поймете потом): у каждого из нас – мифологическое сознание. (А.А.).

- Что же касается вас, Арсений, то вы мне понравились. Вы такой лирик – можно сказать, лирик в чистом виде. Ваши реплики свидетельствуют, что это не амплуа и не поза, а искреннее ваше слово. Хорошо, что вы вглядываетесь в действительность. Но, я думаю, не обязательно для этого упоминать нестиранные трусики

- В этом же стихотворении я упоминаю Россию… (А.А.).

- «Прощай, немытая Россия!» (Кто-то). (Смех.).

- Кстати, товарищи, я вас уверяю: нестиранные трусики означают, что они новые… (А.А.).

 

Юлия Мавродий:

- Я тоже была здесь давно, и должна заметить, что атмосфера такая же – может, стены филфака помогают…

Немного о перфомансе, который вы показали. Инь-ян, иероглифы… Мне показалось, что вы как инь и ян не совпали. Вы слишком разные. И если говорить о форме, то Катя – больше мужского склада, а Арсений – почему-то женского…

 

Елена Морозова:

- Обоих поэтов я знаю очень давно. Мне кажется, для Кати поэзия – сфера, где она может себя выразить. Она ищет себя в жизни – через стихи, через прозу, и через эти формы тоже.

Арсений – личность загадочная. Когда я в первый раз его услышала, я была потрясена. Мне показалось, что это гениальный поэт. Но когда я посмотрела его стихи глазами, то была разочарована. И я задумалась: почему так получается? Когда он читает свои стихи, возникает магия – подключаешься к его миру… И то, что мы что-то не слышим, это тоже входит в его манеру и намерения.

Вообще, за мистикой легко спрятаться. Труднее написать так, чтобы была смысловая составляющая, после которой каждый бы задумался и что-то пережил. А на уровне интеллекта, ментала – это легче…

 

Константин Гуменник:

- Знаете, одним из симптомов целого ряда психзаболеваний является положение вещей, когда человек начинает видеть в словах, звуках и т.д. реальность саму по себе. В то время как человек здоровый понимает, что слова, звуки – это отражение реальности, которая объективно вне его. Поэтому конечным критерием любого вида творчества, будь то поэзия, наука и т.д., является привязка к реальности. Если я смотрю на картину, то я четко понимаю, через какие обстоятельства прошел этот художник, что ему пришлось пережить. А если человек просто бродит по городу или сидит в комнате и у него начался поток сознания, который он стал переносить его на бумагу, то это… Это как Волга впадает в Каспийское море. Она впадает, конечно, но интереса этим не представляет.

- Все правильно. Я согласен. (А.Чушков).

 

Евгений Дмитриев:

- Мне все сегодня происходящее показалось продолжением постапокалиптических песен аутизма. (Смех.).  Это хороший, добротный стеб.

У Кати порадовала система образов. «Беспечное солнце кует прозрачную воду». Это же гениально! Японией повеяло…

Арсений очень вкусно подавал свои стихи… Но я, пожалуй, соглашусь с Еленой: если их почитать… не знаю…

 

Евгения Омельченко:

- Арсений, слушая вас, я погружалась в ваш мир, видела донецкий край вашими глазами, но все равно – оставалось дичайшее ощущение болезни. Такое ощущение, что вы не просто любите донецкий край – вы им больны, как болеют простудой. Температура 39, вы кашляете, вам плохо, вы водите ручкой по бумаге, вы слышите какие-то неведомые нам звуки и вставляете их в стихи, и потом, когда вы их читаете, мы тоже заболеваем. Ощущение, на самом деле, не из приятных, хотя погружение 100%-ное. Но я не люблю болеть. Очень не люблю.

У Екатерины – свой порядок мира. Но для других людей – это беспорядок. Вы оставлены на попечение сумбура…

 

Лена:

- Я здесь впервые… Впечатления неоднозначные: что-то зацепило, что-то мимо прошло…

 

Аня:

- Я тоже впервые… Мне понравилось. Все сумасшедшие…

 

Евгений:

- Каша в голове? Бесспорно.

Поначалу группа не запускалась. Потом пошли…

Самая лучшая поэзия была – когда в начале сказали, что, наверное, мы будем после всего мусора подниматься. Я подумал: ничего себе! Как бы 90-е снова…

Но потом опять пошло – ням-ням… Я подумал: вот она, душа раскрылась…

Смотрю: покраснели оба от удовольствия – тянут простыни на себя… А эти сидят, испытывают маниакальный синдром, не понимая, что происходит… Ну, нормально.

Я думаю, что мужчину надо бить, заставлять со штангой качаться – у него проблемы от большого ума… Теоретически у него талант явно есть, причем, как по мне, он больше проявляется, когда он разговаривает, а не когда читает стихи. Там он просто гонит волну.

Такое ощущение, что свои ребята. Только вот развитее надо менять. Развитие может быть в минус и может быть в плюс. Так вот, чтобы иметь наглость материться, как Пушкин, надо сначала показать дух эпохи, вкус и уважение к женщине…

Магия в чем: кто кого перепостулирует… По каналам любви, по нервной системе…

А так, в принципе, все неплохо. Но хотелось бы в дальнейшем поднимать градусы. Конечно, не без этого – все поэты в некоторой степени ущербные. Потому что нормальные люди занимаются спортом. А им нужно не потрогать, им нужно поблеять… (Смех, аплодисменты.)

 

Вера Федюнина:

- Мне нравится, что все разные… Я поздравляю Катю и Арсения и всех 34 человека, которые были здесь, с тем, что вы пережили это и у вас теперь есть такой классный опыт.

 

Валерия Шмырова:

- Поскольку сегодня были представлены иероглифы, то придется вспомнить историю китайской письменности. Есть, как все знают, древний период, средний и новый. В древний период иероглифы были очень похожи на то, что они обозначают. В средний период обозначение и то, что обозначается, стали расходиться. И, наконец, в новый период уже невозможно обнаружить какие-то иконографические связи между вещью и иероглифом. Эта история от изобразительности к выразительности, от действительности к символике очень напоминает тот путь, который делает литература и искусство вообще, когда переходит от одной парадигмы к другой. И обратный путь тоже проделывает.

Но есть еще одна ступень. Однажды один молодой человек, который хотел меня впечатлить, сказал мне, что знает китайский язык.  На самом деле он китайского не знал, а я не могла это проверить. Разумеется, я ему сказала написать какие-нибудь иероглифы. А поскольку у него было хорошо развито графическое воображение, он все написал мне из головы – иероглифы, ничего не имеющие общего с реальной китайской письменностью. Он писал и говорил: вот это «человек», вот это «любовь» и т.д. И, понимаете, — я верила! Несмотря на то, что за этими иероглифами стояла пустота. (Это уж мы добрались до постмодернизма в нашем стилевом развитии иероглифа.)  Я верила, что там есть смысл, и я его понимала, но для этого было очень важное условие: я не должна была знать китайский язык.

Так вот, если мы сейчас забудем китайский язык, забудем мир причинно-следственных связей, то мы поверим в иероглиф – в то, что время есть баклан.

Когда Катя рисует эти иероглифы, она просто сополагает случайные черты – принципиально отказавшись от «китайского языка». Она – экспериментатор, она – Эйнштейн от литературы. А ведь Эйнштейн добился результата, несмотря на то, что его современники, знакомясь с его теорией, крутили пальцем у виска.

Мы видим, что не все у Кати удачно. Но мы же видим, что определенный процент получается очень здорово.

И это тот же метод, которым был организован перфоманс:  тексты Кати и Арсения сополагались. Забыв о китайской грамоте.

А мы, разумеется, тестовая аудитория…

По поводу Арсения. «Сельскохозяйственная лирика», «женственность» — все это следует отнести на счет его подчеркнуто традиционной формы. Да, это где-то напоминает советскую поэзию, в лучших ее образцах. И сюда же, по-моему, относится его комментарий по поводу современных суперноваторских произведений. Но при этой подчеркнутой старомодности формы Арсений умеет очень новаторски находить в традиционных формах на удивление еще не найденные не то что смыслы – нюансы смысла. И так у него традиция и новаторство сочетаются… Арсений умеет бытовое, сиюминутное делать вечным. Он мифопоэт по своей природе.

И, кстати, если кого-то смущают нестиранные трусики – идем читаем Розанова, после чего они перестанут смущать.

- Вы говорили, чтоб мы забыли китайский язык напрочь, а потом сказали, что не все у Кати удачно… Тогда какой критерий оценки? (К. Першина).

- Вкус образованного слушателя.

- Но он же должен с чем-то согласовываться.

- Послушайте, у вас, вероятно, об этом свое представление, а у меня свое. Я считаю, что единственный критерий – это время.  Шекспира до сих пор читают, несмотря на то, что, с точки зрения классицистов, он писал бред – ни с чем не сообразующиеся вещи: фрагментарные, ни на что не похожие, лишенные устроения. Шекспир дожил до нас. Значит, классицисты были неправы.

- Каким образом мы сейчас можем оценить произведение?

- Поскольку были люди, которые на протяжении 500 лет заявляли, что он гений, то это возможно. Просто мнению нужно отстояться.

 

Олег Миннуллин:

- Форма подачи ваша – удачна она или неудачна – для меня не очень важна. Это презентационный момент, внешний.

Стихи Арсения мне понравились. Вот прозвучало: мифопоэтика. Действительно, он занимается конструированием мифологического Донбасса, с которым и сам соединяется, и это уже не настоящий Донбасс, а Донбасс Арсения. Но в этом Донбассе Арсения находится место и всем, кто слушает Арсения. Собственно, именно так и творится поэтический мир.

Я спросил его о Борисе Рыжем, которого он не читал… Это поэт из Екатеринбурга, он точно так же, как и Арсений с Донецком, работал со Свердловском. Донецк Арсения тоже не современный. А если и современный, то какой-то весь сакральный, провинциальный – это чистое мифологическое конструирование.

Борис Рыжий говорил, что ему хотелось бы подняться над бытом и уйти от постоянной проблемы этот быт переваривать и через него восходить к поэзии. Он хотел писать стихи, которые были бы чистые, чтобы быт их не засорял, но у него не получалось. Борис Рыжий покончил жизнь самоубийством… Извините за такие параллели.

В вашем мире, Арсений, вам удобно, и он у вас как бы сам конструируется, вы эту волну уже погнали… Но куда двигаться дальше? Этот вопрос все равно возникнет.

Катя – автор несколько иного характера, игрового.  Ее голос разнообразнее, поэтому и лирический герой разный. Правда, лично мне наворачивание такого постмодерна не близко, поэтому я не берусь судить. У нее больше поиска, но меньше мощи.

 

Никита Григоров (сидевший во время представления на сцене):

- Я со своего места и с оглядкой на то, что здесь происходило, могу только сказать: квартирный вопрос испортил вас… (Смех.)

 

Вячеслав Верховский:

- Можно, я не буду говорить? Все так мощно, так толково говорят, а я что… Вы филологи, а я строитель, и то в прошлой жизни… Но, тем не менее, я два слова скажу. (Смех, аплодисменты.)

Я вспоминаю кораблевники в кафе «Бард», где была иногда такая шумовая завеса, что я выступающего понимал только по губам. Думал: вот будет на филфаке – наслушаюсь! Ну и наслушался… (Смех.)

Теперь по поводу объявления на сайте: мол, выступают городские сумасшедшие. Сколько людей, таких же наивных, как я, заглотнули эту наживку. К сожалению или к счастью, мои ожидания не оправдались. Сколько бы бреда вы на себя ни напускали, вы абсолютно нормальные люди.

Теперь по поводу текстов.  Тексты – это, собственно, единственно важное, а не весь этот антураж. Даже автор не нужен – дайте текст, и по тексту можно все сказать. Все эти потуги, выверты, иероглифы – их можно объяснить так или сяк, но все это уйдет и забудется, а тексты останутся. Останутся ли тексты – это уже другой вопрос.

Мне было даже как-то забавно смотреть, как Арсений читает. Мне казалось, что он как бы спасет свои стихи. А спасать, собственно, незачем – стихи довольно неплохие… Мне казалось, что то, как он говорил, было более естественно. Это было очень разумно. Человек понимает, что такое стихи. Я готов подписаться под каждой его фразой. А вот под стихами не подпишусь. Ну, во-первых, потому что я не пишу стихи…

(Я очень не хотел выступать, вы помните…)

Я помню, как много лет назад я впервые сюда пришел. Там стояла Хаткина, а я сидел на этом самом месте. Я – примитивный, недалекий (не знаю, насколько я далекий сейчас…), что-то там вякал… Так я впервые увидел Хаткину. Потом с ней познакомился… К чему я все это говорю? У Наташи была своя градация. Если что-то ей очень нравилось, она говорила: «это гениально!» О том, что так себе, она говорила: «мир, труд, май». А о том, что совершенно ужасно: «ква». Это градация, а дальше уже шла деградация…  Если бы сейчас открылась дверь и она вошла, то я не знаю, как бы она оценила наших выступающих… Я не знаю… 

 

А.К.

 

====================================================

Екатерина МИРОШНИЧЕНКО

 

Кто уцелеет перед лицом вечности? Разве что

 

Камень

 

А вокруг козлы.

Как же им понравиться?

Щеки дуй, красавица,

Пряменько держись. 

А вокруг менты. 

Как же им понравиться?

Губки дуй, красавица,

Ленточкой вяжись. 

Позвони маман,

Расскажи о форточках

И десертных косточках

Трусиках, колготочках. 

 

Как известно,  под каждым камнем лежат свои

 

Кости

 

Гофман, Гофман, Золотой Горшок. 

Счастье вари,

А мы лежим под землей.

 

Единственный собеседник костей –

 

Ветер

 

Их диалог ведется сам собой

они подвластны строгим дорогам

по которым ходят сны.

Послушай Тень,

Она уходит к Богу

Рожденная из плоти и земли

 

Кто поймет ветер, как не

 

Время

 

Беспечное солнце  кует прозрачную воду 

Но как же букет из теней?

И как подарить мое счастье

Литься из лика в лицо?

Этот цветок с восемью лепестками

Как принести на свету? 

 

Кто в силах управлять временем? Лишь музыка сфер. Если верить Чжуан Чжоу, одно из ее воплощений -

Флейта

 

Дикий менестрель вытягивает струны.

Трубы никто не выбирал. 

Мы-Сны садимся перед сценой,

как корчится зал! 

Когда закончится зал?

 

Но и у времени  есть трещины. Говорят, что оно ходит, но порой ощущают, что ползает как

 

Насекомое

 

На стены квартиры

Идет сотворение мира

Дочь греха -

Зиг Ха

 

А еще бывает, что оно начинает

 

Быстро идти

 

Пылающая слепая

По коленям шла

Вызывала алую

Горстями жила

 

А бывает, что время скачет как

 

Черт

 

Я повесила Лору Палмер

На горячий висок

Пусть играет густыми ветрами

Срок

Он подходит к границе лета

И настанет конец света

Для игры человеческий бог

Роет тайне своей могилы

Я его называла милым

 

А порой время может выглядеть как

 

Дракон

 

Не формы — формации

Моет говном

Какой-то Гораций

Животнейший ом

Я папу любил

Я маму любил

Я сказки любил

Человечков курил

Потом потухла моя сигара

И стал я странной

Безумной раной

И мне еще не надоело

Зевать в уста работы в белом

Прощают к небесам леса

Нас окружают чудеса

 

Время — хранитель крови

 

Кровь

 

Черствые пластины

Плесень ждет на корке

Ржавые машины

Дряблые подпорки

И в обличье страха

Расправляют танцы

Не успеешь ахнуть -

Ты уже остался.

И в объятьях марких

Из стыда и ада

Человеку жарко

Превращаться в падаль

 

Время – птица

 

Птица

 

Я не могу вынести

Новый резной побег

Чтобы твой выстрел выбросил

Ты человек. 

Ты ни о чем не просишь

Птице все ерунда

Вот почему повесть

Вот отчего беда

Красным накрою белое

Это не избежать

Простыни смяли тело

Бьется в лучах кровать

Это немой разум

Да! Победи плеть!

Смерть победит оргазм

Не существует смерть

 

Время — это птица-баклан. Пища баклана —

 

Рыба

 

Маркиз де Сад

Попал в ад

Дурочка фигурочка

Елочка в иголочках

Вот же твоя полочка

Из шипов листовочка

Для песочка формочка

И японский взгляд

Мне б в сорванцы

Глядеть

Чтобы отцы и дети

Бросили эту плеть

 

Если скрестить баклана и рыбу, то получится летучая рыба, и она будет

 

Летать

 

Солнечная вода

Дерева ствол в спине

Снова моя звезда — 

Выдох в небесной стране.

Шаги вечернего

нарушили тишину

На руку утреннего

Надели струну. 

Так и играли ангелы

В травы, ладони, кровь

Так пробуждалась магия

Пепельных берегов

 

У каждой летучей рыбы есть своя платоновская

 

Пещера

 

Голосом кутал растения

В струнный неровный бег

Этот осенний, последний

Трепетный человек

Из белых вздохов сложился…

Дрогнула, вспыхнув, листва — 

Это меня согрела

Тронная синева. 

И, оглянувшись, машины

жгли сопричастье век

И засыпал на ладони

Робкий осенний снег. 

Не утаить дыханье

И не забыть вовек  

Тайны, что открывает

Трепетный человек.

 

Каждая пещера существует потому, что существует

 

Борьба

 

Нихуя себе ясень

Нихуя себе клен

Я ужасно развязен

Безбожно влюблен

Не мани меня речка

Не чаруй апельсин

Я седая овечка

Снов и слов паладин 

Не стреляйте в гиббонов

Не меняйтесь в лице

В ваших глазках патроны

В ваших трещинах цель

 

У каждой борьбы есть свой

 

Аромат

 

Город притихнет внутри

сложит свои глаза

Город пройдет по душе.

Город исчезнет опять,

Город — опять вокзал,

Город — опять лицо,

Город.

Будет моргать и толкать,

Будет тянуть вдаль,

Будет как бабочка вить

новые удила

Будет плести узлы

Звать убивать

Звать

В точку поставит меня

В спирали сожмет меня

В спирали сожрет меня

Город — моя война

В плети, а может — в цепи

Мы по нему пройдем

Мы по нему пройдем

Чтоб навсегда уйти

Время захочет попить

Время за руку возьмет

Мы никогда не уйдем

В комнате нечем топить

Вещи, глаза и слова.

Что еще нужно в пути.

Рельсы железной дороги

Требуют новый стих. 

 

Чтобы понять аромат борьбы, нужно

 

Ухо

 

закрыть глаза — войдешь в меня, как в игольное ушко.

Если открыть и продлить вдох, родится Бог желаний и снов. 

Но тут — грохот и цокот 

зрительских копыт.

Поцелуй? Аплодируют.

Признание? Комментируют. 

Ты далеко — им нравится. 

Ползут сквозь уроборос

Комьями смеха.  

 

Это мне подсказала

 

Конопля

 

Желал превратиться в статую. Стоял возле зеркала. Оно покрывалось заплатами, оно заполнялось мерками. 

Быстрей бы прошло превращение! Встанет в изысканной позе. Прошения, подношения и мир как будто бы познан. 

И вот уже выросли цены и десять улыбок в руках. Он станет лучшим и первым, останется жить в зеркалах. 

Но первая зрелая трещина и третий протяжный изгиб. Надеется- это легче, но в мыслях уже погиб. 

Уже не рассыплется статуя, и будет большое равно и средневелико малому. Но тут открылось окно. 

И пыль закатила танцы, в истерике затаясь. Фигура, пытаясь ломаться, упала в чистую грязь. 

Туда заронил семя проезжий с востока ветер, внутри родилось растение. 

И зеркало это заметит. 

 

Смысл черного цвета — поглощение как антипод зеркала

 

Черный

 

Ночь лепечет:

Сны страшнее,

Спасут Амур и Психея

 

Это то же, что пущенная

Стрела

 

Карты раскрыты на десять колод вперед

Чего уж теперь жаловаться

Рожей наоборот. 

Зачем же сливаться с колодой

после конца игры

меняешь живую воду

на лучшие бренды смолы. 

Заискиваешь со страхом

И смотришь ему в рот

А там, за охом и ахом

Живая вода течет

 

У пущенной стрелы есть шанс стать

 

Единорогом

 

Сколько несли цепей

осталась еще одна

будет звенеть пустеть

будет ключи собирать

одну возьмешь ты

одну возьму я

буду ключи собирать

будет стараться душа

сбросить последнюю цепь

будет идти ко дну

сбрось ты меня изведи

сбрось ты меня к ключу

 

Именно единорога мы отправили за золотым руном

 

Баран отдал его нам

 

И каждая мысль — нота

Пускает солнечный зайчик.

Но в комнате пусто,

И здесь ничего не спрячешь.

Одежды чужих эмоций

Прилипли к коже.

Белую бы, снежную

Развязать

За прошлой, встревоженной

Мыслящей в пять

Звуков.

 

Мы получили сокровище и тайное знание

 

Лучше всех фригидная скотина

С белым пулеметом на плече

То боится ссать не очень криво

То несется в праздники мечеть

 

——————————————————————————

 

Арсений АЛЕКСАНДРОВ

 

баллада о дороге

 

за урочищем сизого смога
отражатели замелькали.
он, баранку держа устало,
думал: здравствуй ты, матерь дорога.

он, удобным сиденьем укачан,
про себя, то ли вслух, говорил:
— как давно ты мне даришь удачу,
я ж тебе ничего не дарил.

день за днем наполняется касса,
открываются города…
и — в ограду пустующей трассы
он направил червонный седан.

— вот, мамаша в рубашке родИла, —
напевала ему темнота, —
задремал за баранкой водила, —
не ограда – слетел бы с моста

 

 

баллада о гадании

 

за иззубренный край террикона
залегла фонарей череда.
мы присели под низкие кроны,
раздышались и стали гадать.

загадал и прислушался первый.
тишина всё брала на измор…
вдруг – на северной трассе, наверно,
разорвался спортивный мотор!

загудел телефон у второго:
— что так поздно пошел со двора?
он ответил:
— пошла ты, корова!
и – моя подоспела пора.

и немедленно ветер, как волос
отогнул острия тополей,
и раздался рокочущий голос
из невидимых темных полей.

заводскому гудку уже поздно…
разве, снился донецким ночам
этот голос, тревожный и грозный…
я и сам еще так не кричал

 

 

 

в грядущее рвём – пешими,

постимся себе тайком.

на Бога надежды меньше,

нежели на телефон.

 

выручила сноровка –

кончился мой квест.

этот маршрут короткий,

словно мальтийский крест

 

*

 

теряя безлюдность, и вновь настигая,
себе и Донецку судьбы набродил,
обратно – на север от южного края,
последние рейды у дальних водил.

у сквера Дюшана ты села напротив,
увидев лицо, я раздумал наглеть,
искал, отвернувшись от камерной плоти,
твой взор, отраженный в оконном стекле.

из пустошей – в заросли, вниз от конечной,
в тумане огней самолета прищур,
в посёлочке около тощенькой речки
к негромкой калитке тропу разыщу

тот краешек вечера в космос упущен,
недаром так бережно веет сверчок.
соцветье мгновений – вновь где-то в грядущем,
а скоро ли – кто ж тебя, вечность, учтет.

 

*

 

баллада о Донбассе

 

на станции «Гладковский клевер»
ветреная погодка.
где детская ходит подлодка,
на пристани мы присели.

— как ты, милая? что – пропажи,
чем дарит воспаленная страсть?
— с каждым разом все слаже, все гаже, —
отвечала, румяно смеясь.

ах Донбасс – города за горами,

дни да ночи так скоро горят,
и все чаще безвинные мамы
для себя нарождают ребят.

— говоришь, где взялась эта мода,
эти кадры с дымком сигаретным,
так, в поселочке Назаретном
у ракетного у завода,

на краю ойкумены, где бабы слепы,
горизонт – миражи квартирные,
попробуй, подруга, вот этой тропы,
ее нынче затемно разминировали.

а в Донбассе безумствуют кланы,
цепеллины до боли гудят,
и все реже безвинные мамы
для себя нарождают ребят

 

и все так же безвинные мамы

для себя нарождают ребят

 

*

 

в подъездах нету кресел,

забелено в подъездах,

в подъездах – столько места,

что небо где-то здесь.

здесь нам бывает тесно,

дымки стоят отвесно,

в подъездах тоже ветры –

от ветреных людей

 

*

 

баллада о вечном невозвращении

 

наяву, в районе «Гаража»
обнялись и вызвались на старт:
Мила, краматорская княжна,
да Руслан, прожжённый арестант.

а луна погрызена уже…
три «айпада» вызвали волну,
и труба в два-девять этажей
ожила: прожектором — в луну.

у неё простые номера,
у него приятный разговор…
во дворе мечами детвора
выбивает варварский ковёр

а нас по Вселенной от века носило,
а Млечная речка назад не льётся…
мы навсегда загостили в России,
мы из России вовек не вернёмся

сгоряча я тебя охаил…
а работка теперь неплохая:
вот, с тобою, судьба-сударыня,
за радаром часы коротаем.

щас по чарочке, да и отчалим:
в ПГТ Новокарачарово
молодой богатырь нарождается.
органику тоже не исключаю.

а мы эту жилку по жизни носили,
и – вот она, синь, и позёмка вьется.
нас навсегда закружило в России,
мы из России уже не вернемся.

а сверху март пенопласт крошит.
ты рождена, чтобы стать брошенной.
у тебя ногтики свои, красивые,

у тебя трусики новы, нестираны.

ты отдаёшься с такою силой,
что только бросить и остаётся.
по счастью, с тобой затусили в России,
и из России всегда never-нёмся.

на гробовых комьях звезды росы,
мы, родимые, из Руси

 

*

 

 

24 августа

над улочками запах шашлыка,
пиздует танцевальная тоска.
паучья сеть, запутанная в свете,
паук зажалил сигаретный пепел,
да — облаков подветренная нега,
да листика ребристая спина…
богов у нас вагон и ветхая телега,
а Родина, извечная, одна

 

*

 

за погостом, где дурь уродила,

поселился безротый горбун.

вместо ног у него – крокодилы,

он – ревнитель глухого табу.

наваливши для прыти три «куба»,

по проселкам, крадясь котом,

я несу ему свежие губы

и «Сиддхартхи» потертый том

 

*

 

J.M.

 

под лампочками корчимся и дрочим.

и, в общем, так все наши дни и ночи.

но хор существ, иных, безмерно чистых,

из вечности сорадуется нам.

мы все божественно играем наши роли,

а для чего – на то Господня Воля.

и мы с тобою те еще артисты,

отборные слепые семена

 

*

 

Всем, с Кем…

 

а мы страдали в обезточенной квартире,

как души в царстве мрачного Аида,

но грозный госзаказ «в лицо — по литру»

никто из нас не взялся отменить.

 

хлестали тени крыльями друг друга,

и песни нарождались без напруги,

когда на третью ночь того безточья

разрыв-траву с нарочным привезли.

 

там – дождит, полязгивают кроны,

и ботиночки тонут в ночи…

и — поверьте,

не стоит мотора –

там же ветер по Щорса домчит!

 

*

 

ничего личного, милая, только судьба.
а если судьба, то ты уж меня прости.
к берегу или дну пристанет любой Синдбад,
не кончается только порно в Сети.

у меня на ногах роса, Твой путь узок и полосат.
я не уродище, и, кажется, не слабак,
какая разница, что было «нетак» и «так»…
ничего лишнего больше, только судьба

 

*

 

когда привычно-ловко коротким ножом
в гараже приёмщик царапнул алюминий,
я в который уж раз был совестью поражён,
услыхав у скрипа в зубах своё имя.

говорю: «постой, чувак, здесь иная суть,
не скрипи, пойми, вещь – действительно редкость:
я её подпишу, и подальше её засунь,
как умру – продашь и позволишь себе многодетность».

он в ответ: «ты шаришь, поди ж, загляни в подвал,
там – шкафы, реторты, в печи закраснелся тигель.
я алхимик, снабженец почтеннейших продавал
мастерства тех гномов, которых ты, брат, не видел.

я скупал бумагу, прежде чем взялся за лом,
вот – том сочинений Бродского, подписанный им же.
возьми его, прочти, сублимируй своим ремеслом,
и – лей золото слова даже из этаких книжек!»

 

*

 

J. M.

тёмная ночь.
да окраины двух городов,
где громадины ржавых копров,
да салюты, порою, стреляют.
да какой-то проклятый залом.
и немножко грядущих годов.
верь, любимая, это и всё –
всё, что нас разделяет

 

*

 

Он бьет тебя кончиками пальцев в десяти различных точках и вынуждает пройтись. И, как только сделаешь пятый шаг, твое сердце разорвется.

Квентин Тарантино «Убить Билла»

J . M .

на терриконе, где тропа едва протерта,
охряной пылью сеют облака,
один учитель вызывал отрыв аорты
пятью движениями языка.

когда Тебе я стал уж слишком лишним, —
метнулось мягонькое остриё,
и, — лишь, родясь, задышит пятистишье,
закончится дыхание моё

 

*

 

мною играешь Господи
мною играешь Господи
мною играешь Господи
мною играешь Ты
в этой игре вдосталь
в этой игре вдосталь
в нашей игре вдосталь
гноя и красоты

 

*

 

у черешни с тобой присели,

покурили за новоселье.

день как день, только тут где-то

оборвалась вторая ступень.

 

у меня ничего нету.

я пристал к твоему следу,

и – окрест — яровых кварталов

безотчётная карусель

 

*

 

на родимой неровной сторонке
штолен этих — что пыльных шей…
никого утонченней котенка,
ничего слаще ран в душе.

над тайгой подскриповатых крепей
толы судеб гребут на авось,
всюду брызги растоптанной степи,
где кузнечиков развелось.

врут антенны, дряхлеют их хаты,
фарт не ловится, хоть кричи…
как на улочке крючковатой
полуучки полуторчи

мало мальски откланявшись целям,
исчитавшись по виражам,
Кастанеду портвейном догрели
и сбежали рожать пожар

 

*

 

в первой клинической, около морга
всё покрикивает ворона.
на крыльце на забытом входе
пособить нас с тобой не зовут,
ми з тобою зробили вчинок –
нагадали давенні долі:
віз моченої солі
і сонце, як той павук

 

*

 

Е. А.

ты не знаешь, как я страдаю,
я не знаю, как ты страдаешь.
мы друг друга почти не знаем,
дорогая моя Кити.

вон, туманом с воды тянет.
выше неба — ещё туманы…
мы, под медленным звездопадом,
сокостёрнички на пути

 

*

 

J . M  .

под дымным небесным кровом
поживают, знаешь ли, люди:
так себе – от шоу до шоу,
а песни все равно любят.

на будущее в обиде, —
оно так, поди, и легче,
и знают, что Бог все видит,
а водку все одно хлещут.

гражданские у них браки,
венчаются, в вечность метят…
я – грешен везде и всяко,
но Тебя все равно встретил

 

*

 

вот как-то с пандуса спустился,
и, словом, так себе тверёзый.
и эту праздную дорогу
родному городу занозил.

мы – южане, мы кали-южане,
жизни прошлой ни разу не жаль,
здесь, порой, на занозу сажая,
исключают из кали-южан

 

*

 

в кармане один доллар,
а впрочем, какая разница –
на сто пятьдесят хватит,
а там не стучи трамвай…

я, Боже, рожу скоро –
я – Боже, рожу снова,
и — в пылью подбеленном платье
я выйду на тот провал

 

Кораблевник, 1992-2019 Creative Commons License
Для связи: ak@korablevnik.org.ru