ОБСУЖДЕНИЕ

- Три рассказа – один хуже другого… (А. Чушков).

О рассказе Петра Гутника:

- Рассказ затянут. Эффекта погружения не получилось. Хотя какое-то зерно, наверное, есть (А. Максименко).

- Не могу молчать. Абсурд (Е. Мирошниченко).

- Понятно: детский рассказ, никакой идеи; простить нельзя, но понять можно (А. Чушков).

- Над стилем надо работать. Не понял идею. Если экшн – тогда экшн! Невкусно написано, еще и неинтересно… (А. Хубетов, Луганск).

- Очень сырой материал. Надо учиться читать… (Е. Морозова).

- Дивные чувства: очень милый, обаятельный человек, но – что в его тексте? Имя «Тихон»? Ни смысла, ни идеи… (М. Панчехина).

- Петр – человек-загадка. Копперфильд. Писал долго – полдня. Доказал, что умный, взрослый… «Детектива-кино» — как у Полунина… (В. Верховский).

- Похожие впечатления: разбросанное, сырое… То ли серьез, то ли стёб… Остаешься в недоумении (А. Куралех).

О рассказах и стихах Майи Климовой:

- Безусловно, сильный автор. Достойно публикации. Что ценно в авторе: способность погрузить в свой мир (А. Максименко).

- Что-то есть, но чего-то не хватает. Рассказы увлекают, но переживать не пришлось. Но это субъективно (Е. Мирошниченко).

- Придавило… К черту такое погружение… (А. Чушков).

- Есть за что взяться. Второй рассказ напомнил Улицкую – рассказ о жизни, о доброте… (А. Хубетов).

- Автор талантливый и владеющий техникой. Но есть длинноты и репортажность (Е. Морозова).

- Взяли за руку – и водят коридорами. Это – настоящее (М. Панчехина).

- С Майей Климовой я познакомился в редакции уже несуществующего журнала «Что новенького?» Считаю, что она входит в тройку прим донецкой литературы: Хаткина, Стяжкина и – Майя. Есть будущее… (В. Верховский).

- Хорошее впечатление. Стихи – прозаичны. Наверное, она прозаик. Проза интересна. Первый рассказ – местами убедительно, но мешает публицистика. Второй – более художественный, сильный даже, хотя ощущение затянутости к концу… (А. Куралех).

О стихах Евгения Мокина:

- Поэт – хорошего уровня. Достойно (А. Максименко).

- Вознаграждена – за мильон терзаний… (Е. Мирошниченко).

- Как будто вылез из шахты… (А. Чушков).

- Хорошо… (А. Хубетов).

- Очень рада, не знала, что у нас есть такой сильный автор (Е. Морозова).

- Такой ритмики не слышала – она заколдовывает. Там есть гармония. Впечатление завершенного, теплого, ясного… (М. Панчехина).

- Стихи превосходны. Изящно, умно, остроумно… (В. Верховский).

- Еще раз порадовался: добротно, качественно, талантливо… (А. Куралех).

П. Гутник:

- Цель рассказа – развал СССР…

М. Климова:

- Невероятно счастлива, что сюда попала…

Е. Мокин:

- Потеряно искусство читать. А здесь побуждают читать ртом, вслух…

Конец сезона

А.К.

Вкратце о том, что было:

- Необыкновенный вечер. Полное отсутствие предсказуемости. Эффектный финал. Особенно запомнился Андрей… (М. Панчехина).

- Ломка сознания. Театр абсурда. Котляров – погиб поэт, невольник чести… Верховский – вне конкуренции. Терехова – тоже… (Е. Мирошниченко).

- Верховский – да, вне конкуренции. Погружает в мир… Котляров – поразил: «венок» за 15 дней. Еще бы и поэтом стать… Но мастерство есть (А. Максименко).

- Стихи Андрея слушала впервые — запомнились… (Н. Ройтберг).

- Понравилось «Платье» Маши – все выстроено, необычно, очень ярко.
Андрей – поразил: точностью попадания, остроумием.
Верховский – непостижимо, как можно так молниеносно схватывать вещи…
У Котлярова есть своя позиция, и он ее отстаивает…
У Мартыненко есть мусор, но есть и выстраданные строчки… (Л. Бурнос).

- Плохих стихов сегодня не слышал. Особенно понравились Наташины стихи… (А. Мартыненко).

- Понравились стихи Наташи – как удар ножа в сердце… (В. Котляров).

- Хорошо, что рассказ закончился хорошо… (А. Чушков).

- Все интересны… Понравилась Наташа, Маша, Андрей («магнит в штанах»!)… Котлярову советую не обижаться на критику. История о мышах [Ларисы Бурнос] воспринимается как личная трагедия… А Верховский… ну, вы в курсе… (Анастасия, журфак).

- Приятная неожиданность – выступление Андрея.
Понравилось то, что прочитала Маша: в рассказе есть детали, которые отличают писателя от неписателя.
Котляров… Я не знаю, как относиться к этому феномену. Наверное, как к жуку-водомеру – он так же скользит по поверхности…
В целом – кораблевник стал самодостаточен: мы можем сами быть себе интересны… (В. Верховский).

А.К.

— Есть что-нибудь автобиографическое?

— Всё.

— Чье влияние?

— Я мог бы написать об Аркадии Гайдаре, который на меня больше повлиял, чем Кастанеда.

— Возможно ли искусство, построенное на смерти? (В. Котляров).

— Хороший вопрос. Надо подумать.

— Что для тебя пошлость?

— Футбол и политика.

— Почему футбол, а не бокс?

— Это две самые неродючие почвы для моих семян.

Обсуждение

— Тема — нездоровая. Что обрадовало: что ценит Гайдара. Но зачем принес нездоровую литературу? И так не хватает здорового в жизни…(А. Чушков).

— Нормальный человек понимает, где сон и где явь… (?)

— Хорошо, но длинно (П. Гутник).

— Рассказы психологически убедительны и достоверны. Незаезженные темы, новый пласт, и достаточно глубоко. Если и многословен, то это качественное многословие. Читал — как священнодействовал… Прорыв в классику…
Здоровые темы бывают только в раю. А как быть на земле?
Я давний фанат Арсения Александровича, готов быть его Лидией Корнеевной.
Мы присутствовали при событии, которое называется культурой, что бывает не часто (В. Верховский).

— Последние рассказы — пустоваты. Мои любимые темы — больные. О здоровом — и говорить нечего. Тон — естественный, точный. Настоящее. Нет пустых мест, выстроен. И главная мысль — не пустая (Л. Бурнос).

— Я не настолько начитан: понятия не имею, кто такой Кастанеда. Но слушал с удовольствием… (А. Мартыненко).

— Тоже больше понравился длинный рассказ («Рассказ, записанный утром»). Наверное, это действительно настоящая литература. Современная проза отличается отстраненным подходом пишущего к тому, что случается в тексте. У тебя — вовлеченность в текст. Психологическая, кармическая. Это от тебя отпочковывается, а не пишется (В. Шмырова).

Арсений:

— Стоит ли искусство жизни? Искусство или создается, или нет. Если при этом не миновать смерти, так и случится.

А.К.

- Все, что я мог не написать, я не написал (В. Овчаренко).

Екатерина Сокрута отвечает на вопросы:

- Что нравится?

- Олди, Фрай…

- А Толкин уже попса?

- Какие в поэзии полюса отталкивания?

- Пастернак и Бродский. Не понимаю шестидесятников…

Владимир Овчаренко:

- Родился в Доброполье. В школе учителя сделали все, чтобы он литературу не знал и не любил. Окончил летное училище, немного полетал. Офицер запаса. В газете – 20 лет (компьютерная верстка, дизайн). Первая публикация – в «Вечернем Донецке», в конце 70-х. Ходил в Лито имени Сосюры (Бориса Белаша). С 90-х – подзабросил это дело, но в последние годы – вернулся…

- Антон Овчаренко – ваш сын?

- Да.

ОБСУЖДЕНИЕ

- Все стихи – пустые, безнадежные… (А. Чушков).

- Не слышал, но скажу. 90% стихов – не нужны… (Д. Сысоев).

- 99%! (Д. Вишняков).

- Стихи надо писать в прикладном режиме (Д. Сысоев).

- Поэт – продавец воздуха. Все поэты – бездарности, но не все об этом знают. Вопрос в саморекламе (Д. Вишняков).

О стихах Екатерины Сокруты:

- Понравилось практически безоговорочно. Хорошо, сильно, хотелось бы читать в книжке… (А. Куралех).

- Шли мурашки, когда слушала… (М. Панчехина).

- Открылась с новой стороны… (Е. Мирошниченко).

- Очень понравилось. В простом – смысл. Очень импонирует взгляд на жизнь…

- Очень сильные стихи. Сформировавшийся человек и автор. Но не близка позиция иронии… (В. Котляров).

- Как ни странно, понравилось. Вас там что – штампуют, на филфаке? (Д. Вишняков).

- Философии больше, чем лирики… (Н. Ройтберг).

- Слез не наворачивалось, мурашек не было. Но очень достойно. Хорошие мысли. Судя по всему, вы очень умный человек (В. Верховский).

- Достойно, интересно. Это поэзия (А. Максименко).

О стихах Владимира Овчаренко:

- Несколько интересных строчек, но их было немного. Публицистичность присутствует, даже штампы, общие места, но есть и находки. Общее впечатление: все это было… (А. Куралех).

- Чтобы оценить, надо совпасть. Такого совпадения не было… (М. Панчехина).

- Тоже не совпала… (Е. Мирошниченко).

- Может быть, нужен жизненный опыт, чтобы ваши стихи воспринимать…

- Сильна образность, но не строки… (В. Котляров).

- Есть полет мысли, еще бы крылья… (Д. Вишняков).

- Все просто, не хватает изящества (Н. Ройтберг).

- Акустическая прострация… А что человек летчик – уже интересно… (В. Верховский).

- Одну строчку выловил: «Держа судьбу, как ручку от трамвая»… (А. Максименко).

О выступлении Кати Мирошниченко:

- Хорошая рассказчица (А. Куралех).

- Подражание Верховскому (А. Чушков).

- Браво! Но Вячеслав Маркович – все-таки идеал…

- Согласен, это подражание Верховскому… (В. Котляров).

- Вячеслав Верховский был слышен даже на улице. На улице слышали, что здесь подражают Верховскому. Вуди Аллен, Буковски, Верховский… Пока Катя в эту парадигму не вписывается… (Д. Вишняков).

- Неплохо (Н. Ройтберг).

А.К.

Екатерина СОКРУТА

Стихи

Нет, спасибо, просто проводи меня до отеля.
Нет, я сама. Нет, никакого риска….
Почему я все время себя ощущаю Вильгельмом Теллем,
который вынужден вечно стрелять по близким?
И это чертово яблоко на макушке -
никак в него не прицелюсь, не разгляжу.
Лучше бы все-таки по воробьям — из пушки,
но лишь бы не так — к последнему рубежу
тянешься, тетива прорезает пальцы,
А сумрак, дождь и видимость — на нуле.
Ты говоришь, мне нельзя за тебя бояться.
Но за кого тогда — на пустой земле?
Где-то горят фонари и мерцают окна,
где-то другие пьют свой горячий чай.
А у меня даже небо насквозь промокло,
не говоря уж о курточке на плечах.
Все будет потом не так — это мантра счастья.
Все будет теперь другим — это мантра сна.
Но даже в сне я вижу твои запястья
и слышу, как властно приходит в твой дом весна.
А скоро все станет ярким, цветным, мятежным.
И жизнь пойдет на новый большой виток.
И я уеду, уеду к морю — безбрежным
оно становится, если ты одинок!
Я буду много плавать, молчать и думать,
писать тебе пространные смс.
Совсем отвыкну от городского шума -
зато привыкну к простору Семи небес.
И скоро вовсе сольюсь с этим терпким ветром,
с глубоким морем, облаком в высоте…
Седьмо небо — не в счастье, не в километрах,
Седьмое небо — которое видят те,
кто слишком много плакал, любил и понял,
кто превзошел в себе болевой порог.
Кто видел Бога, держащего ночь в ладони,
и те, кого не-спящими видел Бог.
ты позвонишь под утро — и где бы не был -
Услышишь, как громко чайки во тьме кричат.
Я стану небом. Безбрежным дождливым небом
Насквозь промокшим, как курточка на плечах.

***

У меня есть светильник
на подоконнике.
Небольшой.
Где-то в треть звезды.
Он стоит на огромном
потрепанном
старом
соннике
и рассвечен бликами,
как солнце из-под воды.
Я включаю его каждый вечер
когда мне страшно
и когда мне весело,
и когда мне совсем не в мочь.
Чтобы ночь не давила
горечью
о вчерашнем,
чтобы видеть, где
заканчивается ночь.
И чтобы кто-то шел
между домов — и вышел
к теплому свету -
хотя бы в моем окне.
Это не то, о чем стоит
мечтать поэту
Но совершенно точно
стоит подумать мне.

***

Самоуничтожение — маленькое торнадо.
Его обижать не надо… всех обижать не надо.
В итоге — ночью зубами в запястье — в потерю пульса…
И шепот: «Да не цепляйся! Ну,падай же!» Не волнуйся..
Так идеально плохо даже в аду не будет.
Подвиг простого вздоха — ключ к проживанию будней.
Ну, доживем до завтра — а завтра? А сквозь недели?
Время не верит в мантры, и ни во что не верит.

…Бледный мазок рассвета на потолке. По стенам.
Вот и прошла вендетта. Вот, и огонь по венам -
легкий и беспощадный — снова пошел струиться.
Встанем. Заглянем в душу. Есть ведь в запасе лица -
выберем и примерим. Будем подобны прочим.
Плотно закроем двери — спрячем там ужас ночи.
Утопим в горячем чае. Посмотрим, что дальше будет.

Ведь Тот, Кто Нас Выручает — сильнее Того, Кто Губит.

***

Он смотрит на нее и молчит: «Живой…
Я спокоен, учтив, хорошо владею собой -
настолько, чтоб не гладить тебя по запястьям и волосам.
Я смешу тебя — иногда улыбаюсь сам.
Я все время ловлю твои пальцы в свои не сжать.
И бесполезно пытаться уверить и удержать.
Единственный способ — разуверить и отпустить.
И выжить. И никогда себе не простить.
Но это так страшно, что лучше уж как сейчас -
случайные нежности, хрупкие как фаянс…
Я люблю тебя — для тебя это не секрет.
И когда ты рядом, я знаю, что смерти нет.»

Она смотрит на него, как будто бы ворожит:
«Мне все к лицу — и парча, и злато, — и миражи.
Потом — не надо, всегда — не надо, сейчас — скажи!
Мне хватит слова, мне нужно слово, чтоб длилась жизнь.
Прости, любимый, что я сурова — я погрубела.
Скажи, что любишь. Для женщин слово — важнее дела.»

Они сидят, говорят спокойно о ерунде.
Ведь им не больно.
Почти — не больно.
И быть беде.

Владимир ОВЧАРЕНКО

Стихи

Заклинание

————-…и был вечер, и были песни,
—————и было тепло и весело в нашем
—————еще не поредевшем кругу…
—————И была — Ты…
—————————————

Запомни меня! Таким, как сейчас.
Пока еще есть хоть минута – запомни.
Как фото мгновенное в сердце впечатай:
А вдруг – пригодится?
Ну, хоть для истории…

Запомни! Пока еще звучен аккорд,
И пальцы не путают струны неверно,
И голос не рвется израненным нервом…
И худшее – все еще где-то «потом»…

Запомни меня. Таким, как живу.
С похмелья ли, злым – лишь бы только без ретуши.
Чтоб после с улыбкою слушать молву:
Был, дескать, такой-растакой – вот и нет уж его…

О тех, кто ушел – хорошо иль никак –
Пустые слова.
Не успеешь и глазом -
Как мой, до мозгов перемытый костяк,
Согнет в три погибели бронзовым спазмом…

Запомни. Без ложных, придуманных фраз
Про всякий там «несостоявшийся гений» –
Запомни глупцом — в том святом заблужденьи,
Что только Любовь что-то значит для нас.

Что только она, как слепых поводырь,
По жизни ведет, поднимая из грязи…
Запомни, пока не истерли до дыр
Меня ни врачи, ни болячки (з-заразы!),

И, будто улитку плевком по стене,
Беда не размазала бренные кости -
Запомни.
Успей.
Ведь из мира теней
Уже подступает последняя осень…

Уже подступила, как слезы к глазам,
Как полной луны бессердечная полночь…
Запомни. Пусть даже тебе – пополам.
Ну, просто прошу тебя.
Очень.
Запомни…

Солнце клонится к сентябрю

Солнце клонится к сентябрю –
Разомлевшее, золотое…
Я устал забывать, что люблю,
Как природа устала от зноя.

Небо, выгоревшее в дым.
Горстка влаги на дне колодца…
Я устал забывать, что любим –
Жаль, не той,
для которой поется…

Августовский горячечный бред,
Рвущий в клочья и землю и душу…
Сколько б легче — не помнить о тех,
Кто тебе — и кому ты — не нужен.

Сколько б проще…
Но соль вместо слез
Веки выжгла жарою и ветром.
Помнишь — словно живешь не всерьез:
Безответственно
и безответно…

Признание

Все-таки Жизнь берет свое.
И это действительно было.
Однажды
Мне вдруг снова захотелось
Жить –
Жадно, до одури,
Вдыхать каждый день,
Где появилась ты –
Легкая, как тень черемухи,
Пугливая, как солнечный зайчик,
Неуловимая, как миг рассвета,
Непознаваемая,
Как кружение первой снежинки
В осенних сумерках…

Мне стало вдруг
Стыдно
До последнего бесчувственного нерва,
Что я забыл,
Что можно петь,
И важно сметь,
И нужно хотеть –
Пусть даже невозможного…
И я… захотел.
И запел.
И посмел -
Хотеть.
Вопреки всему…

Очень неосторожно с моей стороны:
Ведь это так просто и легко,
Когда у тебя только “не” и только “ни”…
И это так непозволительно много –
Когда для тебя –
даже –
только “не” и только “ни”…

Прости.
За то, что без ведома и позволенья
Исцеловал тебя -
От висков
До последнего ногтя
На мизинце твоей ноги.
За то, что ладонь моя,
Не спрашивая,
Повторяла твои изгибы.
За то, что губы мои
Забыли все слова
И имена,
И умели сложиться
Только в твое…
Прости –
Ибо согрешивший в помыслах
Уже согрешил.

Прости.
Я не должен.
И это не нужно.
Никому и никогда.
И пусть у меня остается
Только “не”
И только “ни” –
Благодарю тебя,
За то, что это
Было
И есть.

У нас есть только то,
Что мы помним.
Ты успела забыть
Все, что было сказано тобой невзначай, -
Для тебя это неважно.
И это хорошо:
Значит, ничего
И не было.
И тебе не оборвет дыхания
Ни безжалостное “не”,
Ни безжизненное “ни,”
Когда — свое возьмет Смерть:
Тебе будет легко и не больно
Забыть и меня, и все то,
Что с нами
НИкогда
НЕ случилось…

Книга этих двух донецких студентов называется «Немое время».
На обложке – «Герника».
А новое литературное направление, неизбежность которого они без тени смущения провозгласили в этот день, названо ими бронзово-мраморно: «Скульптуроэзия»…

Основоположник направления Владимир Котляров прочитал манифест «Без тени смущения», посвященный «заколдованной ткани» наших «собственных существ».
Потом Владимир и Антон читали свои стихи.
Потом – отвечали на вопросы…

- Я не понял, вы против всего, что было до вас? (А. Чушков).

- Да, это нам мешает (В. Котляров).

- А есть величины, на кого вы ориентируетесь? (М. Панчехина).

- Кафка. Пушкин.

ОБСУЖДЕНИЕ

- Не очень ново… Тексты интересны, но не потому, что этого не было… (М. Панчехина).

- Истинную поэзию нужно понимать душой, а не глазами (Ю. Соняч).

- Приятно, что есть такое в наше время… (Е. Терехова).

- Я не разбираюсь в поэзии. Но, по-моему, такая поэзия не попадает в душу. Доходит то, что просто и ясно (А. Кимахиша).

- Есть образное мышление. Есть смелость. Но мне ближе традиционная поэзия… (Владимир).

- Я приветствую молодое поколение. Хотя то, что мы услышали, на 90-95% вторично. Ну, может только «Авиньонские девицы», там что-то есть… В своих поисках слишком торопитесь. Душа не успевает за рукой. Должно быть сопротивление материала (как говорил Петр Павлович [Свенцицкий]). Что легко пишется – легко и забывается. Желаю успехов – и большей выдержанности. Понять, где вы и в чем ваша индивидуальность (А. Куралех).

- Я тоже приветствую – они хотят сделать что-то новое. Радует, что у них есть позиция. Но что получается: они пытаются разрушить прошлое, а возникает консервация настоящего. И я подумал: что будет с вами? И стало печально. Будут ребята менеджерами… (А. Чушков).

- Я советую вам прислушаться к тому, что сказал Куралех. Я хотела бы: когда возникает новое направление, чтоб первой скрипкой была художественная составляющая. Метода вредит поэзии – вредит теория, если она до художественных образцов. Если вы поэты – советую писать и не заморачиваться (В. Шмырова).

В этот же вечер Лера ШМЫРОВА, живущая сейчас в городе Белгороде, рассказала белгородских литераторах.

А.К.

БЕЗ ТЕНИ СМУЩЕНИЯ

Посвящается заколдованной ткани ваших собственных существ

Молодое поколение чудовищно и несправедливо обманули: познав превращение Кафки, тошноту Сартра, отрешенность Хайдеггера, веселую науку Ницше, стали ли мы чувствовать себя счастливее, узнав, что всем нам, по сути, плевать друг на друга, что мораль — это прикрытие для бессовестности, что из-за эгоизма мы никогда не сможем жить счастливо? Нет. Стали ли мы утверждать, что прорубили окно в будущее искусства? Нет.

Страдая в отвратительном, изуродованном мире, растлившем своих жителей, больные цивилизацией, мы встретились, чтобы ударить молотом Скульптуроэзии по обветшалым столпам XX века.

Молот Скульптуроэзии

закрытая замкнутая форма
цель
замысел
анархия
молчание
законченное произведение
участие
творчество — синтез
присутствие
рассеивание
граница
семантика
метафора
корни — глубина
интерпретация — толкование
означаемое
письмо
симптом
тип
истоки — причины
метафизика
неопределенность
идиолект

Сейчас, находясь между Сциллой и Харибдой, вопреки эстетическому чванству, под шквалом наивности убогих наемников постмодернизма, мы выдвигаем на первый план магический идеал равновесия всех способностей человеческого духа.

Мы стремимся с полным бесстрастием заставить слова онеметь и осуждаем деградацию культуры в современном мире. В искусстве непознаваемого нет, если оно не служит для отражения реальности. Смысл творчества — в уловлении мгновения.

Кто удовлетворился стандартами, тот испустил навсегда дух современности.

Мы налагаем табу на поэтическую речь. Цель скульптуроэтов -вывести читателей из состояния гипноза, которое вызывает в поэтических произведениях рифма и метр, противопоставить всем жанрам поэзии верлибр, который должен будет походить скорее на скульптуру, чем на музыку, обращаться к зрению в большей мере, чем к слуху.

Поэтическая речь не есть речь практическая. Стих, произнесенный вслух, существует, пока существует момент речевой динамизации. Стих, прочитанный глазами, остается статичным. Текст есть скульптура.

Сквозь призму спонтанной клоунады мы не отвергаем все условности литературных школ, бывших до нас, но мы уверены, что только всепроникающее настоящее способно вносить в картины дня ощущение праздничности.

Постмодернизм совратил многих начинающих писателей, до сих пор паразитируя, как клещ, в теле литературы. Мы освободились от ловушек вялых глупостей Вадима Степанцова, Дмитрия Быкова, Тимура Кибирова и прочих бессильных литературных калек, которые оправдывают свою скомканную бездарность тем, что ничего нового сказать уже нельзя.

Для Немого Статичного Слова мы выделяем несколько отличительных правил:

1. На основе скульптурных особенностей — движения самодовлеющих образов внутри верлибра, ритмичности, моделировки формы — высекать резцом холодного мастера ослепительного Давида содержания.

2. Передавать неуловимое переживание, причем далеко не всегда при помощи образов создавать правильное понимание предмета, о котором шла речь. Красотой, утонченностью и хрупкостью заменять потребность в описании.

3. Достигнуть отсутствия любых различий между естественным и сверхъестественным, слияние субъекта и объекта, ориентирование на парадокс — совмещение несовместимого.

4. Неологизмы могут быть и не поняты, но оно обязано вызывать определенные ассоциации у читателей.

5. Отрицать разделение на строфы в структуре верлибров — произведение должно быть цельным организмом, образы должны лежать в одной плоскости. Только независимая строка, разделяющая изнеможенные от последовательной усталости слова, является мельчайшим элементом литературной Вечности.

6. Проникнуть в глубины языкового процесса, придать буквам женские и мужские начала, переосмыслить понятие слога.

Украинский лингвист А. А. Потебня писал: «В слове мы различаем: внешнюю форму, то есть членораздельный звук, содержание, объективируемое посредством звука, и внутреннюю форму, или ближайшее этимологическое значение слова». Мы пишем: «В слове мы различаем: содержание, объективируемое посредством буквы, и внутреннюю форму, или ближайшее этимологическое значение слова. Внешнюю форму, то есть членораздельный звук, мы отвергаем».

Таким образом, можно представить две схемы, по которым читатель определит различие между традиционной трактовкой понимания слова и трактовкой скульптуроэтов:

Слово Потебня:

Слово скульптуроэзия:

Мы развиваем до совершенства предположение, что высший уровень искусства состоит в том, чтобы все предметное делать беспредметным, постижимое и осязаемое же окутывать завесой загадочности.

В произведении вместо временной последовательности причина и следствие должны быть единым целым. Мир — стекло, и если разбить его на осколки, в каждом обнаружится та же структура.

В каждой эпохе искусство развивается за счет двух катализаторов: неудовольствие от жизни и невозможность более приспособиться к ней.

Искусство — это стремление к гармонии и покою. Абсолютная формула искусства: бесконечность+покой. Для нас поэзия — высший род бесконечности, скульптура — высший род покоя.

Поэтому мы отдаем пальму первенства скульптуроэзии как заключающей в себе части совершенного искусства, поэтому слово для нас станет строительным материалом, из которого с широтой и полнотой мы разовьем, как память, сверхвыразительный перелом в стихосложении.

Мы — зоркие искатели, несущие новое неистовое слово Скульптуроэзии.

Владимир Котляров (скульптуроэт)

Антон Овчаренко (скульптуроэт)

Алексей Мартыненко:
= родился в 1983 году;
= два стихотворных сборника;
= любимые поэты – Высоцкий, Есенин, Тальков; из прозы – Достоевский, Вайнеры, Агата Кристи… («Хорошие детективы и более-менее житейские произведения»);
= работает в магазине директором.

- Я заполитизирован…

Владимир Котляров:
= 18 лет, студент I курса филфака.

- Я не актер. Я поэт.

- Кто учитель?

- Нет учителей.

- По каким признакам отличаете, получилось стихотворение или нет? (В. Верховский).

Владимир задумывается, но задается новый вопрос:

- Чем вы отличаетесь от других? (М. Южелевский).

- Тем, что отрываюсь от действительности.

- Мне кажется, что вы слишком легко пишете. Как-то угрожающе плодовиты… (В. Верховский).

- Насколько вы честны в своем творчестве? Я не верю в напыщенность. Хотя, может быть, это его свойство, он таким родился… (А. Максименко).

- Я от ХХ века оторван.

- А в каком веке вы хотели бы жить? (А.К.).

- Наверное, в XIX-м.

- Кто не нравится?

- Крученых, Шершеневич… Из прозы – Пушкин.

О стихах Алексея Мартыненко:

- Стихи задели. Был надрыв, очень искренний, которому нельзя не верить (Костя).

- Хорошее впечатление. Стихи со смыслом, есть позиция. Нормальный, здоровый человек, полезное дело делает (А. Чушков).

- То, что имеет позицию, — хорошо… (М. Южелевский).

О стихах Владимира Котлярова:

- Напомнил Пьера Безухова… (М. Панчехина).

- Не доверяю пафосу, выспренности. Не стройте из себя мессию (А. Максименко).

- Футуристы – строили (А.К.).

- Это был эксперимент, и неудачный (А. Максименко).

- Двоякое чувство. Качество стихов – хорошее, но нет искренности, выстраданности. Просто нет опыта житейского… (Костя).

- Зря обижаетесь. Невзирая на стихи, мы вас любим (В. Верховский).

- Тоже молодец, внешний вид какой!.. А стихи, конечно, галиматья… (А. Чушков).

- Литературное творчество – есть. Но нет особенности, нет авторского почерка. Все на что-то похоже. Надо найти свой путь… (М. Южелевский).

- Должна быть скидка на возраст. «Я» еще скрыто, заглушено. Нужно открываться — вы живете все же не в XIX веке… (Н. Ройтберг).

- Когда человек начинает писать, кажется, что он должен писать «высоко». Потом он пишет не как должно, а как есть. Высоко – это как на высокой полке парилки… (Л. Бурнос).

Заключительные слова

А. Мартыненко:

- В основном хвалят, не говоря за что…

В. Котляров:

- Вера в себя – главное.

В самом конце вечера В. Верховский рассказывает о своей находке – письмах Ф.Г. Раневской.

А.К.

Повод, собравший нас, и светлый, и печальный. Светлый – потому что наконец-то вышла книга Петра Павловича Свенцицкого. Предлагаем купить ее за три рубля – это сумма, которую Петр Павлович брал у нас неоднократно. Из этих денег мы создадим фонд Свенцицкого и будем одалживать непризнанных поэтов. А печаль наша в том, что Петр Павлович не дожил до этого дня…

Мне вспомнились слова молодого Горького, не слишком справедливые, бьющие наотмашь, но в чем-то и верные. Он как-то по молодости с запалом сказал своим современникам:

А вы на земле проживете,
Как черви слепые живут:
Ни сказок про вас не расскажут,
Ни песен про вас не споют!

Несправедливость в том, что цель человеческой жизни – не обязательно в том, чтобы стать песней или сказкой. Есть много замечательных людей, подвижников, которых мы совсем не знаем. И в то же время, согласитесь, огромное количество людей живут так, что о них не то что песню или сказку – о них вообще рассказать нечего. Свенцицкий был из тех, о ком рассказывали легенды, слагали стихи (не знаю насчет песен) еще при жизни.

Чтобы остаться в людской памяти, нужно что-то сделать: или создать храм, как Соломон, или разрушить его, как Герострат. Свенцицкого отличало то, что он ничего не делал, но своим бездействием, которое тоже вошло в поговорки, он все равно присутствовал в нашей литературе, в нашей жизни и нашем сознании. Что-то было непреодолимое в его неспособности сесть за стол и заставить себя записать текст, который уже сложился в голове.

Сегодня у нас есть возможность сделать это за него. То, что сейчас происходит, – это тоже длящийся текст…

Звучит скрипка – Алла Магойченко.

С. Куралех:

Меньше всего мог бы предположить Петр Свенцицкий, что будет такой вечер, где специально для него будет звучать музыка…

Я думала: когда мы с ним познакомились? Наверное, тогда, когда написаны эти строки:

Аз
нині
спопеляюсь…

В книжке они обозначены 68-м годом. Он еще сомневался: включать это стихотворение в сборник или нет. Думаю, оно достойно книги вполне, я его очень люблю.

Кем он за это время мне стал? Наверное, кум – потому что крестил моего ребенка. Любовник – никогда, потому что это было бы кровосмешением. Мы так определили наши отношения: брат по крови. Друг?.. Ну, какой он друг, особенно в житейском плане. Это человек, который мог подвести и не задуматься.

Из последних примеров. Петя живет в Мандрыкино, там у него пожар, все сгорает. Он говорит: «Нужен шкаф». Я готовлю шкаф – шкаф стоит. Он: «Завтра приду». Ни завтра, ни послезавтра, ни через месяц, ни через два, – и я спотыкаюсь об этот шкаф. Петя говорил: «Меня не объедешь». И вот этот шкаф я не могла объехать…

Н. Хаткина:

В этом шкафу его и похоронили.

С. Куралех:

Хороша шутка, сбила меня с толку совершенно…

Друг – смотря как понимать это слово. Сам Петя говорил так: дружба – это когда приходит к тебе ночью друг, а под мышкой у него голова. И он говорит: спрячь эту голову. А ты не задаешь ему лишних вопросов и прячешь. Мне становилось жутковато: я знала, что не способна на такой шаг. Способен ли был он на это – я тоже не знаю. Такие вещи он произносил… (Хаткина, сбила ты меня с толку…)

Но были и другие примеры. Я лежу в больнице… Меньше всего в нем можно предположить того, кто проведывает больных. Не потому, что он добрый-недобрый, а просто он вовремя не включался в этот процесс. Мне говорят: «К вам пришли». Спрашиваю: «Кто?» Отвечают: «Ой, ой». Значит, загадочное там что-то происходит. Сидит Петя, он уже всех завоевал, полное внимание, хотя он совершенно трезвый. Он только приехал от мамы, вытаскивает из какого-то бездонного мешка бутылек соленых огурцов трехлитровый, бутылек какого-то компота невероятного, бутылек варенья, потом еще что-то вытаскивает и говорит: «Нет, это не тебе. Это моей собаке». То были кости для собаки. Мы начинаем с ним беседовать. Это было настолько громко – вы знаете, он же здесь выступал. Постепенно сбегается весь персонал…

Однажды приходит он ко мне домой, а я говорю: «Да некогда мне, я кабачки буду солить». – «Кабачки? Тебе нужны кабачки?» – и вылетает со двора, едет в Мадрыкино, срывает там кучу кабачков и из Мандрыкино везет мне это на тележке, через весь город. Представляю, как это выглядело и воспринималось окружающими. Вам не надо рассказывать, какое он производил впечатление…

Или соседка Валя говорит: «Это к вам приходил?» – «Кто?» – «Такой», говорит. Стоит на остановке, ждет троллейбуса. Автобуса долго нет. Наконец, подошел. И в этот момент Петя подпрыгнул, повернулся на 180 градусов и пошел в другую сторону. Это примеры того, как он выглядел.

Но когда речь заходила о творчестве – тут была полная бескомпромиссность. И я ему очень благодарна, что смогла поговорить с ним о самых важных для меня вещах. Он говорил мне: «Следи за штампами, чтобы их не было. Уделяй внимание конкретным деталям. Это всегда действует сильнее, чем другое». Показывал на каких-то примерах известных поэтов. Всегда это было вовремя.

Петина голова 62-го размера, она вмещала в себя так много, что просто диву можно даваться. Однажды с ним такую шутку сыграли: спросили, что он может сказать о каком-то южноафриканском поэте, который в числе «и другие». Конечно, думали, что он ничего не скажет. Он процитировал несколько строк, сказал, в каком направлении идет этот поэт, потом развел руками: «Ну, извините, больше о нем я ничего не знаю». Это ходило как легенда.

Он с одинаковым достоинством мог общаться и с начинающими авторами, и с известными мэтрами во ВГИКе. Там его сразу заметили. И вместе с тем кажется чудом, что он закончил ВГИК. Это стало возможно с помощью друзей, которые за него писали контрольные. Делать что-то от начала до конца было не в его правилах.

Подпитывались от него очень многие – он щедро раздавал свои идеи. Но происходило это так, что те, кто с ним общался, часто не догадывались, чьи это идеи.

Я думаю, что путь – мандры – это через всю его жизнь прошло. И не зря он в это Мандрыкино попал, не зря его книжка называется «Путні вірші» — не путящі, а путні.

Каким он был? Ленивым, инфантильным, могучим, безвольным, пьющим – непьющим, гулящим – негулящим (это чередовалось у него), умным – неумным…

Мне пришлось хоронить многих друзей, но впервые такое было странное чувство на похоронах Пети… Как назвать чувство, которое я испытала, когда вошла в комнату, где он лежал? Это чувство ликования. Я поняла: он состоялся, несмотря на все, что было. Он выкарабкался. Время его все время мотало, не принимало, оно хохотало над ним, а он в последний момент прыгнул на ступеньку последнего вагона и успел открыть дверь. И как-то все это сошлось по деталям. Я попробую в этом разобраться…

Жизнь наша все время пересекалась. И стихи пересекались. У него есть стихотворение, в котором два эпиграфа – один из Борхеса, второй из Шекспира…

Я хто завгодно, тільки не Свенцицький.
Він зник у шахті, в тундрі заблукав,
Він згинув десь, поглинутий тайгою.
Я тільки той, хто завжди був собою
Лише у сні – Шекспір сказав.

А у меня есть стихотворение с его эпиграфом: «Уже кінчаються щаблі, а треба в гору, в гору, в гору» – оно посвящено нашему другу Григорию Ициксону.

Тепер нема коли присісти,
ти, брате, й не проси мене –
хто ж приготує всім поїсти
і хто померлих пом`яне?Вони пішли від нас так рано,
осанна їхнім іменам:
Марія, Гриць, Славко, Оксана…
Вже час збиратися і нам,

А вот еще стихи, связанные с ним, – «На тему Петра»:

Апостол. Царь мой…
“Побирушка”, –
кричит безумная подружка.
…Опять ты ей не ко двору.
О как бы темы не крошились
и разговоры не кружились,
всё возвращается к Петру.
В нём зреет замысел логичный,
но близится финал трагичный,
где даже свечка не горит,
а только ветер завывает
так, что страшнее не бывает…
“Бывает”, – Пётр говорит.

В 80-е годы я посвятила ему такое стихотворение:

Тот разговор не мною начат,
но раз уж слово завели,
кто, как не я, тебя оплачет
и бросит первый ком земли?А там глядишь – и обойдётся
надолго или до утра.
…Есть повод, а слеза найдётся
и жизнь оплакать, и Петра.

Н. Хаткина:

Как правильно тут сказали, Петя был, прежде всего, человек-легенда. Этим он напоминает еще одного человека-легенду – Зубарева Сережу. О Зубареве прекрасное стихотворение написал Парщиков Леша, но там одна фраза очень подходит к Пете Свенцицкому: «Он посетил Луну и даже ею был». Это как раз про Петю.

Нужно сказать, что все слухи о нем (кроме слуха о его смерти) сильно преувеличены. Например, был такой слух, что Петя прекрасно знает польский язык. Он, действительно, читал по-польски и во ВГИКе плотно общался с двумя товарищами – Кшиштофом и Мачеком – поляками. И как-то Петя им что-то бурно рассказывал, думая, что говорит по-польски. В конце концов, они сказали: «Слушай, мы почти все понимаем. Это какой язык? Он так похож на польский».

Интересен слух также о необычайной Петиной эрудиции. Мы как-то его пытались подловить с тогдашней его женой Ленусей Селезневой и с нашим хорошим товарищем Виктором Шепило. Мы взяли толстую книгу – словарь Ашукиных «Крылатые слова» — и стали друг другу по кругу задавать вопросы. В конце концов, получилось так, что Шепило заработал 2 очка, мы Ленусей – по 6, а Петя – 8. И тут Ленуся шепнула мне: «Ты спрашивай у него все, что идет после буквы Ш». Мы стали спрашивать все, что идет после буквы Ш, и Петя быстро сравнялся в счете с нами. А Витя чуть-чуть поднялся. «Вот падла, — сказала Лена, — неделю валяется на диване, читает Ашукиных. И дошел до буквы Ш». Вот такая эрудиция.

Что касается того, какой Петя товарищ, я могу рассказывать только шепотом и в темной комнате, потому что столько раз, как он меня предал, и так страшно, меня никто не предавал.

Он говорил Эле, Свете, Ленусе, Грише, мне, Вове: «Я вас всех сделал вот этими руками». И это правда. Петя очень любил читать чужие произведения и выщелкивать блох. И более полезного занятия не придумаешь. Просто читает твои стихи и говорит: вот тут рифма неточная, это блоха. И в результате становилось все замечательно. При этом на девочку 18-ти лет (я вспоминаю себя, когда мне было 18) он произвел очень сильное впечатление. Он читал то, что я не читала, цитировал то, что я не могла процитировать.

Но когда через 5 лет он мне сказал (в качестве открытия) ту же самую свою любимую фразу: «В юности мы пьянеем часто от помоев. Ты помнишь, кто это сказал?» — Я ответила: «Петя, после 25 раза я запомнила уже навсегда».

Когда в качестве шутки он сказал: «Какая смешная песня: “Полюбила козаченька при місяці стоя”», я ответила: «Петя, ты так уже шутил». И что сказать: он, действительно, «сделал нас своими руками».

Есть песенка про мальчика Джонни и пони. Когда-то мальчик Джонни очень завидовал пони, потому что он был выше стола, а Джонни ходил пешком под стол.

Но Джонни наш вырос, такие дела,
И в море он стал капитаном,
А пони, ребята, такие дела,
Остался по-прежнему выше стола
В беседке под старым каштаном.

А. Куралех:

Так получилось, что в последнее время мы общались с Петром Павловичем довольно много. Раньше я тоже видел его нередко, поскольку он был моим крестным и близким другом моих родителей. Как-то так случилось, что последние пару лет мы стали общаться регулярно, и это общение было для моей внутренней жизни существенно, я это после смерти Петра Павловича понял…

Он не был альтруистом, который жертвовал собой для мира, отнюдь. Не хотелось бы делать его тем, кем он не был. Жил как подросток, забывал обо всем, в том числе и о людях, которым он был что-то должен.

Но свет, который он оставил, и эта атмосфера вечера, желание вспоминать о нем, говорят о том, жизнь его состоялась. Это важнее, чем издание книги или научные достижения. Он, действительно, в последний момент прыгнул на подножку вагона. Я надеюсь, что это действительно так.

С. Перепенченко:

Я имел радость в 2003 году познакомиться с Петром Павловичем. Общались мы на территории библиотеки. Когда он услышал, что мы собираемся говорить о роде Кибальчичей, то сказал: «Эта тема для меня знакомая». И тут же пригласил на просмотр фильма «Тени забытых предков».

Десь через рік ми готувалися до заходу про Довженка у вітальні Чернігівського земляцтва. А Петро Павлович, коли чує про Довженка… це ж його улюблений письменник і драматург, і людина. Я поїхав до нього. Він дає згоду. На вечорі він виступав півтори години – це було чудово. Це вже історія…

Він написав заяву щодо вступу у генеалогічне товариство, а через рік він записав анкету про батька і дідуся, про прадіда. Але наше спілкування на цьому й завершилося. Телефону нема. Коли доберешся на це Мандрикіне… Коли я збирався – це вже були його останні дні. Ось тоненька папочка – заява, анкета. Він міг говорити по півтори години, але ми його не зупиняли: це ж Петро Павлович говорить. Він увійшов в історію нашого Чернігівського товариства через Довженка.

Он как-то сказал такую фразу: «Я такой идиот, что сделал бы все, чтобы в каждой школе был фильм “Земля” Довженко». Может, нам удастся этому поспособствовать.

Л. Мочалова:

Мы с Петром Свенцицким познакомились в библиотеке Канадско-украинского центра. Она была создана при помощи диаспоры в 1994-м году, а Петр Свенцицкий пришел к нам где-то в 2000-м и стал постоянным читателем. Помню впечатление, которое он произвел на меня. Когда он увидел книги, присланные украинцами из Торонто, у него засверкали глаза. Он увидел для себя почву, он почувствовал себя, как рыба в воде.

Когда приходили читатели, он им советовал: на странице такой-то вы найдете информацию про того-то. У него была феноменальная память и энциклопедические знания. Он схватывал все и запоминал. Сколько в его голове помещалось – даже не знаю, с кем сравнить его. Это был человек-титан.

Много из своих идей он не воплотил в жизнь. Но он создал что-то вроде клуба, где просматривались фильмы украинских режиссеров. На эти заседания приходили человек 20. Мы снимали комнатку, просматривали фильмы, потом обсуждали. Это настолько оригинально было! Участвовала тогда еще живая Валентина Леонтьевна Тихая – прекрасный искусствовед. Приходили художники, литературоведы. Беседы были настолько живые, это у всех останется в памяти.

Надо было видеть лицо Петра Павловича Свенцицкого – оно светилось! Он такими глазами смотрел – ему все это было настолько дорого. От каждого человека он ожидал чего-то, свет просто от его лица исходил. Таким он нам запомнился. Чудный человек был, оригинальный очень.

Спасибо за издание этой книги. Останется память об этом замечательном человеке, который жил рядом с нами. Может быть, мы не всегда ценили его, но он действительно замечательным человеком…

М. Южелевский:

Мне и легко и сложно говорить о Петре. Лет 12 назад мы с ним встретились на одном из вечеров. Он поразил меня своей памятью и литературным талантом. Однажды мы вышли на улицу во время «кораблевника», и я стал читать сонет Шекспира. Он говорит: «Сейчас я скажу тебе, кто это сделал». – «Не скажешь. Это мой перевод». – «Как твой?! Ты переводишь? Давай встретимся, будем об этом говорить».

Не довелось, не встретились. У него есть украинский перевод 66-го сонета. Мы хотели сделать вечер этого сонета. Меня поразила его первая строка — «катований життям”, которая мне абсолютно не давалась. Это сказано сильно, хотя, по-моему, у Шекспира не так. Но это ощущение Петра…

Про его сборник говорят: «бешеная энергетика». Думаю, он поможет ощутить того Свенцицкого, который был, а он абсолютно разный. Мы все разные, и по-разному его воспринимаем. Как у всех был свой Пушкин, так и у всех есть свой Свенцицкий. Даже в том, как он мешал кому-то выступать, было что-то созидательное, а не разрушительное, – вот что интересно…

М. Кадубина:

Я виделась с ним всего два раза, когда была еще студенткой. Была на презентации Элины Михайловны Свенцицкой, он там читал свои стихи. Поразил украинский язык Петра Павловича – очень живой. В Донецке как-то холодно говорят по-украински. Он признался, что любит Лесю Украинку… О ней написаны невероятные тома, но он ее как-то особенно понимал, я бы сказала даже, по-женски понимал. Меня это удивило.

Звучит голос Петра Свенцицкого.

М. Панчехина:

Сказать что-то очень сложно. Самое замечательно, что этот человек состоялся. Есть книга, и можно побеседовать с человеком, которого уже нет.

Е. Терехова:

Я пропоную в світлу пам’ять Петра Павловича використовувати слово «добродій»….

О. Миннуллин:

Я помню, когда-то у нас выступал Петр Павлович, читал стихи, а потом все его критиковали, и я сказал: «В вашей поэзии вы остались в 60-х годах, вы не современны». Я после того думал: а зачем я так сказал? Ведь я на самом деле так не думал. Мне тогда особенно понравился «Памятник». Петр Павлович замечательный поэт. Спасибо.

Д. Вишняков:

Жалею, что не знал Петра Павловича так близко, как хотелось бы, но иногда мне удавалось с ним пообщаться. Для меня он, прежде всего, был человеком, который обладал колоссальной внутренней свободой. На общем фоне он всегда был ярким пятном, его невозможно не заметить даже при очень большом скоплении людей, он был на голову выше всех. Это был его талант, это и его проклятие. Общаясь с ним, я чувствовал: мне тогда было 22-23, но ощущение у меня было, что я рассудительнее и взрослее, чем он. Он явно был из тех людей, кому всегда будет 18. Отчасти это из-за свободы. Человек привык держать ответ за все, что делает, но ответ этот он держит только перед собой. Никто ему не указ. Повлиять на Петра Павловича Свенцицкого мог только Петр Павлович Свенцицкий. Когда я услышал, что он умер, мне стало грустно, но нельзя не думать о том, что он сам выбрал свою жизнь. И прожил ее так, что ему не за что стыдиться. Здесь больше всего подходят строчки Высоцкого: «Мне есть что спеть, представ перед Всевышним, мне есть чем оправдаться перед ним…» Но все же жаль, что такие люди уходят от нас.

Арсений Ильяшенко:

Сегодня я понял: я принадлежу к тем людям, которых Петр Павлович не успел создать своими мощными руками. Потому что, как ни странно, о поэзии мы говорили с ним меньше всего. Его обыкновение превращать диалог в монолог… Был случай, когда он торопился уехать домой, иначе в Мандрыкино уйдет последний транспорт и ему придется ночевать на вокзале. Я сказал, что у себя дома на Путиловке желал бы видеть Петра Павловича в летней кухне. Павлович очень воодушевился и вспомнил, как они с другом коротали ночи за беседами: «И хотя и ему, и мне надо было на работу, мы говорили всю ночь напролет и не чувствовали никакой усталости». Услышав это, я пришел в ужас и разговора про кухню уже не заводил.

Однажды мы Павловичем разговорились о литературе в общем, и я, как часто это делал, попросил отозваться о моих произведениях. Павлович всегда был строг ко мне, но в этот раз он свернул на Есенина, на Пастернака. И говорил о них так, как я не смел бы и подумать. Когда мы расстались вечером, он куда-то поехал, а я пришел домой и продолжал диалог с ним. И через полтора часа я написал стихотворение, которое посвятил ему. Оно было написано для него. Я позволю себе прочесть его.

с братвой, чьи ноздревски замашки,
не раз, обрыскавши квартал,
испивши дыма из баклашки,
я строчки вольные шептал.каноны вечности суровы
и скрупулезен вкуса тест,
а у меня – все культы слова,
да заповедник «общих мест».

Это был ответ той критике, которой он подверг мое творчество…

А. Максименко:

Петр Павлович спас меня от позора большого. В Доме учителя в 87-м году проходили вечера, посвященные писателям, художникам. Был вечер о Сальвадоре Дали. В те годы материал о нем найти было практически невозможно. С трудом мы сделали слайды, а текст был на французском – никто не мог прочитать. Слайды мы раз пять просмотрели, а что делать дальше? И тут заходит Павлович. И стал рассказывать о каждой работе – история создания, все конкретно. Я благодарил Бога, вечер удался…

Е. Морозова:

Несколько лет назад я случайно попала в автобус, который ехал в Енакиево на презентацию книги Владимира Калиниченко, и случайно оказалась рядом с Петром Павловичем Свенцицким. У него все время что-то падало: то портфель, то шляпа, то плащ. И он все время что-то писал. Я заглянула – это были стихи. А когда приехали, его объявили, он читал – это были настолько блестящие стихи, я просто замерла, настолько это было талантливо.

Когда я выступала на «кораблевнике», он пришел, я узнала его. Я запомнила, как он говорил: так бережно, я в сердце сохранила эту капельку тепла. Я ему очень благодарна, что он меня поддержал.

В. Верховский:

Прогрессивная общественность говорит теплые и проникновенные слова, а я как всегда… К тому же это было давно, и не знаю, уместно ли оно здесь или нет… Дело в том, что когда Петр Павлович впервые появился у нас в доме, моя бабка никак не могла выговорить его фамилию: Квинтицкий, Свинтицкий… Потом плюнула и говорит: «Послушай, мальчик… — а мальчик под два метра. – Ты откуда?» – «Из Хомутовской степи». – «Будешь Сурепка». (Почему Сурепка? Что за блажь?! Но за ним, как семейная кличка, так и закрепилось: он Сурепка). Бабушка тоже была хороша, ее девичья фамилия: Гринпис. Когда-нибудь (может быть, и сегодня) я расскажу одну историю, которую можно так и озаглавить: «Сурепка и Гринпис»…

Его похороны, они ломали все каноны, и казалось, что все вообще происходит впервые. И этот гроб зелененькой расцветки, и Петр Павлович, который явно в гробу не вмещался, и зеркала, которые почему-то не были занавешены, и мебель, и оттого Петр Павлович многократно отражался в полированной поверхности мебели и зеркалах. А поразительно: он совершенно не производил впечатление мертвого человека.

Когда мы прибыли на кладбище (казалось, что к организации похорон руку приложил сам Петя и что ими сам же и руководил, уже оттуда), мы, естественно, не нашли места, где была вырыта могила. А потом уже увидели, нашли: это под железнодорожной насыпью, в трех метрах от железнодорожной ветки.

А когда все речи были сказаны, могильщики оказались совсем в другом конце кладбища, а это, кажется, Чулковка. Да, Чулковка. И пока мы их ждали, установилось поначалу слегка тягостное молчание, что было несвойственно Пете при жизни. Он был очень легкий человек, несмотря на все, что говорилось… И люди стали вспоминать веселые истории из его жизни прямо здесь же, прямо при покойном. И это абсолютно не было кощунством, это было как-то органично и по-человечески очень понятно. И когда нашлись могильщики и подвели белые полотнища (я всегда далек от красивостей, разных там сравнений), но когда они стали опускать гроб в могилу (а место там открытое – ощущение, что небо… Уже ничто его не сдерживает, и оно летит со страшной скоростью…), так вот, было сумрачно, слегка давило сверху, но когда гроб пошел вниз, вдруг вспыхнуло солнце, до того все ярко осветив! У меня пошел мороз по коже, как все сходится!

Когда Петю похоронили и уже садились в автобус, я поймал себя на мысли, что это первые похороны в моей жизни, когда хоронили близкого мне человека, а мне было не страшно. Вообще, люди, когда приходят на кладбище, они чужую смерть примеряют на себя. Ну ведь так же? Вот и я примерил на себя смерть, и мне было не страшно. Это, возможно, последний урок Петра Павловича: не страшно даже это…

А. Чушков:

Я немного опоздал на этот вечер, захожу, смотрю: все сидят с такими мрачными лицами… Думаю: а человек-то был веселый и светлый. Говорят: «влачил существование на Мандрыкино». Я знаком с ним не так давно, но был свидетелем того периода «влачения существования на Мандрыкино». Я живу рядом, и мне не казалось, что он «влачит существование». Формально Мандрыкино – это территория Донецка, это такая советская деревня.

Я вспоминаю сентябрь прошлого года. Лена где-то яблок нарвала, мы сидим на лавочке, едим яблоки. Идет Петр Павлович, мы обрадовались: «Петр Павлович, хотите яблок?» Он остановился, рассказывает нам, мы его слушаем. Лена спросила: «Когда книга ваша выходит?» — Он: «Уже, вот-вот».

И вот я подумал: сегодня вечер памяти, а ведь должен быть бенефис. Он должен был сегодня прийти сюда и читать свои стихи. Книга не готовилась как посмертная, это должна быть книга живого автора. Все-таки он добился признания не после смерти, а при жизни.

Я думаю: почему мы с таким удовольствием с ним общались? Я имею в виду мандрыкинских, соседей его. Ну, я знал, что он стихи пишет, но они же этого не знали. А все с удовольствием с ним общались. Потому что очень светлый был человек. Такой типичный русский святой: пьяница, бездельник, жил как-то непонятно как. Диссидент. Вроде жизнь вся прошла как-то неудачно, вся наперекосяк. А с другой стороны, он не доживал эту жизнь. Это был заслуженный отдых: вроде болдинской – мандрыкинская осень.

До сих пор не понимаю, почему у него такие мрачные стихи были. Может быть, в той жизни, которую я не видел, было что-то мрачное?

Я всегда с ним спорил, нравилось с ним полемизировать. Сейчас включили запись его голоса – и такое впечатление, что он сидит здесь, что-то говорит. А если он сюда приходил – значит, вечер удался.

Е. Мокин:

Мне жаль, что я не знал этого человека и ни разу с ним не разговаривал. Но я взял книжку – меня зацепило…

В. Котляров:

К сожалению, я не был знаком с Петром Павловичем Свенцицким. Но после этого вечера я могу сказать:
Какой ни есть, а все ж он – Божья весть.

Пусть земная жизнь Петра Павловича окончена, в наших сердцах начинается его бессмертие.

Кто-то:

Такое у меня было впечатление, что мы пообщались с ним, что он был с нами… Мы увидели его фотографию, услышали голос, послушали стихи, воспоминания… Хорошо все было организовано, спасибо вам!

А. Кораблев:

Спасибо всем, кто пришел. Это дает надежду, что жизнь Петра Павловича будет продолжаться – в его книгах и в наших воспоминаниях.

Звучит скрипка.

Из воспоминаний о П.С. Свенцицком

В 70-е годы на собраниях донецкого литературного объединения тон задавали два критика – Владимир Авцен и Петр Свенцицкий. Один – деликатный, язвительный, негромкий, а другой – шумный, со сверкающими глазами, с вьющимися черными волосами. Дополняя друг друга, они формировали представление о том, что такое литература.Так совпало, что Владимир Михайлович незадолго до смерти Петра Павловича прислал из Германии воспоминания о нем.

Память наша устроена престранным образом. Я уже не говорю про причуды дальней и близкой памяти, когда легко можешь ответить, чем тебя кормили в детском саду, а что ел вчера на завтрак, не признаешься даже под пыткой – потому как не знаешь. Кроме всего прочего, она как-то непонятно избирательна: может запросто не зафиксировать что-то очень важное в твоей жизни, зато случайный вроде бы эпизод выхватит из времени и пространства да и оставит его тебе навсегда во всех деталях и подробностях…

Я, например, хоть убейте, не помню, когда и где мы познакомились с Петей Свенцицким, хотя дружба с этим удивительным человеком подарила мне много радости и печали, и если из меня как литератора хоть что-то получилось, то этим я во многом и прежде всего обязан ему (университету, работе, жизни – потом) – его эстетическим предпочтениям и суждениям. Не исключено, хотя и не уверен, что первая наша встреча случилась в доме на Отечественной в конце шестидесятых годов прошлого века. Там же произошёл навсегда запомнившийся мне связанный с Петей эпизод, о котором я и хочу рассказать. Но сначала несколько слов о самом Доме.

На улице Отечественной, в стороне от главной городской артерии, но в то же время в нескольких минутах ходьбы от неё, в глубине двора с яблонями, абрикосами, клубникой и цветами стоял небольшой дом, где жили поэт Павел Яковлевич Шадур и его жена, литератор Любовь Георгиевна Оханова. Близкие люди в глаза, а остальные за глаза любовно именовали их Пашей и мамой Любой. Если есть на земле дома, где разбиваются сердца, то по закону гармонии должны существовать и дома, где сердца согреваются. Дом на Отечественной был именно таким. Какими обездоленными, точнее сказать, обездомленными стали мы все, когда однажды дом был продан, а его хозяева переехали в Киев! (Павел Яковлевич всю жизнь потом считал переезд большой ошибкой). Но продажа дома на Отечественной – дело будущего, а пока здесь постоянно толпится народ, не прекращаясь, кипят литературные (и не только) страсти. Из профессионалов там неизменно присутствовала неунывающая прозаик Нина Крахмалёва и частенько её антипод – сумрачно-молчаливый поэт Елена Лаврентьева. В основном же сюда чаще всего приходили, кто сам, кто с друзьями-подругами, начинающие, не обременённые на тот момент ни членством в Союзе писателей, ни изданными книгами, ни (за редким исключением) публикациями литераторы. Саша Лихолёт, Света Куралех, Наташа Хаткина, Гриша Ициксон… Обрываю перечень, дабы совсем не уклониться от темы.

Итак, о Пете.

Уже в ранней молодости Петя был автором довольно сильных стихов на украинском языке, его переводы философской лирики Тютчева получили высокую оценку учёных мужей и жён на тютчевских чтениях, организуемых кафедрой теории литературы Донецкого госуниверситета.

К моменту появления Пети в доме на Отечественной был он студентом Донецкого политехнического института, успев до этого окончить сельскую школу и перечитать в местной библиотеке, где работала его мама, всю имевшуюся там классическую и современную литературу. В этом нет ничего невозможного, если знать, что Петя мог за ночь осилить толстенный фолиант, а то и два, а к чтению пристрастился с младых ногтей. Штудирование современной художественной литературы и потом (подозреваю, в ущерб учёбе в техническом вузе) не прекращалось ни на минуту. Амброз Бирс как-то заметил: «Эрудиция – это пыль, вытряхнутая из книг в пустой череп». Эта во многом справедливая сентенция американского юмориста – не про Петю. Мало того, что всё прочитанное каким-то чудесным образом укладывалось в его крупной, соразмерно росту, голове, так он ещё и в разговоре (а поговорить Петя был мастак) для подкрепления своих оригинальных и глубоких мыслей легко и всегда к месту постоянно извлекал из своей лохматой кубышки близкие к тексту цитаты. В дом Шадура иногда заходил блистательный молодой филолог Валера Кормачёв, и, когда они с Петей беседовали или спорили о литературе, присутствующие при этом испытывали неописуемое наслаждение!..

Как-то во время очередного позднего чаепития на Шадуровской кухне, в котором принимало участие довольно много народа, Нина Крахмалёва попросила Петю поделиться мыслями о современной латиноамериканской литературе.

«О, – воскликнул Петя, – латиноамериканская литература – это же огромный пласт!» – и начал пространно и, как всегда, со знанием дела рассуждать об этом пласте.

Где-то по прошествии получаса Любовь Георгиевна прервала Петю вопросом о литературе сегодняшней Франции.

Петя не менее обстоятельно поведал, что он думает о французских прозаиках и поэтах.

После чего Нина поинтересовалась мнением Пети о последних новостях в немецкой, а Любовь Георгиевна – в польской литературах…

Петина речь на ночной веранде текла, словно воды Кальмиуса, тихо и плавно. Не обладая Петиными обширными познаниями, мы слушали его с неподдельным вниманием. Он же, чувствуя это, был в ударе.

Во время монолога об особо любимой Петей польской литературе Нина Крахмалёва вклинилась в микроскопическую паузу.

– А что ты, – спросила она, – можешь сказать о литературе Берега Слоновой Кости?

И тут с Петей произошла резкая метаморфоза. Он сник, смутился и, заикаясь, что случалось с ним в моменты сильного волнения, произнёс:

– Ну, в-во-первых, эт-ту страну переименовали, она т-теперь называется Кот-Дивуар, а в-во-вторых, к моему великому стыду, я з-знаю там только одного п-поэта…

Какого поэта из Кот-Диваура знает Петя, так и осталось для всех вечной тайной, потому что в этом месте и без того полноликая Нина Крахмалёва раздулась, покраснела и, рискуя лопнуть от сдерживаемого смеха, громко прыснула. За ней захохотала Любовь Георгиевна. Только тут до нас дошло, что мы стали свидетелями и невольными участниками двухчасового розыгрыша и тоже покатились от смеха. Понял это и Петя. Он выскочил в ночной сад и от обиды разрыдался…

Обиделся он зря, ибо вышел из розыгрыша победителем. Затеявшие его старшие литераторы надеялись, что на Береге Слоновой Кости молодой всезнайка уж точно проколется! А он, в отличие от них и всех нас, не только знал о другом названии этой забытой Богом страны, но ещё и каким-то невероятным образом сумел прочесть её одного (может, вообще единственного) поэта…

С тех пор много воды утекло из нашего Кальмиуса в Азовское море.

В 22 года умер Валерий Кормачёв, в 34 погиб Григорий Ициксон, не стало Любовь Георгиевны и Павла Яковлевича… Некогда зелёная молодёжь обзавелась детьми и внуками, некоторые из подающих надежды стали известными, а главное, хорошими поэтами и прозаиками, понаписывали замечательных книг, кто-то уже издал избранное… По части детей Петя от остальных не отстал, а кое-кого даже опередил, а вот собственных томов на его книжных полках не появилось. По молодости я объяснял это его ленью, но сейчас понимаю, что причина не в ней. Он мог часами общаться с друзьями, сутками разглагольствовать о литературе, запоем читать, сорваться в любой момент и мчаться куда угодно и с кем угодно, короче, совершал деяния, для ленивого немыслимые! Причина и не в излишнем пристрастии Пети к пиву – известно немало пьющих людей, наработавших за жизнь хренову гору. Дело в какой-то особой врожденной патологии, название которой мне не ведомо. Щедро одарив Петю энергией и талантом, Бог по какой-то причине лишил его одного элементарного, но совершенно необходимого литератору качества – способности сидеть за письменным столом. Много лет назад и всего дважды в жизни мы выступали с Петей как соавторы статей (одна о литературе, вторая о кино), и оба раза я всего лишь добросовестно с минимумом редакторских поправок записывал Петины монологи, которые он произносил, расхаживая по комнате и время от времени устремляя взор куда-то вверх, как будто (а может, и впрямь) именно там черпал свои мысли. Повторяю, моё участие в создании статей было мизерным, но, не сядь я с ручкой и бумагой за стол, они бы на свет не появились. Моё отношение к Пете тех лет отразилось в одном из моих стихотворных литературных портретов, написавшихся в начале 80-х. Петя заглянул ко мне на фабрику игрушек, где я работал в газете, аккурат на следующий день после того, как я закончил это стихотворение. Выходим в коридор, и я, волнуясь сильнее обычного (передо мной ведь не только строгий критик, но и герой творения!), читаю:

Связался с бабой-дурой
и мучим маетой.
Ему б гулять с бандурой
да по Руси святой.
Ему бы взять в собраты
и в радость и в беду
хохлатского Сократа –
Грицька Сковороду.
Они б вдвоём сучили
извечных споров нить,
они бы порешили,
как нам на свете жить.
Но, видно, для подвоха,
а может быть, со зла
его не та эпоха
на свет произвела.
Он неприкаян бродит,
и, как квашня в горшке,
тьма светлых мыслей бродит
в нечёсаной башке.
Ему без дела тошно,
но более всего
он тратит сил на то, чтоб
не делать ничего.
Пьёт пиво, красно бает
(лишь слушай и глазей)
да трояки сшибает
у любящих друзей.
Ему за то простится,
что бестолково жил.
Он опоздал родиться,
а может, поспешил.

Читаю и вижу, как большие Петины глаза наполняются слезами. Замираю в сладком предощущении похвалы. Он, что называется, сгребает меня в охапку и проникновенно говорит:

– Старик, ты, конечно, будешь смеяться, но нет ли у тебя трояка?..

Помню, как сетовал Гриша Ициксон:

– Идём с Петром по городу, он по дороге, как обычно, успевает рассказать пару задуманных им новых рассказов. Рассказы великолепные, практически завершённые – только сядь и запиши, что я ему и советую. «Угу, – говорит, Петро, – трэба будэ якось запысаты». На этом у падлы такого всё и кончается!

Гриша же рассказал мне, как во ВГИКе, где Петя какое-то время учился, обсуждали тему мелодрамы. Петя один проговорил об этом жанре чуть ли ни весь урок. Восхищённый преподаватель, не подозревая, с кем имеет дело, предложил ему срочно писать о мелодраме то ли курсовую, то ли сразу диссертацию, на что последовал знакомой до боли (правда, на этот раз по-русски) ответ: «Да, надо будет как-то написать»…

…К счастью, не всё так мрачно и безнадёжно. Немало стихов Петя всё-таки сочинил, и, что самое важное, записал. Есть у него переводы с русского, польского, немецкого и, возможно, с других языков. Несколько лет назад читал он мне из своих тетрадок афористичные размышления о литературе и жизни – как обычно, интересные и отличного литературного качества. И если означенные стихи, переводы и тетради с Петиными мыслями не потеряны, то, однажды став книгой, они, смею надеяться, доставят читателю такие же удовольствие и радость, какие когда-то доставляли его друзьям.

Вспоминает Алексей Куралех:

ЗАГАДКА ПЕТИ

В кругу моих родителей Пётр Павлович Свенцицкий или попросту Петя был личностью поистине легендарной. Легенды ходили о его могучем интеллекте, об умении говорить на любую тему с любыми людьми любое количество времени, о его невероятной эрудиции в области литературы и кино. Трудно было найти книгу, которую Пётр Павлович не читал, фильм, которого он не видел, мыслителя, о котором он не мог бы составить глубокого и здравого суждения. Откуда Петя при этом черпал информацию оставалось загадкой, поскольку большую часть своего времени, видимую окружающими, он проводил отнюдь не в библиотеке за чтением книг. Не менее легендарной была его безалаберность, его бытовая непритязательность, доходящая до неприличия, его неумение вписаться в рамки нормальной повседневной жизни. Пётр Павлович попадал в различные истории с завидной регулярностью. У него крали деньги и вещи, он ввязывался в драки, оказывался в милиции, разгневанные петины жёны сжигали, спускали в унитаз, выбрасывали в окно его книги и рукописи.

Лично меня с детства всегда удивляло, как в этом человеке уживались совершенно несовместимые вещи. Почти двухметрового роста, с крепкой фигурой и огромной головой 62-го размера, Петя ходил всегда как-то неловко, сутулясь, пригинаясь, словно и сам не знал, как толком распорядиться своим большим телом. Его могучий бас скрадывался сбивчивой речью, доходившей в минуты волнения до лёгкого заикания. Уже с ранней юности в петиных стихах ощущалась выразительная сила, внутренняя уверенность, свобода. Говорят, каждому человеку соответствует по жизни определённый музыкальный инструмент. Если это так, то Петру Павловичу и его стихам, безусловно, соответствовал орган. Их роднила природная мощь, полифонизм, укоренённость в каких-то изначальных глубинах бытия. И эта мощь, эта природная органичность сочетались у Петра Павловича с удивительным бытовым безволием и инфантилизмом. Не случайно с юности до последних дней жизни его редко называли иначе как Петя. Временами его это начинало даже немного обижать. “Ну який я їм Петя, — казав він на своїй улюбленій українській мові, – вони ж мене в два-три рази молодші, а кажуть Петя, Петя”. Но имя Пётр или тем более Пётр Павлович упорно не приживалось как не соответствующее его сущности.

При этом какие-то стандартные объяснения феномена Пети, которые я вольно или невольно пытался найти, оказывались малоубедительными. Проще всего было объяснить всё банальным пьянством – извечной болезнью творческих людей. Но в петином случае его любовь к алкоголю была скорее следствием нежели причиной происходившего с ним. Потребление алкоголя, так сказать, проявляло и подчёркивало внутреннее состояние его души, но отнюдь не порождало его. В пьяном виде Пётр Павлович обычно сохранял всю свою интеллектуальную мощь и эрудицию. С другой стороны, в трезвом виде все его бытовые недостатки оказывались видны ничуть не меньше.

Другим стандартным объяснением было то, что Пётр Павлович был задавлен эпохой застоя: суровое время не давало ему возможности публиковаться, реализовывать себя как человека и как творца. Но эпоха застоя прошла, время изменилось, а Пётр Павлович остался таким же, как был. Некоторое время он участвовал в шахтёрском движении, в Народном Рухе, но довольно быстро отошёл от политики и вернулся в своё обычное состояние. Что до публикаций, то Пётр Павлович никогда сильно не страдал от их отсутствия. Последние годы он вполне резонно говорил мне, что проблема упирается в качество публикуемого, а отнюдь не в то, чтобы найти несколько сот гривен на издание книги. Следует сказать, что Петя их никогда и не искал – то ли от излишне требовательного отношения к собственному творчеству, то ли от природной лени. Хотя при желании найти эти скромные средства было несложно.

Ещё одним возможным объяснением петиного образа жизни могло быть некое романтическое двоемирие – мучительный разрыв художника между высоким искусством, которому он призван служить, и прозаическим бытом, которому он силою обстоятельств вынужден подчиняться. Но и это красивое объяснение здесь не проходило. Конечно, к искусству, к высокой миссии художника Пётр Павлович всегда относился трепетно и уважительно. Но в реальности он подходил к творчеству не менее легкомысленно, чем к окружающему быту. Он никогда не заводил архивов и не трясся над рукописями. Большая часть его стихов после озвучивания наиболее близким людям продолжала жить в его голове, терпеливо дожидаясь момента, когда Пётр Павлович сочтёт их достойными вылиться на белые листы бумаги. Поскольку петина голова была действительно огромна, стихи порой терялись в её бескрайних пространствах, накладывались одно на другое, из них выпадали строчки и целые строфы. Но их автора, похоже, это не слишком волновало.

Словом, Пётр Павлович оставался для меня необъяснённым и неразгаданным, что, впрочем, не мешало нам вполне плодотворно общаться. Пётр Павлович появлялся у меня дома несколько раз в год, удобно располагался в кресле и начинал неспешную беседу на темы искусства, политики, истории, философии. Квинтэссенцией беседы был бесконечный петин монолог, в который время от времени мне удавалось вставить какую-нибудь весомую реплику – скажем, “Ага”, “Угу” или даже “Не может быть!” Высказать и обосновать свою точку зрения в беседе с Петром Павловичем было равноценно попытке плотиной из нескольких камней остановить течение Днепра. Могучая река просто не замечала твоих усилий, продолжая неспешно и величаво плыть по избранному руслу. Думаю, Пётр Павлович не допускал даже мысли, что моя точка зрения могла чем-то существенно отличаться от его собственной. Когда после многих лет нашего общения выяснилось, что я несколько по-иному, чем он, смотрю на идеалы демократии и некоторые особенности украино-российских отношений, Петя был искренне, по-детски обижен. К чести Петра Павловича следует отметить, что во время наших бесед он никогда не требовал от собеседника повышенного внимания к себе и обязательного присутствия рядом. Я имел возможность выходить в другую комнату, готовить себе еду, кормить собаку. Всё это время наше общение не прерывалось, то есть не прерывался петин монолог. Думаю, для поддержания беседы ему было достаточно осознания того, что где-то в глубине большого дома есть живое существо, до которого долетают раскаты его голоса. Всё это делало наши встречи приятными и необременительными для обеих сторон. Довольно часто предметом петиных рассуждений был какой-нибудь его очередной замысел – скажем, создание киноклуба, всеукраинского журнала, интернет-проекта. Обычно в конце этих бесед Петя просил взаймы денег. В эпоху Советского Союза это были, как правило, три рубля, в эпоху независимой Украины – двадцать-тридцать гривен. На фоне грандиозных петиных проектов отказать в столь ничтожной сумме было просто стыдно. Получив просимое, Петя исчезал, чтобы через какое-то время появиться со своей новой идеей.

Шло время. Сменив два десятка профессий и мест работы, Петя ушёл на пенсию, развёлся со своей третьей женой и переехал жить на окраину Донецка, в маленький неухоженный дом. Он не изменил своим принципам, поэтому довольно быстро в доме случился пожар, затем Петю обокрали, в очередной раз куда-то исчез его паспорт, а энергонадзор отключил электричество за долги. Пётр Павлович перебрался в крошечный флигелёк, отапливаемый “буржуйкой” и освещаемый свечой. Замка на двери не было, впрочем, к тому моменту красть у Пети было уже решительно нечего. В это время в его словах стали всё чаще слышны горькие нотки. “Иду по улице и думаю: лечь бы в сугроб, закрыть глаза – да так бы и остаться…” – как-то сказал он мне. Его тяготило одиночество, отсутствие собеседников, собственная невостребованность. В связи с этим он даже специально завёл себе собаку – существо, по словам самого Пети, “склонное к диалогу”.

Однажды я предложил Петру Павловичу вместе сходить на литературный кружок, в просторечьи называемый “кораблёвником” по имени его основателя и бессменного руководителя Александра Александровича Кораблёва. Основой “кораблёвника” были первые курсы филфака с редкими вкраплениями иных элементов – разного рода начинающих поэтов и литераторов. Пётр Павлович, которому в это время было уже хорошо за пятьдесят, неожиданно оказался в такой компании на своём месте. Роль вдохновителя и наставника молодёжи пришлась ему определённо по душе. Петру Павловичу было приятно сознавать, что его жизненный опыт, его знания, его литературный вкус затребованы и нужны.

На практике это выглядело следующим образом. Заседания литературного кружка обычно проходили по определённому сценарию. Вначале один-два молодых автора читали перед публикой свои произведения. Затем слушатели по очереди задавали авторам вопросы и высказывали своё мнение об услышанном. Пётр Павлович появлялся обычно где-то в середине авторских выступлений. Он одаривал всех присутствующих добродушной улыбкой, в которой к тому времени уже не хватало изрядного количества зубов, клал на стол свой потрёпанный рюкзачок и принимался шумно здороваться. Большинство авторов зачитывали свои произведения, как правило, робко и тихо, поэтому на петином фоне их голоса практически переставали быть слышны. На Петю шикали, он понимающе кивал и выходил в соседнюю комнату, где располагался небольшой бар. Там он заказывал себе рюмочку водки, бокал пива либо чашечку чая, в зависимости от настроения и текущего состояния петиных финансов. Затем он возвращался обратно, усаживался и начинал громко беседовать с соседями на разные посторонние темы. На Петю снова шикали, и он поспешно переходил на зычный шёпот, прекрасно слышный в другом конце зала, несмотря на плохую акустику. Обычно где-то к этому времени авторские выступления заканчивались и начиналось обсуждение. Когда очередь доходила до Петра Павловича, он отрывался от беседы с соседом и выдавал доброжелательную, точную и практически исчерпывающую характеристику творчества выступавшего автора. В конце Пётр Павлович обычно просил для вычитки печатный экземпляр прозвучавших стихов или прозы. Если автор благоразумно удовлетворял эту просьбу, через неделю он получал детальный разбор своих произведений вместе с глубокими и дельными петиными советами. Думаю, на “кораблёвнике” Петра Павловича любили все, особенно девушки-филологини, так как устоять против его неповторимого обаяния было совершенно невозможно.

Через некоторое время А. Кораблёв предложил Петру Павловичу бесплатно издать книгу стихов в поэтической серии журнала «Дикое поле». Я по наивности вызвался быть редактором сборника, не догадываясь до конца, с чем мне придётся в итоге столкнуться. Прежде всего, выяснилось, что чего-либо похожего на архив петиных стихов в природе не существует: есть разрозненные печатные и рукописные листки, частично записанные самим Петей, частично – его друзьями с петиных слов. При этом одни стихи настойчиво повторялись в разных вариантах, в других, напротив, не хватало строк и целых строф, а третьи, как выяснилось позже, были совсем не петиными. Вначале я пошёл по наиболее простому и естественному пути: кое-как выстроил стихи по датам написания, набрал на компьютере и отдал Пете на вычитку. Недели через три он вернул мне тексты с двумя-тремя незначительными поправками. Однако после нескольких моих наводящих вопросов стало очевидным, что Петя рукописи не читал. Пришлось менять тактику. Теперь во время наших встреч Петя при мне перечитывал свои стихотворения, а я сразу же вносил правки в компьютер. По ходу дела Петя начинал припоминать отдельные пропущенные строки и строфы, а затем и целые стихотворения, ещё не зафиксированные на бумаге. Работа часто останавливалась, строки ускользали из петиной памяти, и он обещал вспомнить их «вечером» и зайти «завтра». При этом меня всегда охватывал внутренний трепет, поскольку за словом «завтра» в петиных устах вставала таинственная, вселенская бесконечность времени. В следующий раз он мог появиться через неделю, а мог через месяц.

Работа над рукописью осложнилась ещё и тем, что к тому моменту Петя всерьёз заболел. Вначале болезнь напоминала обычный бронхит. Но проходили недели – у Пети продолжала держаться температура, не прекращался кашель, он сильно похудел, ослаб. Знакомый доктор, осмотрев Петра Павловича, посоветовал как можно быстрее сделать рентген лёгких. Петя пообещал осуществить это немедленно и даже рассказал мне о своём визите к рентгенологу, но к концу его жизнерадостного рассказа стало понятным, что Петя нигде не был. Впрочем, несмотря на полное игнорирование каких-либо лечебных мероприятий, болезнь не причиняла Петру Павловичу больших проблем кроме резкой, изматывающей слабости. Во время болезни он стал даже как-то мягче, трогательнее, добрее. Пётр Павлович практически перестал пить, начал регулярно бывать в церкви, где, хотя и с большим усилием, полностью выстаивал литургию.

К тому же, после многолетнего молчания у Пети пошли стихи. Припоминание старых текстов, очевидно, послужило своеобразным катализатором творческого процесса. Пётр Павлович создал несколько точных и выразительных украинских переводов Тютчева, перевёл «Поэта» Тарковского – чрезвычайно сложное по ритмике и рифмам произведение, написал несколько сильных оригинальных стихотворений. Как-то в один из вечеров он пришёл ко мне с сияющими глазами и сообщил, что перевёл 66-й сонет Шекспира. Думаю, в эти дни в своём флигеле, обложенный словарями и исписанными листами бумаги, в обществе склонной к диалогу собаки, Петя был по-настоящему счастлив. В то время мне порой казалось, что не только рукопись, но сама петина жизнь из кучи бумажного хлама выстраивается в нечто цельное и единое.

С учётом новых стихов и переводов книга постепенно разрасталась и приобретала законченный вид. В начале ноября мы встретились, чтобы внести в неё последние уточнения и добавить в вёрстку новое стихотворение. Но в этот день Петя почувствовал себя совсем плохо: у него начались боли, стало тяжело ходить. Поработать над книгой не получилось. Пётр Павлович, как всегда, сказал, что подумает над правкой «вечером», а стихотворение продиктует «завтра».

На следующий день он умер. Мы разговаривали за несколько часов до смерти. Слабым голосом Петя сообщил по телефону, что его забрали в больницу, и местные эскулапы нашли у него кучу болячек, поэтому нужно срочно лечиться, иначе книга может выйти посмертно. «Я не шучу», – добавил он в конце. Умер Петя, очевидно, быстро и легко, по-настоящему не обременив своей болезнью ни себя, ни окружающих его людей.

Стихотворение, которое Пётр Павлович не успел мне продиктовать, было навеяно строкой из Стуса – «Отак живу: як мавпа серед мавп». Начиналось оно следующим четверостишием:

Був місяць мавпень. Мавпеня
У матері сиділо на іконі,
І ревно так молилася свиня,
І на коліна стали коні…

И только человек, по замыслу автора, никак не желал вступить в разговор с Богом, не желал обратиться к Нему. Начав стихотворение с лёгкой, почти шуточной интонации, Пётр Павлович планировал закончить его как некое философское рассуждение о личных отношениях человека и Бога, о возможности диалога между ними. И как знать, быть может, есть какой-то глубокий смысл в том, что стихотворение это так и осталось неозвученным, неслышным для всех, кроме тех двоих, кого этот диалог непосредственно касался. Когда через несколько дней я стоял перед петиным гробом, меня поразило его лицо, исполненное удивительного внутреннего спокойствия, собранности, сосредоточенности – выражение, столь редко посещавшее его при жизни. Я бы сказал, это было выражение вдумчивого диалога, в котором Пётр Павлович на этот раз выступал в роли внимательного слушателя.

Надо сказать, что во время своих похорон Петя остался верен себе. Он умер без паспорта, как свободный гражданин мира, не отягощённый всякого рода социальными и бюрократическими условностями. Решение всех проблем, связанных с этим, он с лёгким сердцем переложил на плечи своих родных, занимавшихся похоронами. Петина могила оказалась на самом краю кладбища, возле железнодорожной насыпи, невесть откуда здесь взявшейся. На заднем фоне виднелись шахтные терриконы и пыльная разбитая дорога, по которой взад и вперёд сновали «Белазы», ближе к насыпи мирно паслись несколько коров. Осеннее солнце, пробившееся из-за туч, придавало картине радостные, весёлые краски. Пейзаж как-то очень гармонировал с петиной судьбой, большая часть которой была тесно связана с дорогами, с шахтой, с селом. Когда по традиции перед открытой могилой было сказано несколько общих прощальных фраз, неожиданно наступила пауза. По какой-то причине могильщики задерживались. Петя воспринял происходящее с видимым спокойствием, чего не скажешь о провожавших его в последний путь. Молча стоять перед гробом всем было как-то неудобно, поэтому мы начали по очереди выходить вперёд и говорить то, что в эту минуту лежало на душе. Так Петя услышал в свой адрес много хороших и тёплых слов. Наконец, появились могильщики и стали прилаживать крышку гроба. Почему-то опять возникла пауза. Минут через пять бригадир обернулся и сумрачно пояснил: «Голова не помещается». Петина голова 62-го размера оказалась слишком велика для обычного гроба. Пётр Павлович, всегда не вписывавшийся по жизни в стандартные рамки, оказался последователен в этом до конца. Провожающие прониклись ситуацией и стали активно давать могильщикам советы. У меня создалось отчётливое ощущение, что всё это время Петя с удовольствием наблюдает за происходящим откуда-то со стороны и даже отчасти руководит процессом. Поэтому, когда гроб в конце концов всё-таки опустили в могилу, не возникло приличествующего моменту тягостного и скорбного чувства. Напротив, было странное ощущение какой-то радости, лёгкости и покоя.

Вообще последний год петиной жизни и петина смерть многое изменили в моём восприятии этого человека. И, похоже, не только в моём. Все мы, петины друзья и знакомые, как будто не могли до конца поверить, что легкомысленный, непутёвый Петя оказался способен на такой решительный и серьёзный поступок, как смерть. После похорон многие, не сговариваясь, в разговорах начали называть Петю Петром Павловичем, словно извиняясь за прежнее снисходительно-панибратское отношение к нему. На фоне последней петиной болезни стали как-то особенно очевидны его незлобие, доброта, его неумение всерьёз обижаться и раздражаться, винить окружающих в собственных бедах. Петин инфантилизм, доводивший близких до белого каления, предстал вдруг детской простотой, которой, как известно, открыто Царство Небесное. Не случайно, видимо, любимым литературным героем Петра Павловича был бравый солдат Швейк. Как ребёнок, Петя жил тем, что видел в данный момент перед собой, не сожалея о прошлом, не выстраивая собственное будущее. И эта его раздражающая привычка жить сегодняшним днём обернулась в определённых обстоятельствах не недостатком, а редким умением.

Не клопочи і не міркуй!..
Шукає безум, глупство судить;
Щоденні рани сном лікуй,
А завтра буде те, що буде.Живи, умій все пережити:
Печаль, і радість, і тривогу.
Чого бажать? Про що тужити?
День пережито – слава богу!

Этот перевод Тютчева был у Петра Павловича одним из самых любимых.

В «Письмах Баламута» Клайв Льюис говорит о том, что серьёзная, беспокойная, неустанная сосредоточенность на себе является верным знаком ада. Думаю, именно такой серьёзной сосредоточенности у Петра Павловича не было начисто. В этом плане он был абсолютно несерьёзен. По отношению к себе как к творцу, требующему известности и признания. По отношению к себе как к человеку, нуждающемуся в заботе, в лечении, в элементарном бытовом комфорте. Конечно, Петя не был альтруистом, служащим человечеству, он мог подвести в трудную минуту, мог равнодушно не замечать проблем тех, кто был рядом с ним. Но это происходило у Пети не в силу непомерного самолюбия и эгоцентризма, а скорее в силу той же детской наивности: ему и в голову не приходило, что других могут всерьёз волновать такие малоинтересные вещи, как быт, деньги, карьера и т.д. По большому счёту, он никогда ничего не брал у других, чтобы с выгодой, жадно, всерьёз присвоить себе. Занятые им «трояки» и «десятки» обычно растворялись в тот же вечер, уходя на разные мелкие потребности.

Зато в том, что Пётр Павлович считал действительно важным и интересным – в творчестве, в искусстве – он был совершенно неэгоистичен, он щедро раздавал идеи, строки, время, никогда не проводя грани между своим и чужим. Его творческое тщеславие, неизбежное для любого художника, было тоже по-детски легко и необременительно для окружающих. При этом Пётр Павлович умел искренне радоваться творческим удачам других, что для людей искусства – большая редкость.

Возможно, одним из объяснений феномена этого человека могло быть то, что с годами он просто не повзрослел. Но, с другой стороны, наша взрослость, наша опытность зачастую лишь закрывает для человека подлинную сущность жизни. В то время как детскость оказывается сродни прозрачному стеклу, сквозь которое становятся видимы таинственные глубины бытия.

Думаю, именно эта невзрослость позволила Петру Павловичу пройти свою болезнь и прожить свой последний год так, как он его прожил: без ропота, без мучительной рефлексии, нехлопотливо (если воспользоваться образом Тютчева), с каким-то внутренним достоинством и смыслом. Мне кажется, этот год, наполненный работой над книгой, творческим общением, придал цельность и завершённость всей жизни Петра Павловича. А осуществившаяся, достигшая своего предназначения жизнь человека оставляет в мире след не менее значимый и отчётливый, чем выдающееся художественное произведение или научный труд. Сложившаяся жизнь другого человека занимает место в твоей душе, рождает чувство чего-то подлинного и настоящего, к ней возвращаешься снова и снова, о ней хочется вспоминать, размышлять, говорить.

Сужу по себе.

Вспоминает Вячеслав Верховский:

СУРЕПКА И ГРИНПИС

Об этом помню только я один. Но если буду ошибаться, вы поправите.

Раньше ко мне много народу ходило: всем известный Лимаренко, китаец Дзю. А вспоминается только Петя, вот ведь как историю заносит. Вспоминать я буду Петю и сейчас…

Петя приходил читать стихи. Моя бабка Пети не боялась. От китайца умирала, это правда. Даже пряталась. А от Пети не скрывалась никогда. Он читал свои стихи на украинском тихо, мирно. Он не дрался. И все бы хорошо: ну, почитал… Но вот когда просил очередные сколько там копеек, разумеется, в долг, который, разумеется, он никогда не отдавал, бабка сходила с ума:

— Нет! И не проси! Я зареклась!

Но отходчивая, «под последний раз» ему давала. И так всегда, потому что бабка Пети не боялась. И не пряталась…

Чтоб не соврать, это длилось так, довольно долго, а потом я понял, что довольно! И, конечно, я ему отказывал, как мог:

— Петя, всё! Какие деньги? Всё!..

Я недавно подсчитал — и точно: это было ровно двадцать лет назад. Звонит мне:

— Слава!

Я кричу свое решительное:

— Нет! — потому что знаю: не отдаст. — Говорю тебе на бис, что денег — всё!

— Что, Слава, «всё»?! Всё только начинается! — и денег он не просит ничего — напротив! — У меня большой сегодня праздник! Ты же друг! Хочу, чтоб ты со мною это счастье… В смысле радость… В общем, разделил!

А я ж люблю, когда со мною делятся:

— Валяй!

— Знаешь, где гостиница «Донбасс»? Вот. Там сбоку есть комиссионный магазинчик. Ну и вот. Я прикупил себе шикарную кровать, чтоб наконец-то!..

Я уже представил ту кровать!

А тогда она была еще жива, гостиница «Донбасс», в старом довоенном исполнении, где в подвале пытало гестапо. Может, и сейчас пытают, я не знаю. (Выкрик из зала: «Не пытают!») Ну, значит, не пытают. Ну и вот… Там сбоку и вправду был комиссионный магазинчик под названием «Виола». Есть у нас еще такой ансамбль в Донецке, но это не ансамбль, а магазин.

И звонит мне, значит, Петя, вдохновенный. День был хороший, многообещающий… Правда, я не знал еще, чего… Чего он, в смысле, обещает, этот день. И опять, на всякий:

— Денег нет!

— Вот, заладил: денег нет! А мне не надо! Я уже купил! Просто на кровать я выложился полностью. И до дома не хватает, понимаешь… — а проживал он то ли на Буденновке, то ли вообще в своем Мандрыкино, в общем, однозначно черт те где. А «Донбасс», где в подвале там пытали, от меня совсем недалеко. И Петя просит… Нет, совсем не денег, а: — А можно, моя кровать переночует у тебя, а завтра утром на рассвете я за ней заеду и самовывозом я сам ее и вывезу с утра?

Мне даже показалось: Петя выпил. Как всегда. А здесь еще на радостях. И так витиевато излагается.

Я говорю:

— Петь, — я говорю: — ну что ты, Петь?! Ну, с комиссионки! — говорю.

Мне еще его кровать не улыбалась! И такие нехорошие предчувствия! Тут и бабка просекла:

— Еще чего! Ни за что и никогда! Вот так! Нам ни к чему чужие тараканы!

Мама уточнила:

— И клопы!

Бабка:

— Во! И, разумеется, клопы! — и брезгливо так: — Комиссионка! Через мой труп ему у нас кровать!

— Слава, только ты, ты настоящий! — в смысле друг, взмолился Петя.

Но я в трубку лишь руками развожу.

Тут Петя в голове своей решился:

— А ну-ка дай-ка трубку своей маме! — и что-то произнес, как заклинание. Вижу — та меняется в лице:

— Ой, ну что же вы молчали?! — на Сурепку. — Ой, ну тогда ж совсем другое дело! — раскраснелась. — Это ж надо! — потрясенная, и нам: — Господи! Да этот Петя зять! Самого профессора! — и имя. — Пусть тогда у нас переночует! — о кровати. И тут же спохватилась: — Но только на одну! — чтоб только ночь. — Ох же, Слава, что же ты молчал?! — и уже Пете, так учтиво: — Ждем вас видеть!

При таком-то тесте, а еще бы!

В общем, Петя наших уболтал. Кровать одобрили. Но Петя:

— Та ты знаешь, Слава… — мнется-жмется.

Что опять не так?! А Петя голову скребет так энергично, он не понимает: в трубке слышно же! Оказалось, снова нету денег, на машину! И на грузчиков. Да и какие деньги?! Все ушло в кровать!

Я ему, в сердцах:

— А чтоб тебя!

Но почему-то оказалось — чтоб меня!

— Слава, ты же рядом, подбеги! И мы с тобой ее играючи, вручную. Тебе недалеко, перенесем. А завтра утром, — заканючил, — самовывозом… — и слышу: в трубке он почесывает плешь.

Знал я: Петр крайне несерьезный, но что он несерьезный даже в отношении кровати, я не знал:

— Петя, ты сдурел!

— Да, я сдурел.

И этим он меня обезоружил.

Я выскочил из дома, побежал, как… Я же настоящий! Где пытали. Это про «Донбасс». Чтобы стоя у подножия Сурепки, ощутить себя кретином окончательным.

Петю из комиссионки уже выперли. И даже дали на дверях «Переучет», чтобы Петя больше к ним не сунулся. Он же просто всех заколебал. Своим Кантом и Ортеги-и-Гассетом. Он втирал им про экст… экс… Спасибо, точно! Эк-зис-тен-ци-а… Вот, я даже не могу произнести. А он умел! И доказывал примат чего-то там над чем-то. Петя был подкован, как никто. И так же пил. В общем, в магазине одурели.

Петина кровать уже на улице, перегораживая тротуар с людским потоком. И люди, там же место оживленное, огибают Петину кровать со всех сторон, постоянно спотыкаясь об нее же. И под большим вопросом смотрят на Петра, на чем свет лаская теплым взором.

Как говорится, жизнь прекрасна! И это мы всего еще не знаем!

А кровать громоздкая, на совесть.

Помню, я, с упавшим сердцем:

— Петя, ну какая же огромная!

— Так ведь и я не мальчик, — забухтел, — под метра два.

Я:

— Ну что, подняли?

И он сказал:

— Совершенно вот именно, Слава!

Так как я же знаю, где живу, я и возглавляю ту кровать. А Петя уцепился на закорках. И мы тронулись. За мною шел… Так, чтоб не соврать, мыслитель, глыба. Но как грузчик Петя грузчик был неважный, чтоб не сказать… К тому же выпил. Петю телепало… Это песня! А точнее, басня! По улицам кровать носили, как видно напоказ. А Петя разглагольствовал, витийствуя.

Не хочу сказать, что Донецк там город сволочной, упаси Боже, но Кьеркегора здесь… Он почему-то не прижился. В головах. А Петя сыпал этим Кьеркегором, я до сих пор не знаю, кто такой. Он то языком цеплял прохожих, то кроватью — Петя ж замыкающий у нас, — вызывая их на откровенность. Он умудрялся с кем-то дискутировать. От кого-то отбивался: он парировал…

Я:

— Петя, силы береги, уже молчи!

Чтоб не транжирил. Чтоб уже дойти нам до конца.

И идем мы, знаете, не как… Вот, кардиограмма, когда уже всё ясно, по прямой, а идем мы по живой, по синусоиде.

Два квартала мы покрыли в полчаса. А устали как за час и даже больше. Выносит нас на площадь, самую центральную в Донецке площадь Ленина. И как говорится, ничего еще не предвещает. Тут мне Петя глухо так, придушенно, как раз под этим памятником Ленину:

— Ты устал? Ты молодец, что ты устал! И я устал! Так давай передохнем! — и с оптимизмом Петя добавляет. — А если не передохнём, то передохнем!

Опустили мы кровать на эту площадь. Минуту постояли, как в почетном карауле, по бокам.

И тут Петя… Вот чего я от него не ожидал, так вот такого! Он как-то мне загадочно мигнул, нервно дернулся и произнес:

— Момент! — и не успел я осознать его «момент», он тут же приземлился на кровать, забросил ноги в неразутых башмаках. В общем, опрокинулся в кровать — и в момент (здесь Петя не соврал) под этим Лениным он отключился на боку!

«Я себя под Лениным чищу», это да. Но не так же нужно себя чистить! Еще подумают, что политический демарш…

А это ж самый центр, толпа народу. Ленин стоит, Петя лежит, ну и спит себе напропалую. Я его бужу, а он никак. Тормошу — а он не тормошится. Будоражу Петю по щеке…

Ломая руки, я, как безутешная вдова, мол, проснись ты, пробудись, мой ненаглядный! А этот ненаглядный, чтоб он сдох!

Нас, как по заказу, обступили, искренне мне выражая любопытство:

— Кто в кровати? Что случилось?

А что случилось? Петя! И давно…

Ленин стоит, Петя лежит на боку. Я страдаю. Петя улыбается. А потому что это ж он во сне. Уже не знаю, что ему там снилось.

Ситуация!

Чувствую: сейчас придет милиция, я этим самым местом просто чую. Когда она нужна, когда нас грабят-убивают, — нет ее. «Спасите, помогите!» Нет ее! А когда здоровый крепкий сон, и без них спокойно можно обойтись — они как здрасьте!

Не, ну что я говорил?! Они идут! Патрульно-постовые. Самоуверенно-ленивая походка:

— А ну-ка расступись!

Да, Петя собирать аншлаг мастак! Что-ничто, а это он умеет!

Видят: Ленин стоит, ну и Петя отдыхает на кровати. Здесь же, вот, с ногами в неразутых башмаках.

— Так, а что здесь происходит? — чтоб разжиться.

Не знаю, чем от Пети пахло, это ж лето, но деньгами там не пахло, это факт!

— Так, повторяем, что здесь происходит? — любознательные.

И Петя отвечает. Бурным храпом.

Те — ко мне. Ну, что мне им сказать, что Петя пьяный?! Петю загребут. И куда я с этой долбанной кроватью?!

И ничего умнее не найдя, я использую вовсю свою смекалку:

— Шел я через Ленина…

— Ну, шел…

— Тут вижу: человек лежит на площади, человеку плохо, на асфальте. И чтоб он еще не простудился тут у нас, сбегал я домой, а я тут рядом, ну, и приволок ему кровать. Не верите? Мне нечего скрывать, смотрите сами: вот она кровать, вот лежащий, это он, а вот он я! — все сходилось! — Зато теперь он точно не простудится!

Они видят — правда, я не вру: в наличии кровать, вот этот, я. Они встряхнули головами, будто отгоняя наваждение. Жара дикая, но и милиция, она же не домашняя:

— Вы что, оба-два больные-нездоровые? — поинтересовались без затей.

А милиции у нас нельзя перечить, ну, никак, и я милиции ответил положительно:

— Мы да!

Авторитетно так ее заверил.

И они брезгливо отошли. Толпа сама собою рассосалась. Ленин стоит, прямо под этим Лениным с рукой стоит кровать, а на ней без задних ног лежит калачиком…

Ситуация! Врагу не пожелаешь!

Вдруг я вижу, вот оно! Семенит оно, мое спасение! Мой друг, с которым мы учились в прошлом времени, а друзья познаются в кровати! Но об этом он пока что не догадывается. Я, что есть мочи:

— Зеликсон! — кричу. — Сюда!

А он хороший чем? Он всем хороший. Вот только он своей фамилии стесняется, он своей фамилии робеет, потому что он такой у нас… Судите сами: Донецк, шахтерская столица, Зеликсон…

Я:

— Зеликсон! — я: — Зеликсо-оон!

А кроме шантажа мне ничего уже не оставалось!

Побледнел и прибежал, чтоб только тихо. Оглянулся и сконфузился. Он уже на все готовый, только чтобы я его не «Зеликсон». Я понял: этот — у меня уже в кармане…

Зеликсон интересуется Сурепкой:

— А это что за человек лежит в кровати?

— Так, он уже не человек, не отвлекайся! — говорю. — А теперь подняли! — вместе с Петей.

— С НИМ?!

— Нет, — отшутился я, — с тобой! — а он такой по росту коротышка, Зеликсон, ну а Петя — это просто глыба…

— Та как же мы его… Мы же от земли не отдерем!

Я:

— ЗЕЛИКСОН! — и громко так, чтобы стало достоянием народа…

Ох, он оказался расторопный! Мы впряглись в кровать через секунду. Оторвали от земли. Не сговариваясь, ахнули. Жилы вздулись, я не знаю, что еще. Но жилы точно. Мы тут же постарели — и пошли. Я, как всегда, стараюсь впереди. А Зеликсон, он сзади убивается…

Как говорится, жизнь прекрасна, невзирая. А взирая, — это просто ужас! И Зеликсон тому живой пример.

Вот он, наконец, и мой подъезд. Но злоключенья наши не кончаются. Кровать — в подъезд, мы так ее, мы сяк — она никак. У нее непроходимость полная. А Зеликсон уже вообще. От Зеликсона на лице одни глаза. Ой, куда ж его втравили?! Это ж надо?!

Я из последних сил ему скомандовал:

— Так, ставим на попа! А ну немедленно!

Сурепка съехал самосъездом, будто с горки: оп! — и надо же, проснулся, чтоб его! На Зеликсона лучше было не смотреть. Я и не глянул. И он тут же испарился. Ну и друг!..

И мы уже с Петром, изрядно вылежавшимся, поперли на восьмой этаж, у нас без лифта (лифт у нас украли).

Еще на подступах к квартире, поднимаю голову — и вижу: поджидают! Нарисовались в лестничном проеме мои предки. Они готовы были ко всему, но не к такой кровати. Не к такой же! Что превышала все разумные пределы…

Кровать загромоздила всю прихожую плюс беспардонно въехав спинкой в мою комнату.

Казалось, все уже, иди! Но Петр стоит и что-то не торопится.

Бабка тут же перешла к нему на «вы». А когда на «вы» — добра не жди:

— Ну все уже, идите-уходите! И так уже кровать! Но до утра…

А Петя жмется, будто хочет в туалет, и с такими, обостренными слезой, виноватыми собачьими глазами:

— А можно это самое?

Бабка не любила недомолвок:

— Что «а это самое», Сурепка?!

— Ну, чтоб это, мне опохмелиться тут сегодня… — лебезит. Бабка не любила эти нежности. И вырвала недоцелованную руку. — Умоляю! — и согласен у нее в ногах валяться. Еще чуть-чуть — и он заплачет, великан. У него синдром похмельно-абстинентный. Но бабка безучастна, как майская ночь в Рождество:

— Еще этого мне больше не хватало!

Конечно, Петя перебрал в своих запросах. И тут он так взглянул на нашу бабку, что его лицо преобразилось, и к ней вдруг Петя обратился официально:

— Мадам Гринпис! — я вижу: он дрожит. — Мадам Гринпис!

Бабка:

— Ну же, говорите, Петр Сурепка, я скоро как всю жизнь мадам Гринпис!

— Мадам Гринпис! — сейчас случится что-то. И точно! — У меня идея!

— Ну?

— Слушайте, а все равно она уже у вас! С доставкой на дом!

— Ну так что же?

— Так купите у меня! — как крик души. — Вот эту чертову кровать, уже купите! И с концами!

Бабка просто ошалела от такого. Ошалела на законном основании. И Петя заполняет тишину:

— Мама, — уже «мама» нашей бабке, — целую ваши трудовые ручки-ножки! Умоляю! — весь трясется.

Бабка, придя в себя, естественно вскипела оскорбленно:

— Да она и даром нам! И даром не нужна! — и тут же глядь, а матрасик неплохой, неплохой матрасик, не убитый. Да и кровать, серьезно, неплохая: ножки крепенькие, она еще нас всех переживет. — Она и даром! К слову, а за сколько? — и рукою ту кроватку приласкала.

Я и мама — мы оторопели. Но Сурепка, ему уже пора опохмеляться в самый раз:

— А сколько вам не жалко? — и сам аж трусится-дрожит, ему неймется.

— Ох! — бабка деланно смутилась. — Я даже и не знаю, — она знала! Потому что тут же: — Петр Павлович Сурепка, в общем, так! Трех рублей, надеюсь, вам довольно? — она на Петю даже не смотрела, а гуляла по кровати зорким глазом. Бабка по-хозяйски так оглаживала: опять матрасик, щупала пружины. — Я повторяю, вам трех рублей, конечно же, довольно?

То был не сон. И Петр, еще не веря:

— С удовольствием!

Сама бабка даже поначалу растерялась, чего обычно с ней такого никогда. Кажется, уже сама была не рада. Но, пламенный игрок на поле жизни, тут же щедро протянула три рубля, хваткая, как тысяча чертей.

А Петя… Он купюру просто выхватил и, чтобы та еще не передумала, испарился по ступенькам быстро вниз, еще не веря в это счастье — три рубля. А, и напоследок:

— И пусть кровать вам эта будет пухом!

Петя, он такой интеллигент!

Все разыгралось так скоропалительно, что народ: я, мама, бабка и кровать, само собой, — народ безмолвствует под впечатлением молниеносной сделки. И все же я преодолел молчанье:

— Бабушка, да как же ты могла?! — я в упор смотрел на меркантильную. — Да мы ж его обворовали, Петю! — едва скрывая подлинные чувства.

Отпиралась:

— А он нам добровольно, он же сам! Я ж за кровать Сурепку не тянула! Я ж, напротив, не хотела и пускать…

Что правда: не хотела через труп.

— Ладно, обыграла ты Сурепку, не он, как говорится, будет первым. Где твоя не пропадала? А везде! — и тут ввернул свой самый веский аргумент: — Ты же говорила нам сама: нам чужие тараканы и клопы — ну, ни к чему!

А у Гринпис такие оглушительные тапки, она топала — закладывало уши. Мы проживаем на восьмом же этаже. Она так топнула, что на седьмом с потолка отпали потолочные обои:

— Успокойся, Слава, успокойся! Теперь эти тараканы и клопы — они уже наши!

Кровать.

Сокрушенно.

Молчала.

С тех пор я сплю на Петиной кровати…

Материалы о вечере памяти Петра Свенцицкого опубликованы в журнале «Дикое поле» (2007/2008, №11).

На неожиданный вопрос С.В. Медовникова: «Что мешало?» Маша ответила:
- Искренность.

К американскому гостю вопросов было больше.

- Стихи – хобби?

- Хобби?! Казнь египетская!

- Ваша основная работа?

- Физическая. В госпитале.

- Что читаете?

- Сейчас – «Даниэля Штайна».

- А сами об Америке пишете?

- Нет. И те, кто пишут, — там, кроме слова «Америка», ничего американского.

- Север и Юг по-прежнему отличаются?

- Меньше. Но на Юге больше традиций.

Обсуждение

О стихопрозе Маши Панчехиной:

- Цветаева сразу почувствовалась. Два предостережения: 1) не дать форме увлечь себя; 2) библейские аллюзии держать в светлом поле сознания (Н. Ройтберг).

- Не все понял. Почти ничего. Настораживает много библейских мотивов. А обращения — даже не к Богу… (Рома, мед. университет).

- Не хочу обижать Машу. Но хочется конкретного. Лица нет. Равнение на Цветаеву… (А. Чушков).

- Мотивы Цветаевой, Хлебникова. Игра звуками, утрачивающая смысл… (В. Котляров).

- Дневник, который пишется для публики (А. Овчаренко).

- Понравились стихи Маши, особенно про женщину в троллейбусе… (П. Гутник).

- Транс и полусон – как на лекции Александра Александровича. На пути. Потенциал хороший. В этой игре много интересного… (Е. Мирошниченко).

- Понравилось «Признание в любви» (Н. Коротких).

- Неправда, что стихи Маши – винегрет из Цветаевой и Хлебникова. Зрелое мастерство, виртуозность. Все-таки стихи. Владение ритмом, выстраивание ритмов в смысл. Не мог предположить, что Маша достигла такого уровня мастерства и зрелости… А попасть в чужой след очень просто. Маше не надо быть откровенной. Все дураки совершенно искренни. Маша выстраивает между собой и миром сложную конфигурацию… Литература – собрание многих смыслов. Было ощущение, что кто-то разговаривает со мной через окно. Литература – отступления и приступ. У Маши есть зоркий взгляд. Суровая наблюдательность умного человека. Свой сложный путь в литературе – двигаясь параллельно жизни. Думаю, Маша будет не раз менять вектор своего движения (С. Медовников).

- Известно, что Бог есть, но его не видно. Машу не слышал, но скажу. Очень толковый, глубокий человек. Не графомания – чувствую (В. Верховский).

О стихах Владимира Гланца:

- Ничего не скажу (Н.Ройтберг).

- Чересчур свежие стихи… (В. Котляров).

- Интересно слушать, но в стихи не пытался войти… (А. Овчаренко).

- Интересна манера… (Е. Мирошниченко).

- Это настоящее; настоящий поэт. Желаю счастья, новых впечатлений! (Н. Коротких).

- Стихи несколько остраненные. Риторика. Желание высказаться, похоже на стихи, но нет личного участия. Хотя – стихи вполне грамотные (С. Медовников).

- Преклоняюсь перед вами – у вас остается время для написания стихов (В. Верховский).

В заключение

М. Панчехина:

- Счастлива, что учусь на филфаке. Занятие со словом – помогает. Сначала давило – сейчас как рыба в воде. Выступать – страшно. Как на расстреле…

В. Гланц:

- Настоящая поэзия возникает тогда, когда удивляешься: а как эти слова существовали врозь?

А.К.

Откуда пошла земля русская, как вы думаете? А вот и нет! Заместитель редактора газеты «Донецкий кряж» Алексей Иванов доказывает: она пошла из Донбасса!

Обсуждение (довольно сумбурное)

- Было интересно… (М. Панчехина).

- В.В. Кожинов говорил: литература – жемчужина истории… Факультет должен быть историко-филологический… (М. Газизов).

- Хорошая лекция. Хотелось бы ее почитать… (А. Хим).

- Не останется ли все это на уровне теории? (Т. Новикова).

- Ничего такого не слышала… (Н. Ройтберг).

- Наша национальная политика – кукольный театр с пьяными кукольниками… Художник никогда не думает о стиле, он его чувствует… (Д. Вишняков).

- Язык подвешен хорошо. Но – хирургам нельзя оперировать своих родственников… Крен – в другую сторону… Понимаю: лучше заниматься чем-то, чем ничем… Что-то квасное, поднятие духа. Истории не нужно делать имидж, это ее унижает… В моем окружении нет патриотов. Говорить о себе «патриот» — стыдно… Всякое обобщение – зло… (В. Верховский).

- Благодаря Алексею Иванову я увлекся историей… Беда – что мы не слышим друг друга… Негативный образ сыграл положительную роль, на стенах появились надписи: «Все будет Донбасс!» Алексей Иванов – как Иван Предтеча… (А. Чушков).

- Не отделяю историю от литературы… (А. Овчаренко).

- История – квинтэссенция домыслов и слухов (Геродот)… Хотелось бы быть гражданином мира… Главное – индивидуальность… Каждый из нас творит свою историю… (В. Котляров).

- Тема классная, но для элиты… Во Львове не уважают донецких, а боятся… У нас информационное общество, а у некоторых – уже постинформационное… (Д. Денисов, политолог).

- История должна быть непредвзята. Я сомневаюсь, насколько человек владеет материалом. По-моему, материалом вы не очень владеете… (А. Максименко).

- Без прошлого нет настоящего (Г. Гришкун).

А. Иванов:

- Большинство историков – с горячим сердцем: Карамзин, Ключевский… Газета – не сто долларов, чтобы все нравиться… Хочу, чтобы мы имели прошлое. Для того, чтобы иметь будущее.

А.К.

Алексей ИВАНОВ

Русь пошла из Донбасса

История Древней Руси была и теперь остается достаточно проблемным периодом нашей истории. И главная причина этого не столько нехватка исторических источников, сколько серьезная политизация темы: достаточно вспомнить хотя бы исторические «битвы» норманистов и антинорманистов.

Сейчас несколько другие времена, и в изучении истории Руси начинают доминировать «киевоцентричные» теории. Мол, Киев существовал чуть ли не с доисторических времен, что славяне объединялись только вокруг него, со времен Кия в Киеве правили неведомые серьезной науке князья из династии «киевичей», и все прочее в том же духе. Любые другие исторические концепции, мягко говоря, не приветствуются. И многие, в том числе и некоторые местные донбассовские краеведы, заняли угодническую по отношению к «киянской теории» позицию. И это при том, что нам, донбассовцам, в полной мере есть чем гордиться в своем прошлом, ибо на нашей земле возникла первая русская государственность, правопреемницей которой и явилась Русь, называемая сейчас историками Киевской.

Комплексное использование данных археологии, нумизматики, лингвистики и письменных источников позволяет с полной уверенностью заявить о том, что в 7-9-м веках нашей эры на территории Донбасса располагалось самостоятельное сильное государство, носившее название Русский каганат.

Такая новость даже для людей, хорошо знавших историю, безусловно, звучит сенсационно. Так что позвольте обосновать. Все-таки нужно отметить, что Русский каганат не был полностью покрыт мраком забвения. Для краеведов и археологов он больше известен как Салтово-Маяцкая археологическая культура.

В 1900 году был раскопан могильник у села Верхнее Салтово на Северском Донце и Маяцкое городище у Дивногорского монастыря на Дону. Археологический материал свидетельствовал о существовании здесь высокоразвитой и своеобразной культуры. Не в последнюю очередь из-за этого начался спор о том, какой именно из национальных культур принадлежат «салтовцы» и какой этнос здесь являлся господствующим. Археологи оказались перед дилеммой: с одной стороны, многое указывало на серьезное влияние на эту культуру иранских народов (сарматов, аланов, роксоланов, ясов), в общем, всех тех, кого принято считать предками нынешних осетин, до сих пор называющих себя аланами. С другой стороны, ни один письменный источник не зафиксировал сколько-нибудь развитой иранской государственности в период существования салтовско-маяцкой культуры. В результате спор, кто по «пятой графе» «салтовцы», продолжился. Выдвигались самые разные предположения, вплоть до того, что «салтовцы» – это скандинавы, пробравшиеся на Дон и Северский Донец через Азовское и Черное моря или спустившиеся по пути «из варяг в греки».

Однако в конце 19-го – начале 20-го веков историческая наука открыла для себя Хазарию, достаточно крупное государство в Нижнем Поволжье. В начале 20-го века были найдены документы и археологические подтверждения того, что Хазария была не только крупным, но и весьма развитым для своего времени государством. А после того, как нашли письмо царя Хазарии Иосифа испанскому еврею Хасдаи ибн Шафруту, в котором утверждалось, что в Хазарии государственной религией является иудаизм, вокруг этого государственного объединения начался настоящий ажиотаж. В археологии зародилось даже целое направление «хазароведение». А поскольку Хазария ближе всех других культурных центров того времени располагалась к «салтовцам», то и «салтово-маяцкую культуру» стали считать хазарской. В результате этого «считания» границы Хазарского каганата “разрослись” аж до Днепра, то есть до пределов культурного влияния «салтовцев». Правда, при этом полностью игнорировались письменные хазарские источники. К примеру, то же письмо царя Иосифа, который, называя пределы своего царства, говорит, что от Итиля (Волги) Хазария простирается на 40 фарсахов, то есть менее, чем на 300 км, а среди пограничных пунктов на западе называется город Ш-р-кил, то есть Саркел, находящийся на восточном берегу Дона. Таким образом, западная граница Хазарского каганата проходила по реке Дон и «салтовцев» в свою территориальную орбиту не включала.

Хорошо, если не аланы и хазары, то кто тогда «салтовцы», откуда у них взялась развитая культура и какова вообще их роль в истории?

Ответим на первый вопрос: кто? Еще в 30-е годы ленинградский археолог Артамонов заметил, что многие поселения «салтовцев» совпадают с поселениями славянских племен пеньковской культуры, известных византийцам 6-7-го веков под именем «антов». В 60-е годы украинский археолог Березовец доказал, что к «салтовцам» непосредственное отношение имеют не только славяне-пеньковцы, но и славяне-носители волынцевской культуры.

Таким образом, можно с уверенностью заявить, что «салтовцы» в своей массе – это славяне, с 7-го века начавшие активно смешиваться с ираноязычными и тюркоязычными племенами, в результате чего от первых позаимствовали свое самоназвание с корнем «рус», а от вторых – форму правления – каганат.

А теперь стоит сделать маленькое отступление. Слово «рус» индоевропейского происхождения и свое значение «светлый, чистый, белый» сохранило в языке до наших дней. Например, в словах «русявый», «русоволосый», «заяц-русак» и т. д. Вполне естественно, что этим словом в равной степени пользовались две ветви индоевропейцев – иранцы и славяне. Возможно, распространение самоназвания «салтовцев» как «рус», «русы», «русские» связано с названием нынешнего Северского Донца, который по данным анонимного арабского источника «Худуа-аль-Алам» носил название река Рус. То есть светлая или чистая река. Возможно, от наименования реки стали себя так именовать и «салтовцы».

Теперь о слове каганат. У многих оно ассоциируется исключительно с Хазарией, хотя само тюркское слово каган (или правильнее хакан) близко по значению слову император – самоличный руководитель крупного государства. История знает не так уж много каганатов: Аварский, Хазарский, Тюркский и Русский. Именно каганское достоинство своего владыки подчеркивали русские послы на приеме у западно-франкского короля Карла Лысого. Этот факт засвидетельствован в историческом источнике, известном как Бертинские анналы.

В результате мы можем сделать несколько выводов. Первое: в 7-9-ом веках на значительной территории современного Донбасса существовало развитое государство с очень сильным славянским компонентом и впервые в истории применившее к себе название Русь, русский.

Второе: Русский каганат был достаточно воинствующим государством. А по-другому быть и не могло. Окруженный с севера кочевыми венграми, с востока — хазарами, с юга — болгарами каганат постоянно то защищался от них, то нападал. Для своей защиты «салтовцы» построили 25 городов-крепостей (и это только те, что археологи раскопали), но даже эта цифра позволяет назвать Русский каганат одним из самых урбанизированных государств раннего средневековья. Население некоторых городов превышало 100 тыс. человек. Эти города были центрами торговли и ремесел. Особенно были развиты металлургия, гончарное и ювелирное дело. Арабы отмечали, что русские мечи не отличаются по качеству от дамасской стали.

Важными отраслями товарообмена были пушнина и работорговля. Рабами становились взятые в плен враги во время морских походов в Крым и в Византию. Этот факт подтверждает существование у Русского каганата флота. Пушнину брали у славян, но об этом чуть позже.

Русские ювелиры тоже прославились на всю Восточную Европу и Ближний Восток, причем не столько своими искуссными женскими украшениями, гранеными зеркалами, но также умелой подделкой монет. Причем количество драгметаллов в подделках было точно такое, как и в подлиннике, а иногда даже и больше. Просто таким образом салтовские ювелиры восполняли периодически возникавшую в каганате нехватку наличных денег. Кстати, «фальшивомонетчество» было в порядке вещей в то время. Не хватает тебе каких-нибудь арабских дерхемов для того, чтобы рассчитаться с теми же арабами за шелк, но есть драгметаллы. Берешь их, идешь к ювелиру, и он тебе сколько надо начеканит.

В Русском каганате существовала своя оригинальная письменность. В основу ее были положены аланские руны, которыми писали славянские, иранские и тюркские слова. Именно этими руническими «чертами и резами» был записан Новый Завет, который в Крыму видел святой Кирилл, один из основателей славянской письменности. По всей видимости, из этого рунического письма возникли буквы ш, щ, ц, ч, не имевшие аналогов ни в латинском, ни в греческом алфавитах.

Таким образом, ни в культурном, ни в промышленном, ни в политическом плане древнедонбасское государство не уступало ни Хазарскому каганату, ни Волжской Булгарии.

К началу 9-го века н.э. «салтовцы» установили достаточно тесные взаимоотношения с «чистыми» славянами: особенно с племенами северян и радимичей, а также с полянами. Этому способствовало языковое и культурное родство. Во многих «салтовских» городищах существовали чисто славянские кварталы, где, как правило, жили ремесленники. Славяне в Русском каганате, судя по арабским источникам, появлялись двумя путями: первый – это работорговля, когда часть славян покупалась на рабовладельческих рынках, а часть угонялась в плен во время набегов «салтовцев» на славян. Правда, последние были, скорее, исключением, чем правилом. Сам этот факт не должен никого смущать.

Работорговля была распространена и среди самих славян. Зачастую одно племя наших предков нападало на другое с единственной целью – взять побольше живого «товара». Но, тем не менее, как отмечают те же арабы, к славянским рабам «салтовцы» относились хорошо, иногда даже ставя их наравне с собой на социальной лестнице.

Другой путь славян в Русский каганат состоял в добровольном переселении. Особенно это было выгодно славянам-ремесленникам. В Русском каганате жили купцы, которые вели обширную торговлю от Пиренеев до Индии. Поэтому ремесленники всегда могли рассчитывать на сбыт своей продукции.

Не только славяне двигались в глубь Русского каганата, но и «салтовцы» активно осваивали славянские земли. Это продвижение было вызвано поиском новых торговых путей, поскольку на старые (Дон и Волга) все сильнее и сильнее наступала Хазария. Продвижение «салтовцев» не встречало особого возражения со стороны славян, поскольку Русский каганат выполнял жизненно важную для славян функцию – выступал буфером между ними и хазарами.

Своеобразным апофеозом «салтовской» колонизации славянских земель стало основание на одной из переправ Днепра военного поселения, известного нам как Киев. Каких сейчас только версий ни нагородили с его основанием, кто только Киев ни основывал: и норманны, и хазары, и тюрки. Хотя ответ лежит в буквальном смысле слова на поверхности.

Киев стоит на какой реке? На Днепре. Что означает это слово? С иранского Дон апру переводится как Глубокая река. Кто по легенде основал Киев? Кий, Щек и Хорив. По-ирански эти имена имеют следующие значения: Кий – (князь), Хорив (слегка измененное Харе – солнце), по всей вероятности, жрец, поклонявшийся Хорсу – богу Солнца. Щек, в свою очередь, слегка измененное тюркское слово чек, чекан (топор). Щек, по всей вероятности, был руководителем воинского отряда тюрок-наемников, служивших Русскому каганату. Единственное место, откуда в 8-9-ом веках на среднее Поднепровье могли прийти люди с иранскими именами, это Русский каганат, то есть земли современного Донбасса.

Ясно, что ситуация, при которой князь (Кий), предположительно, один из приближенных кагана, в сопровождении представителя духовной власти (Хорива) и с военным отрядом во главе с полководцем (Щеком) прибыли основывать город на речной переправе, выглядит куда более реалистично, чем рассказ про сознательную полянскую семью с их «сестрой Лыбедью». Видимо, именно здесь начинают налаживаться союзные отношения с варягами, также недовольными усилением Хазарии, которая перекрыла «путь из варяг в персы» (по Волге через Каспий).

Возможно, именно тогда и был заключен военный договор между «салтовцами» и варягами, торговавшими по Днепру. Между тем два каганата — Хазарский и Русский — напоминали собой кукушат в одном гнезде. Оба государства усиленно занимались торговлей, им обоим нужен был контроль над водными артериями: Волгой, Доном, Днепром и Северским Донцом и не нужен был конкурент. Большая война между ними стала вопросом времени, и приблизительно в 825 году она разгорелась. Именно тогда хазары переправились через Дон и разрушили один из центров Русского каганата – Правобережное цимлянское городище. После чего война перешла в затяжную фазу, противоборствующие стороны осуществляли, в основном, набеги друг на друга. Причем инициатива в этом явно перешла к «салтовцам». Поскольку хазары приблизительно в 830 г. н. э. запросили помощи у Византии, предложив последней поистине королевский подарок – весь южный берег Крыма — в обмен на помощь в войне с Русским каганатом. Византийская империя с благодарностью подарок приняла и послала хазарам своих инженеров, которые помогли возвести на левом берегу Днепра крепость Саркел, а также, видимо, поспособствовала установлению ряда контактов с кочевыми племенами и в первую очередь с венграми, чья территория тогда пролегала между Средней Волгой и Кубанью.

Именно этот союз и стал роковым для древне-донбасского государства. Как свидетельствуют «Деяния венгров», в 839 году венгры под руководством вождей Арпада и Алмоша вторгаются в пределы Русского каганата, громят большинство русских городов, в том числе и Каганское Городище – столицу государства. При этом, по всей видимости, погиб и русский каган – глава державы. Дошли венгры и до Киева, и даже якобы осаждали его две недели. Но жители каганской окраины предложили кочевникам огромный выкуп. Венгры, уже потрепанные предыдущими битвами, предпочли взять дань и удалились в среднее Подунавье, откуда они еще несколько десятилетий будут своими набегами тревожить Европу.

А что же происходит с уцелевшими «салтовцами»? Часть из них, конечно же, была ассимилирована славянами и хазарами, другая часть перебралась в Поднепровье, в район Киева, но наиболее интересна судьба третьей группы «салтовской» элиты.

Как показывают исторические источники, часть «салтовцев», в большинстве своем воинского сословия, направилась в Прибалтику, где компактно осела в районе нынешней Пруссии. Именно там фиксирует немецкий хронист Адам Бременский народ руссов. По всей вероятности, причиной поселения бывших каганских «подданных» в Прибалтике были их союзные отношения с варягами, тогдашними хозяевами Балтийского моря.

Однако память о Русском каганате не оставляла переселенцев, особенно одного из политических и духовных лидеров прибалтийских русов – жреца Халега, более известного в русских летописях как Олег Вещий. Многие историки выводили его имя от скандинавского Хельгу, хотя логичнее его выводить от иранского Халег (творец, создатель).

Халег Вещий и его люди заключили союз с одним из варяжских вождей славянского происхождения – Рюриком Ютландским. Именно так и возникли летописные варяги – русь, которых и призвали новгородские словене на княжение.

Олег был ближайшим помощником Рюрика, однако до самой его смерти не принимал каких-либо попыток восстановить Русский каганат. Звездный час «Вещего» наступил в 879 году, когда Рюрик скончался, и Олег стал регентом его малолетнего наследника Игоря.

Первой задачей, которую поставил перед собой Олег Вещий, было включение в состав подконтрольной ему державы (носившей уже название Русь, одну из форм названия Русского каганата) уцелевших остатков древне-донбасского государства. В 882 году Олег вместе с дружиной спустился вниз по Днепру и фактически без боя взял Киев, убив захвативших за несколько лет до этого власть в городе норманнов Аскольда и Дира.

И именно тогда Олег и произносит свою известную речь о том, что Киев отныне «мать городов русских». То есть Вещий провозгласил начало возрождения Русского каганата, но уже в виде Киевской Руси.

Следуя «Повести временных лет», Олег фактически сразу же по «добыче» Киева принялся мстить «неразумным хазарам». В 884 году пошел Олег на северян, возложил на них легкую дань и освободил их от дани хазарам, сказав: «Я им противник, а вам – незачем». Через год, в 885 году, наступил черед радимичам освобождаться от хазарской дани. То есть Олег собирал вокруг Киева как раз те славянские племена, которые наиболее тесно контактировали с Русским каганатом.

Но борьба с хазарами не могла закончиться победой, пока за их спиной нерушимой стеной стояла Византия. Поэтому в 907 году Олег осуществил свой легендарный поход к стенам Константинополя, но византийская столица устояла и откупилась от руссов. Олег прибил свой щит на цареградские врата, но основу «империи ромеев» не поколебал.

И после Олега идея возродить Русский каганат неоднократно овладевала умами киевских князей. Наиболее ярко это проявилось во времена Святослава, когда в 965 году он совершил поход на Хазарию. Он не только уничтожил это государство, но и начал возрождать Русский каганат путем новой славянской колонизации земель Дона и Донца, центром которых стал бывший хазарский город Саркел, переименованный Святославом в Белую Вежу.

Однако Беловежское княжество долго не просуществовало, степь в округе кишмя кишела дикими кочевниками, и поэтому в 1103 году, возвращаясь из похода на половцев, Владимир Мономах забрал с собой значительную часть славянских колонистов, а также союзных им печенегов и торков. Оставшиеся были вырезаны взявшими в 1117 году Белую Вежу половцами.
Попытка вновь славянизировать территорию бывшего Русского каганата не удалась. Но наследие древне-донбасского государства оказало впоследствии серьезное влияние и на Русь, и на образовавшиеся на ее территории государства.

На Руси, вплоть до Ярослава Мудрого, к киевским князьям употреблялся титул «каган», в пантеоне славянских богов присутствовали боги иранского происхождения, попавшие туда из Русского каганата. Это бог Солнца Хорс и мифический Семаргл – полуптица-полусобака, древнерусская мера веса «куна» тоже родом оттуда.

А сколько лингвистических заимствований!!! В русском языке это такие слова, как: сапог, туман, собака, топор, рай, штаны, Бог, степь, сарафан, кумир, хоругвь, зло, морда и многие другие.

Украинский язык Русскому каганату обязан словами: хата, шана (почет), вэрзты (говорить ерунду), и что очень важно, считающиеся традиционно украинскими фамильные окончания –ко, что по-ирански означает «сын».

Что касается Донбасса и Донецка, то корень этих понятий Дон – тоже из иранского компонента языка «салтовцев», который означает «река». То есть Донецк в переводе — это «Реченск».

Кстати, весьма интересный факт. В начале двадцатого века, в 1917 году, в Донбассе возникло суверенное государственное образование – Донецко-Криворожская Республика, которая своими границами практически полностью повторила очертания Русского каганата. Так что, видимо, земля Донбасса несет в себе большой государствообразующий заряд, который дал в свое время толчок к развитию Руси, а, значит, и Украины, и России, и Белоруссии.

Только очень жаль, что на прародине восточнославянских государств так мало внимания уделяют изучению Русского каганата, первого восточнославянского государства и первого государства на земле Донбасса. Остается надеяться, что эта тема заинтересует многих настоящих историков.