Кораблевник

О книге О. Завязкина «Малява» (2011)

Опубликовано в журнале:

«Знамя» 2012, №3

Борис Кутенков

Олег Завязкин. Малява. Стихи о смерти 

Между фраером и богом

Олег Завязкин. Малява. Стихи о смерти и любви. — M.: Время, 2011.

Олег Завязкин, житель города Макеевка Донецкой области, широко печатается в украинских изданиях, но в России до сих пор остается малоизвестным автором. Cамый заметный факт литературной биографии — получение в 2008 году “Русской премии”, которая, напомним, ежегодно вручается писателям, живущим за пределами Российской Федерации, за произведение, написанное на русском языке. Книга, удостоенная премии, и была переиздана в 2011 году издательством “Время”. Из более или менее заметных публикаций Завязкина в России, кроме этой книги, можно назвать лишь две подборки в “Арионе” с разрывом в одиннадцать лет — в 1995 и 2006 годах — и публикацию в имевшей резонанс антологии “Освобожденный Улисс”.

С момента получения премии имя Завязкина упоминается преимущественно в обойме с другими победителями и в легковесных аннотациях вроде “книга об операх и сидельцах” или “автор активно использовал тюремный фольклор”, нацеленных на интерес читателя к заведомо провокативному контексту. Сборник, по сути, так и не удостоился внятного критического отклика, за исключением обзора Елены Семеновой в “НГ-Ex Libris” от 4 августа 2011 года — опять же в совокупности с книгами других премиантов, Марии Тиматковой и Бахыта Кенжеева.

Есть поэты, которых предпочтительнее читать целиком книгами. Одних — из-за преимущественной цикличности текстов. У других то, что может показаться недостатком или пройти незамеченным в отдельных стихотворениях, предстает в рамках книжного высказывания как органичная часть целого. У Олега Завязкина пролог и эпилог участвуют в плотно выстроенном сюжете книги и неразрывно связаны с ним. В первом стихотворении некая мать, именуемая “Мурка” и — в чужой речи — “родная мать всем фартовым людям”, провожает сына “на этап”. В последнем — хоронят саму Мурку, и сын возвращается к ее могиле. Повествование идет от третьего лица; проходящему через испытания лирическому герою в промежутке между ними, напротив, дается право говорить собственным голосом — словно в закадровом пространстве советского фильма. Голос глуховат, иногда подернут почти предсмертной иронией:

Смеется опер, точит карандаш:

 — Готовься, Жилкин, в северный вояж.

 Такая баба — вроде сатаны:

 она тебя узнала со спины.

Книга, таким образом, становится письмом к матери из мест “не столь отдаленных”, оправдывая свое арготическое название. Картины тюремной жизни в ней обозначены со всей предметностью и, что называется, со знанием дела. (Не знаю, имеет ли тут место реальный биографический опыт, но, судя по всему, да; сам автор на церемонии вручения премии признавался, что его вдохновило обращение к миру андеграунда в романе Андрея Синявского “Спокойной ночи”). Появляются и перипетии, важные для конкретизации сюжета:

Он бил меня в кровь, он дышал мне в лицо:

 — Колись, молодой, расскажи про кольцо,

 про то, с бриллиантом, что взяли вчера

 с убитой певички в четыре утра…

Завязкин вводит арготизмы — “майданщик”, “выцветший крап”, “малява” — в поэтическую речь так, что они не выполняют функцию бытового снижения, и употребление их далеко от всякой пошлости — в отличие, к примеру, от сленга шансонных песен. Напротив — они органично атрибутируют сюжет книги, где находится место и погоням, и укрытиям, и ожиданию “расстрельного дворика…”. В стихах Олега Завязкина задача языка арго, по природе своей являющегося средством шифрации, — скорее эвфемистическая. Вовремя обмануть конвоира, но — обмануть и мать. Обман здесь, разумеется, разного свойства: в первом случае — чтобы выжить, во втором — чтобы успокоить самого близкого человека. В стихотворении, композиционно завершающем книгу, лирический герой ожидает расстрела — и финальная строка эпилога: “что шептал, не слышал то никто” — вносит недоговоренность, но и последнюю ясность, как бы видную лирическому герою, но для читателя остающуюся в затекстовом пространстве. Таким образом, главное находится за пределами повествования — в письме матери следует говорить лишь то, что могло бы способствовать ее душевному спокойствию.

Это повествование внешне сдержанно: в ситуации “подполья” страх проговориться, выдаваемый образами половинчатости: “вполнакала”, “вполоконца”, в этот же смысловой ряд укладываются выражение “плыть по грудь” (встречается в книге дважды) и жест пересаживания “от нагретой лампы” — символизируют, думается, неполный накал лирического высказывания. Вспоминается определение, данное Ириной Роднянской Александру Кушнеру, — “поэт субфебрильной температуры”. Понижение этого градуса к финалам стихотворений приводит к минусовым концовкам:

…Я хотел бы ее ненавидеть,

 как уже не умеет никто,

 и пожухлые рыжие пряди

 нитка в нитку сквозь пальцы цедить…

И чего, как подумаешь, ради

 среди зазимков душу трудить.

Ключевые образы книги — конвоир, женщина-мать и женщина-подруга. Конвоир, на арго обозначенный “вертухаем”, — нечто возникающее в контрасте с Богом и отсылающее к есенинскому “черному человеку”, “мохнатому черному жлобу” Высоцкого, “урке с топором” Бориса Рыжего.

Кусочек черного, тарелка размазни

 и ложка есть — спасибо вертухаю.

 Вы думали: от жизни подыхаю,

 а я живьем иду поверх весны.

Образ подруги неотделим от опасности и тоже почти мистичен. Она может одновременно и “схоронить”, как гоголевская Солоха, и спрятать “в сухих ладонях” и “челке ведьминого коня”, может угрожать преследованием и предательством. Здесь особое значение приобретает цветовая гамма: когда возникает этот образ, преобладает черный цвет: “темный гнилой оскал”, “темная любовь”, “волос — черный завиток…”. Определение “вдова”, которым в нескольких стихотворениях конкретизируется образ, связывает образ подруги с образом смерти; угроза, исходящая от нее, нарастает.

Томна, бела, домишко соблюла…

 Сидим, молчим по двум концам стола.

 И жизни нет, и страшно помирать,

 вдову, что вечер, в жены примерять.

Движение от белого к черному появляется и в другом стихотворении, где подруга “приманивает инистым сахаром”, затем прячет

…в жарком шепоте, в грузном бархате,

 в челке ведьминого коня.

Образ матери как главного адресата лирики Завязкина противостоит образу подруги как сулящий спасение от любой угрозы. В повелительном обращении к матери — “Глаза не мучай, мама” — потребность защитить; к подруге — “Храни меня, в сухих ладонях прячь” — защититься.

Стихотворение, не вполне соотносящееся с “тюремным” сюжетом сборника и потому словно стоящее на обочине, в сборнике одно — но именно оно удивляет обнажением эмоции, переходом к почти автологической речи:

В старом сквере танцуют и шутят.

 В старом сквере нас больше не будет.

 Этот скверик в Советском Союзе —

 он ведь держится только на нас.

 Мы последнее па разучили.

 Нас с тобою опять разлучили.

 Это я, удивленный и русый.

 Это ты с детской челкой до глаз.

Подзаголовок книги Олега Завязкина — “Стихи о смерти и любви”. Поставленная первой, смерть не превосходит любовь, но и не перекрывает ее, а пребывает в гармонии с ней. Смерть воспринимается как временная отлучка, из нее можно вернуться в любовь, которая неотменима. В этой концепции и заключается витальная сила стихов, представленных в книге.

Борис Кутенков

Мария Панчехина: к истории современной донецкой литературы

Кораблёвник: в контексте современной донецкой литературы

Кораблёвник – Вольное филологическое общество, существующее в Донецке с 1992 года. Идея возникновения принадлежит Александру Александровичу Кораблёву, доктору филологических наук, заведующему кафедрой теории литературы Донецкого национального университета.

Отличие кораблёвника от обычного литературного кружка можно заметить, если рассматривать заседания этого общества с малой исторической перспективы.

Поначалу авторы и слушатели собирались на филологическом факультете ДонНУ. Здесь намечается тенденция, ставшая традицией: происходит взаимодействие научной литературоведческой сферы с её предметом – поэзией. Этому во многом способствовали выступления преподавателей – ярких и самобытных представителей донецкой филологической школы: А.А.Кораблёва, С.В.Медовникова, В.В.Фёдорова, Э.М.Свенцицкой, И.А.Поповой-Бондаренко.

В первые годы существования общества наметилась и другая специфическая черта: на кораблёвник стали приходить гуру, служители церквей, миссионеры, учители православия. Несмотря на слишком очевидное различие между этими авторами, всё-таки можно заметить едва уловимое сходство. Все они – хотя и с разных точек зрения на мир – стремятся говорить о духовном слове и его воздействии на человека.

За два десятилетия на поэтических вечерах выступали те авторы, благодаря которым начинают говорить о возникновении не столько географического, сколько культурного феномена – донецкой литературы: Наталья Хаткина, Вячеслав Верховский, Светлана Заготова, Люся Константинова, Григорий Брайнин, Владимир Рафеенко, Олег Завязкин, Марина Орлова, Владимир Авцен, Светлана Куралех, Алексей Куралех, Владимир Завгородний, Елена Лаврентьева, Дмитрий Трибушный, Дмитрий Пастернак, Сергей Шаталов.

Здесь открываются и новые имена: Екатерина Сокрута, Анна Грувер, Тимур Хайрулин, Ксения Першина, Маша Пронина, Анна Ревякина, обсуждается «культурний наїзд п’яти молодих бєспрєдєльщіков данецкой укропоезії (Олександр Демченко, Олексій Чупа, Станіслава Орловська, Ірина Метелиця, Віктор Семернін) на літературно-критичних паханів групування «Корабльовник»».

На заседания общества приезжают представители из разных стран и городов: Игорь Пехович (актёр и режиссёр Театра на Таганке; Москва), Вилли Мельников (полиглот, освоил более 100 языков, поэт-экспериментатор, фотохудожник; Москва), Владимир Гланц (поэт-эмигрант; США), Дмитрий Бураго (автор поэтических сборников, издатель; Киев).

Первый выездной кораблёвник состоялся в 21 января 2009 года в Киеве, на улице Банковой, в помещении Национального Союза Писателей Украины. Донецкая команда во главе с А.А.Кораблёвым была представлена следующими авторами: Евгений Мокин, Елена Морозова, Игорь Борисов, Вячеслав Верховский, Екатерина Сокрута, Майя Климова, Екатерина Мирошниченко, Григорий Брайнин, Мария Панчехина. Это событие освещалось на сайтах: Литсовет, Поэзия, Точка зрения, Литературный портал.

В настоящее время Вольное филологическое общество собирается каждую среду в 17.00 в кафе «Бард» (Матросова, 27а) на еженедельный ритуал: послушать тексты нового – возможно, уже знакомого – литератора и, что не менее важно, обсудить эти тексты.

Стенограмма некоторых вечеров, афиши предстоящих событий, а также информация о действующих лицах выложена  на сайте: korablevnik.org.ru.

Мария Панчехина,

аспирантка кафедры теории литературы

Донецкого национального университета.

…Кенжеев, Тиматкова, Завязкин

Рыба смотрит в окно

Нейроны и нейтроны русской поэзии: Кенжеев, Тиматкова, Завязкин

Бахыт Кенжеев. Крепостной остывающих мест: Книга стихотворений.

– М.: Время, 2011. – 128 с. (Русская премия). 

Много ныне есть премий, хороших и разных. И уже потому хороши они, что дают возможность не только поддержать авторов материально, но и позволить узнать о них широкому кругу читателей. Ведь поэтическую книжечку с грифом премии быстрее купят. Известное дело, там уже разные умные и образованные дяди и тети все это проштудировали и дали санкцию – читать стоит. Другое дело, всем ли премиям верить. Но тут уже все определяет разница вкусов. В любом случае для читателей будет нелишним узнать, что с пометкой «Русская премия» вышли три книжечки очень разных поэтов – признанного «зубра» Бахыта Кенжеева, талантливой поэтессы, живущей в США, Марии Тиматковой и донецкого поэта Олега Завязкина. Все они соответственно удостоились «Русской премии», «учрежденной в 2005 году с целью сохранения и развития русского языка как уникального явления мировой культуры». Это книжечки карманного формата, в мягком переплете, единообразно оформленные абстрактными иллюстрациями художника Валерия Калныньша. Но стоит заметить, что одинаковость оформления отнюдь не тушует своеобразие поэтики авторов и даже где-то подчеркивает их внутреннюю несхожесть.

 Тяжеловесные, обильно заправленные философией, медитирующие откровения Бахыта Кенжеева похожи на откровения Пифии, по которым в храме Аполлона предсказывали будущее. Почти в каждом отзвучивает вековая, почти ветхозаветная мудрость: «Лечиться желтыми кореньями/ медвежьей желчью, понимать,/ что путешественник во времени/ не в силах ужаса унять,/ когда над самодельной бездною/ твердит, шатаясь: «не судьба»,/ и уплывают в ночь железные и оловянные гроба». Читаешь эти строки и ловишь себя на мысли: вот, он, собственно, и есть тот самый «путешественник во времени», порой теряющий привязку к взлелеявшей его эпохе. Но стоп, тут все законно – поэзия всегда возвышенна, она парит над квартирной тараканьей суетой. Просто хочется сказать, что, читая стихотворение Кенжеева, часто теряешь продернутый сквозь него пульсирующий нерв, являющийся абсолютным условием поэтического произведения, благодаря которому вздрагиваешь на стыках рифм, как от удара тока.

Мария Тиматкова. Микрорайон.

– М.: Время, 2011. – 112 с. (Русская премия). 

Неудивительно, что ближе по своей пронзительности и явственности в нашем временном пространстве покажутся стихи живущей в США Марии Тиматковой, которая, несмотря на жизнь на чужбине, не потеряла чувства, вкуса русского языка, способности передавать болезненно тонкую ткань ощущений. Поразительно, но в ее стихах не ощущается искусственности, «американскости», если не считать энного числа географических привязок. Может быть, как раз жизнь вдали от родины помогла точнее выразиться и созреть ее поэтическому дару. Помнится, еще в 90-х, живя в России, Мария читала свои стихи в клубе «Перекресток». Читала нараспев, что приближало ее творения к русской песенной традиции: «Гей-гоп!/ Я на пороге/ Большой грусти./ Гоп-ля-ля!/ Но я еще не плачу/ Пока не плачу,/ Гей-гоп!/ Вынимайте свои бинокли,/ Гоп-ля-ля!/ Будет на что посмотреть,/ Обсудить потом». Книжечка Тиматковой называется «Микрорайон»: тут возникают ассоциации и с Москвой 80-х, и с вкрадчиво философским словом «микрокосм», который вызывает ощущение процесса, кипящего на уровне нейтронов, но при определенном направлении способного выбросить энергию ядерного взрыва. Как, например, в стихотворении «Старуха»: «Собрала первоклашка/ Соседу по парте букет./ А соседа-то нет./ И самой первоклашки/ Очнуться – не станет тоже./ На старуху похожа./ В черном платке,/ Заколотом на булавку,/ Пришла посидеть/ К своему старику/ На его лавку <…> Так шарахнуло смертью его,/ Как мячом по окну,/ Как бомбой по крыше;/ Размозжило, перевернуло,/ Поволокло ко дну –/ Ум последний из головы вышел». 

Олег Завязкин. Малява: Стихи о смерти и любви.

– М.: Время, 2011. – 80 с. (Русская премия). 

Чтобы довершить картину разноликой троицы, нужно рассказать и про очень интересного автора Олега Завязкина. Интересен он в первую очередь биографией, в которой нашлось место и медицинскому училищу, и филологическому факультету Донецкого государственного университета, и местам не столь отдаленным, о пребывании в которых узнаём из текстов. Собственно, название сборника говорит само за себя. Но при этом мы узнаем, что поэт является главным редактором издательства «БАО» (Донецк). В общем – картина неординарная. Когда начинаешь читать стихи, понимаешь, что по глубине, неожиданности и силе образов, по тосковальной русскости эти зэковские тексты перевешивают ветхозаветного Кенжеева и «американку» Тиматкову: «Улыбку в люди пустил./ Прости./ Линия губ прямая./ Совсем зима./ Что ни день, глубже и глубже дно. / Рыба смотрит в окно./ Молюсь./ Дождь по крышам идет./ Никто меня не найдет,/ Богоматерь… мама… Марусь…» Хочется цитировать почти каждое стихотворение. Несмотря на малый размер, все они поражают цельностью, емкостью высказывания, а главное, в них чувствуется глубинная связь с Русью убогой, с беглым каторжником, который тяжкие цепи влачил в горах Акатуя: «Я знаю, меня не убьют,/ и тело мое не отыщут/ в сухом лозняке через тыщу/ набухших туманом минут./ Живьем добегу до весны,/ а дальше – по ветке, в вагоне:/ ты, я да обозные кони,/ четыре дощатых стены». Или вот: «Я сдал квартиру на Пушкарной,/ Я сдал майданщика с Цепной,/ И ту, с сережкою непарной,/ Что завсегда гнушалась мной./ Их брали утром, серым длинным,/ Мне снилось пять ночей подряд,/ Как плыли сморщенные спины/С руками взятыми назад».

Елена Семенова

НГ Ex libris, 2011-08-04

«ЛУЧШАЯ КНИГА-2010″

КОНКУРС СОВРЕМЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ  »ЛУЧШАЯ КНИГА-2010″

Среди лауреатов — донецкие авторы:

Светлана Куралех (2 место в номинации «Поэзия»);

Владимир Авцен (3 место в номинации «Поэзия»).

А также — дипломантом конкурса стал альманах «Семейка» (№ 10), издаваемый тем же Владимиром Авценом в городе Вуппертале (Германия).

Подробнее — на сайте «Иммигрантская муза«.

Олег Завязкин и его «записка на волю»

«Русская Премия» раздала витамины поэзии

В московском клубе «Улица ОГИ» 19 апреля прошла презентация поэтических сборников лауреатов «Русской Премии» за последние годы. Международный литературный конкурс «Русская Премия» учрежден в 2005 году и проходит при генеральной поддержке Президентского центра Бориса Ельцина.
Благодаря Ельцин Центру, а также издательству «Время» и проекту «Культурная инициатива» книги трех поэтов — «Крепостной остывающих мест» Бахыта Кенжеева, «Микрорайон» Марии Тиматковой и «Малява» Олега Завязкина — увидели свет.
Дата презентации переносилась трижды. Наконец-то двое из трех авторов – Бахыт Кенжеев, живущий в Канаде, и Мария Тиматкова из США — смогли приехать в Москву, чтобы лично представить свои стихи.
Для украинца Олега Завязкина организаторы постараются провести индивидуальный творческий вечер. Тезка поэта, литературный критик Олег Дарк в шутку назвал его отсутствие логичным. Ведь книга Завязкина называется «Малява», и, как известно, означает «записку на волю». А такие письма – не для публики. Но кое-что из «Малявы» Дарк зачитал, таким образом представив и сборник, и автора.
- Меня спрашивают – почему книжки такие маленькие? – поделился своими мыслями Борис Пастернак, генеральный директор издательства «Время». – Но ведь поэзия – не борьба сумо, в которой побеждает самый толстый или тот, что лучше толкается. Поэзия в таких малых, витаминных дозах даже лучше усваивается.
Прилетевшая из Калифорнии Мария Тиматкова перед презентацией немного волновалась: «Слишком много нужно держать в голове, а стихи – тексты многослойные». А стихи Тиматковой, как оказалось – еще и мультижанровые: Мария начала свое выступление с… песен. A capellа, похожих на те, какими давным-давно в деревнях сопровождали различные обряды. Фольклор — одно из увлечений русских в Силиконовой долине. Женщины (почему-то именно жены программистов и, в основном, сибиряков) поют старинные песни и шьют костюмы по чудом сохранившимся лекалам. Возможно, так они пытаются если не вернуться, то хотя бы приблизиться к корням. Эта тема близка и Тиматковой. Сегодня, после любовной лирики и стихов о переезде в другую страну, она вошла в период «Возвращения в детство». Отсюда и название сборника «Микрорайон» — это слово, как и детство, для нее осталось в прошлом.
Бахыт Кенжеев в этот вечер ничего из ранее изданного решил не читать. Но без воспоминаний не обошлось: поэт представил свои новые стихи, среди которых – проникновенные строки о Грузии.
По словам автора и руководителя «Русской Премии» Татьяны Восковской, издательская программа конкурса будет продолжена. В скором времени выйдут произведения лауреатов в номинациях «малая» и «крупная проза».
P.S.: награждение лауреатов «Русской Премии» за 2010 год состоится в «Президент-Отеле» в Москве 27 апреля.

Мария Галина о Наталье Хаткиной

Мария Галина(Москва)

ПТИЧКА БОЖИЯ

Вспомним поэта Наталью Хаткину

«Птичка божия» — так называется один из её поэтических сборников. «Чудо в перьях» — один из двух сборников рассказов. В первом случае речь идёт о ней самой.

Два года назад на открытии Биеннале поэтов в Москве был зачитан печальный мартиролог (что, в общем-то, тавтология). За год мы потеряли столько поэтов, что их памяти было посвящено целое отделение литературного вечера. Некоторых, впрочем, не вспомнили. В том же 2009 году в мае погибла Ольга Рожанская, в августе умерла донецкая поэтесса Наталья Хаткина.

Об Ольге было на «Часкоре», о Хаткиной, кажется, не было вовсе. На «Литкарте» о ней сказано довольно скупо:

«Окончила филологический факультет Донецкого университета. Преподавала русский язык и литературу в сельской школе, работала в донецких газетах, последние 20 лет работала в детской областной библиотеке Донецка. Автор нескольких книг стихов, а также поэзии для детей».

Вот и всё.

Личность можно реконструировать даже и по такой справке, и в общем понятно, что получится, — человек, 20 лет проработавший в детской библиотеке, заведомо любит других больше, чем себя, а литературу — больше, чем себя в литературе.

ЧУЖАЯ БОЛЬ

Можно было бы сказать и о том, что Хаткина принадлежала к людям, сверхчувствительным к чужой боли, к тем, кому нужно для счастья кого-нибудь любить и опекать, хоть ребёнка, хоть стариков, хоть собак-кошек: есть такие женщины, они вечно подбирают на улице котят и бездомных собак.

Но я лучше расскажу о её стихах и прозе (в Москве, по-моему, не вышло ни одной книжки, все в Донецке). О некоторых её книжках я писала. Поэтому мне придётся немного повторяться, но я думаю, это ничего.

Есть поэты, которым, чтобы быть поэтами (а не эпигонами или графоманами), не нужно решать формальные задачи, — это те, которые говорят на одном языке со своим читателем. Именно что со своим (в смысле близким по кругу, духу, отношению к жизни, социальной страте и т.п.). Система паролей, неуловимых и непонятных для постороннего, здесь срабатывает прекрасно.

Надо посуду вымыть, а тянет разбить.

Это отчаянье, Господи, а не лень.

Как это тяжко, Господи, век любить,

каждое утро, Господи, каждый день.

Был сквозь окно замёрзшее виден рай.

Тусклым мочёным яблоком манила зима.

Как я тогда просила: «Господи, дай!»

— На, — отвечал, — только будешь нести сама.

Это уже хрестоматийное стихотворение из её небольшой подборки в «Арионе». Всего в московских журналах у неё вышло три публикации — две в «Арионе» и одна в «Октябре».

Кажется, её стихи — и статья о ней — вошли в антологию Евгения Евтушенко «Десять веков русской поэзии» (публикация в «Новых Известиях»), и спасибо ему за это, она это заслужила, хотя уже никогда об этом не узнает.

Когда я слышу гаммы за стеной,

я мучусь неизжитою виной.

Мне мама в детстве говорила с чувством —

коль я не овладею сим искусством,

то стану бедной, старой и больной.

И это всё произошло со мной.

Поэтическое поколение, чьи самые продуктивные годы (скажем, с 20 до 35) пришлись на 70—85-й годы прошлого века, было не самым удачливым, уже хотя бы потому, что это время отличалось чудовищной вязкостью среды.

Если в столицах можно было ещё худо-бедно найти единомышленников и дышать, то в провинции пишущим людям оставалось лишь отыскать себе нору: достойную профессиональную нишу, позволяющую существовать независимо в первую очередь от местных литературных чинов, обычно не просто консервативных, а агрессивно-консервативных.

Здесь тоже складывались свои круги и заключались союзы, но единомышленники подбирались в основном среди неудачников, или, как теперь говорят, лузеров, если глядеть с общепринятой точки зрения. Одно из самых горьких стихотворений Хаткиной так и называлось — «Полуинтеллигент».

Всё боялся обидеть, толкнуть, ненароком задеть,

извинялся и кланялся, втягивал шею по-птичьи.

Стыдно в лица глядеть, стыдно старые туфли надеть…

Жизнь пропала, чудак! Ни к чему соблюденье приличий.

…

И наймись в сторожа — раз в три ночи ты будешь ходить

в колотушку стучать у забытого склада

и прибившейся кошке — а кошка прибьётся! — твердить,

что теперь наконец ничего тебе в жизни не надо…

Поэтому она с такой радостью приняла интернет — «Стихи.ру», может, и не самый лучший литературный ресурс, но он позволил нескольким достойным людям выйти за пределы узкого круга. Наталья Хаткина была в их числе.

И «Живой журнал» был для неё таким же местом общения и свободной публикации. ЖЖ-юзер cambala (сейчас этот журнал ведёт её дочка Маша, тоже поэт) была тысячницей. Хотя писала она там, в общем-то, обычные вещи, бытовые зарисовки. Про собачку Соню. Про котика Шимми. Про внука Давида. Про то, что жить трудно, но надо.

НА СТОРОНЕ СЛАБЫХ

Почему она так мало публиковалась, во всяком случае в столичных изданиях, уже в постсоветское время? Не знаю. Но факты есть факты: Хаткина так и осталась со слабыми, с непристроенными — что, в общем-то, нормально.

Когда поэт переходит на сторону сильных, он поэтом быть перестаёт. Её цитированные-перецитированные, растащенные по всему инету рождественские сказки полны горькой иронии:

Когда огнями дразнят нас витрины, и скидку объявляют магазины, и всюду распродажа Рождества, мы в чудеса — как будто дети, верим, глядим в глазок: «Кто это там за дверью?» — и прямо на пороге ждём волхва.

Увы, бедны фантазии миры у бедных: всё нам мнится, сквозь ненастье три новых русских на Звезду несчастья несут свои волшебные дары.

Очень трудно точно определить, что такое хороший человек (хотя интуитивно всем это понятно). Но в первую очередь это человек зоркий. Ошибкой будет считать, что хороший человек должен носить розовые очки и видеть везде и во всём только хорошее, — это не хороший человек, а просто дурак. Наталья была очень зорким человеком. Иногда беспощадно зорким.

Для рассказчика это необходимое качество. А рассказчик она была не менее сильный, чем поэт, разве что, пожалуй, более жёсткий и ироничный.

Два её сборника рассказов, вышедшие опять же в Донецке, демонстрируют (с той скидкой, что некоторые из них, самые оптимистичные, писались для дамских журналов) такое печальное, такое безыллюзорное понимание людей, что не дай бог опознать себя среди персонажей.

Например, рассказ «Две подруги акробатки» (о двух заклятых подругах: сильной, хитрой, удачливой и слабой, невезучей, попавшей, до какой-то степени заслуженно, в чудовищную зависимость от товарки) способен украсить любую антологию. Да и не он один. Её персонажи — амбициозные провинциалы, лгуны, дамы «с претензиями», бестолковые, несчастные, виноватые/невиноватые люди — составляют если не энциклопедию провинциальной жизни конца века, то по крайней мере хорошее справочное пособие.

Хаткина и на себя была способна посмотреть со стороны (у неё есть целая серия смешных прозаических миниатюр о поэтессе Х.).

О писателе и поэте можно говорить в настоящем времени, это не бессмертие, но всё же что-то похожее, эффект присутствия, постоянно разделяемое поле зрения, телепатия посредством экрана монитора или бумажного листа.

«Птичка божия» — так называется один из её поэтических сборников. «Чудо в перьях» — один из двух сборников рассказов.

В первом случае речь идёт о ней самой.

Николай Анисимов о книге стихов В. Котлярова и А. Овчаренко «Немое время».

В ситуации столкновения старого и нового, детей и отцов, а мои реакции на эту книгу и есть такая ситуация, легче всего отцам назвать мнение противоположной стороны назвать «бредом» или чем-то в этом роде и тем самым легко отделаться. Но данная книга и отдельные моменты ее содержания достойны иного подхода.

Поскольку собрать в одно законченное целое суждения об этой книге требует больших затрат времени и усилий, позволю себе ограничиться изложением впечатлений и суждений, возникающих у меня по ходу внимательнейшего прочтения этой книги.

Читать дальше

Кораблевник в Киеве (21.I.2009)

Первое в истории клуба выездное заседание состоялось не где-нибудь, а в стольном городе Киеве, в самом что ни на есть центре – на улице Банковой, в помещении Союза Писателей, в непосредственной и опасной близости от знаменитого Дома с Химерами и Администрации Президента…

Об этой встрече рассказали Литсовет, Литературный портал, Поэзия, Точка Зрения и некоторые другие сайты.

Читать дальше