Четверг, 11 августа, 2011 → Аплодисменты
Рыба смотрит в окно
Нейроны и нейтроны русской поэзии: Кенжеев, Тиматкова, Завязкин
Бахыт Кенжеев. Крепостной остывающих мест: Книга стихотворений.
– М.: Время, 2011. – 128 с. (Русская премия).
Много ныне есть премий, хороших и разных. И уже потому хороши они, что дают возможность не только поддержать авторов материально, но и позволить узнать о них широкому кругу читателей. Ведь поэтическую книжечку с грифом премии быстрее купят. Известное дело, там уже разные умные и образованные дяди и тети все это проштудировали и дали санкцию – читать стоит. Другое дело, всем ли премиям верить. Но тут уже все определяет разница вкусов. В любом случае для читателей будет нелишним узнать, что с пометкой «Русская премия» вышли три книжечки очень разных поэтов – признанного «зубра» Бахыта Кенжеева, талантливой поэтессы, живущей в США, Марии Тиматковой и донецкого поэта Олега Завязкина. Все они соответственно удостоились «Русской премии», «учрежденной в 2005 году с целью сохранения и развития русского языка как уникального явления мировой культуры». Это книжечки карманного формата, в мягком переплете, единообразно оформленные абстрактными иллюстрациями художника Валерия Калныньша. Но стоит заметить, что одинаковость оформления отнюдь не тушует своеобразие поэтики авторов и даже где-то подчеркивает их внутреннюю несхожесть.
Тяжеловесные, обильно заправленные философией, медитирующие откровения Бахыта Кенжеева похожи на откровения Пифии, по которым в храме Аполлона предсказывали будущее. Почти в каждом отзвучивает вековая, почти ветхозаветная мудрость: «Лечиться желтыми кореньями/ медвежьей желчью, понимать,/ что путешественник во времени/ не в силах ужаса унять,/ когда над самодельной бездною/ твердит, шатаясь: «не судьба»,/ и уплывают в ночь железные и оловянные гроба». Читаешь эти строки и ловишь себя на мысли: вот, он, собственно, и есть тот самый «путешественник во времени», порой теряющий привязку к взлелеявшей его эпохе. Но стоп, тут все законно – поэзия всегда возвышенна, она парит над квартирной тараканьей суетой. Просто хочется сказать, что, читая стихотворение Кенжеева, часто теряешь продернутый сквозь него пульсирующий нерв, являющийся абсолютным условием поэтического произведения, благодаря которому вздрагиваешь на стыках рифм, как от удара тока.
Мария Тиматкова. Микрорайон.
– М.: Время, 2011. – 112 с. (Русская премия).
Неудивительно, что ближе по своей пронзительности и явственности в нашем временном пространстве покажутся стихи живущей в США Марии Тиматковой, которая, несмотря на жизнь на чужбине, не потеряла чувства, вкуса русского языка, способности передавать болезненно тонкую ткань ощущений. Поразительно, но в ее стихах не ощущается искусственности, «американскости», если не считать энного числа географических привязок. Может быть, как раз жизнь вдали от родины помогла точнее выразиться и созреть ее поэтическому дару. Помнится, еще в 90-х, живя в России, Мария читала свои стихи в клубе «Перекресток». Читала нараспев, что приближало ее творения к русской песенной традиции: «Гей-гоп!/ Я на пороге/ Большой грусти./ Гоп-ля-ля!/ Но я еще не плачу/ Пока не плачу,/ Гей-гоп!/ Вынимайте свои бинокли,/ Гоп-ля-ля!/ Будет на что посмотреть,/ Обсудить потом». Книжечка Тиматковой называется «Микрорайон»: тут возникают ассоциации и с Москвой 80-х, и с вкрадчиво философским словом «микрокосм», который вызывает ощущение процесса, кипящего на уровне нейтронов, но при определенном направлении способного выбросить энергию ядерного взрыва. Как, например, в стихотворении «Старуха»: «Собрала первоклашка/ Соседу по парте букет./ А соседа-то нет./ И самой первоклашки/ Очнуться – не станет тоже./ На старуху похожа./ В черном платке,/ Заколотом на булавку,/ Пришла посидеть/ К своему старику/ На его лавку <…> Так шарахнуло смертью его,/ Как мячом по окну,/ Как бомбой по крыше;/ Размозжило, перевернуло,/ Поволокло ко дну –/ Ум последний из головы вышел».
Олег Завязкин. Малява: Стихи о смерти и любви.
– М.: Время, 2011. – 80 с. (Русская премия).
Чтобы довершить картину разноликой троицы, нужно рассказать и про очень интересного автора Олега Завязкина. Интересен он в первую очередь биографией, в которой нашлось место и медицинскому училищу, и филологическому факультету Донецкого государственного университета, и местам не столь отдаленным, о пребывании в которых узнаём из текстов. Собственно, название сборника говорит само за себя. Но при этом мы узнаем, что поэт является главным редактором издательства «БАО» (Донецк). В общем – картина неординарная. Когда начинаешь читать стихи, понимаешь, что по глубине, неожиданности и силе образов, по тосковальной русскости эти зэковские тексты перевешивают ветхозаветного Кенжеева и «американку» Тиматкову: «Улыбку в люди пустил./ Прости./ Линия губ прямая./ Совсем зима./ Что ни день, глубже и глубже дно. / Рыба смотрит в окно./ Молюсь./ Дождь по крышам идет./ Никто меня не найдет,/ Богоматерь… мама… Марусь…» Хочется цитировать почти каждое стихотворение. Несмотря на малый размер, все они поражают цельностью, емкостью высказывания, а главное, в них чувствуется глубинная связь с Русью убогой, с беглым каторжником, который тяжкие цепи влачил в горах Акатуя: «Я знаю, меня не убьют,/ и тело мое не отыщут/ в сухом лозняке через тыщу/ набухших туманом минут./ Живьем добегу до весны,/ а дальше – по ветке, в вагоне:/ ты, я да обозные кони,/ четыре дощатых стены». Или вот: «Я сдал квартиру на Пушкарной,/ Я сдал майданщика с Цепной,/ И ту, с сережкою непарной,/ Что завсегда гнушалась мной./ Их брали утром, серым длинным,/ Мне снилось пять ночей подряд,/ Как плыли сморщенные спины/С руками взятыми назад».
Елена Семенова
НГ Ex libris, 2011-08-04
Суббота, 9 апреля, 2011 → Аплодисменты
Мария Галина(Москва)
ПТИЧКА БОЖИЯ
Вспомним поэта Наталью Хаткину
«Птичка божия» — так называется один из её поэтических сборников. «Чудо в перьях» — один из двух сборников рассказов. В первом случае речь идёт о ней самой.
Два года назад на открытии Биеннале поэтов в Москве был зачитан печальный мартиролог (что, в общем-то, тавтология). За год мы потеряли столько поэтов, что их памяти было посвящено целое отделение литературного вечера. Некоторых, впрочем, не вспомнили. В том же 2009 году в мае погибла Ольга Рожанская, в августе умерла донецкая поэтесса Наталья Хаткина.
Об Ольге было на «Часкоре», о Хаткиной, кажется, не было вовсе. На «Литкарте» о ней сказано довольно скупо:
«Окончила филологический факультет Донецкого университета. Преподавала русский язык и литературу в сельской школе, работала в донецких газетах, последние 20 лет работала в детской областной библиотеке Донецка. Автор нескольких книг стихов, а также поэзии для детей».
Вот и всё.
Личность можно реконструировать даже и по такой справке, и в общем понятно, что получится, — человек, 20 лет проработавший в детской библиотеке, заведомо любит других больше, чем себя, а литературу — больше, чем себя в литературе.
ЧУЖАЯ БОЛЬ
Можно было бы сказать и о том, что Хаткина принадлежала к людям, сверхчувствительным к чужой боли, к тем, кому нужно для счастья кого-нибудь любить и опекать, хоть ребёнка, хоть стариков, хоть собак-кошек: есть такие женщины, они вечно подбирают на улице котят и бездомных собак.
Но я лучше расскажу о её стихах и прозе (в Москве, по-моему, не вышло ни одной книжки, все в Донецке). О некоторых её книжках я писала. Поэтому мне придётся немного повторяться, но я думаю, это ничего.
Есть поэты, которым, чтобы быть поэтами (а не эпигонами или графоманами), не нужно решать формальные задачи, — это те, которые говорят на одном языке со своим читателем. Именно что со своим (в смысле близким по кругу, духу, отношению к жизни, социальной страте и т.п.). Система паролей, неуловимых и непонятных для постороннего, здесь срабатывает прекрасно.
Надо посуду вымыть, а тянет разбить.
Это отчаянье, Господи, а не лень.
Как это тяжко, Господи, век любить,
каждое утро, Господи, каждый день.
Был сквозь окно замёрзшее виден рай.
Тусклым мочёным яблоком манила зима.
Как я тогда просила: «Господи, дай!»
— На, — отвечал, — только будешь нести сама.
Это уже хрестоматийное стихотворение из её небольшой подборки в «Арионе». Всего в московских журналах у неё вышло три публикации — две в «Арионе» и одна в «Октябре».
Кажется, её стихи — и статья о ней — вошли в антологию Евгения Евтушенко «Десять веков русской поэзии» (публикация в «Новых Известиях»), и спасибо ему за это, она это заслужила, хотя уже никогда об этом не узнает.
Когда я слышу гаммы за стеной,
я мучусь неизжитою виной.
Мне мама в детстве говорила с чувством —
коль я не овладею сим искусством,
то стану бедной, старой и больной.
И это всё произошло со мной.
Поэтическое поколение, чьи самые продуктивные годы (скажем, с 20 до 35) пришлись на 70—85-й годы прошлого века, было не самым удачливым, уже хотя бы потому, что это время отличалось чудовищной вязкостью среды.
Если в столицах можно было ещё худо-бедно найти единомышленников и дышать, то в провинции пишущим людям оставалось лишь отыскать себе нору: достойную профессиональную нишу, позволяющую существовать независимо в первую очередь от местных литературных чинов, обычно не просто консервативных, а агрессивно-консервативных.
Здесь тоже складывались свои круги и заключались союзы, но единомышленники подбирались в основном среди неудачников, или, как теперь говорят, лузеров, если глядеть с общепринятой точки зрения. Одно из самых горьких стихотворений Хаткиной так и называлось — «Полуинтеллигент».
Всё боялся обидеть, толкнуть, ненароком задеть,
извинялся и кланялся, втягивал шею по-птичьи.
Стыдно в лица глядеть, стыдно старые туфли надеть…
Жизнь пропала, чудак! Ни к чему соблюденье приличий.
…
И наймись в сторожа — раз в три ночи ты будешь ходить
в колотушку стучать у забытого склада
и прибившейся кошке — а кошка прибьётся! — твердить,
что теперь наконец ничего тебе в жизни не надо…
Поэтому она с такой радостью приняла интернет — «Стихи.ру», может, и не самый лучший литературный ресурс, но он позволил нескольким достойным людям выйти за пределы узкого круга. Наталья Хаткина была в их числе.
И «Живой журнал» был для неё таким же местом общения и свободной публикации. ЖЖ-юзер cambala (сейчас этот журнал ведёт её дочка Маша, тоже поэт) была тысячницей. Хотя писала она там, в общем-то, обычные вещи, бытовые зарисовки. Про собачку Соню. Про котика Шимми. Про внука Давида. Про то, что жить трудно, но надо.
НА СТОРОНЕ СЛАБЫХ
Почему она так мало публиковалась, во всяком случае в столичных изданиях, уже в постсоветское время? Не знаю. Но факты есть факты: Хаткина так и осталась со слабыми, с непристроенными — что, в общем-то, нормально.
Когда поэт переходит на сторону сильных, он поэтом быть перестаёт. Её цитированные-перецитированные, растащенные по всему инету рождественские сказки полны горькой иронии:
Когда огнями дразнят нас витрины, и скидку объявляют магазины, и всюду распродажа Рождества, мы в чудеса — как будто дети, верим, глядим в глазок: «Кто это там за дверью?» — и прямо на пороге ждём волхва.
Увы, бедны фантазии миры у бедных: всё нам мнится, сквозь ненастье три новых русских на Звезду несчастья несут свои волшебные дары.
Очень трудно точно определить, что такое хороший человек (хотя интуитивно всем это понятно). Но в первую очередь это человек зоркий. Ошибкой будет считать, что хороший человек должен носить розовые очки и видеть везде и во всём только хорошее, — это не хороший человек, а просто дурак. Наталья была очень зорким человеком. Иногда беспощадно зорким.
Для рассказчика это необходимое качество. А рассказчик она была не менее сильный, чем поэт, разве что, пожалуй, более жёсткий и ироничный.
Два её сборника рассказов, вышедшие опять же в Донецке, демонстрируют (с той скидкой, что некоторые из них, самые оптимистичные, писались для дамских журналов) такое печальное, такое безыллюзорное понимание людей, что не дай бог опознать себя среди персонажей.
Например, рассказ «Две подруги акробатки» (о двух заклятых подругах: сильной, хитрой, удачливой и слабой, невезучей, попавшей, до какой-то степени заслуженно, в чудовищную зависимость от товарки) способен украсить любую антологию. Да и не он один. Её персонажи — амбициозные провинциалы, лгуны, дамы «с претензиями», бестолковые, несчастные, виноватые/невиноватые люди — составляют если не энциклопедию провинциальной жизни конца века, то по крайней мере хорошее справочное пособие.
Хаткина и на себя была способна посмотреть со стороны (у неё есть целая серия смешных прозаических миниатюр о поэтессе Х.).
О писателе и поэте можно говорить в настоящем времени, это не бессмертие, но всё же что-то похожее, эффект присутствия, постоянно разделяемое поле зрения, телепатия посредством экрана монитора или бумажного листа.
«Птичка божия» — так называется один из её поэтических сборников. «Чудо в перьях» — один из двух сборников рассказов.
В первом случае речь идёт о ней самой.
