2011-2012

Алина БОГУСЛАВСКАЯ: стихи; Владислава ПИЛИПЕНКО: рассказы (28.III.2012)


Алгебра или гармония? В поисках Имени.

 

Драматический этюд

 

Действующие лица:

 11 человек разного пола, возраста и профессий.

 

Действие первое

 

Обстановка: кафе «Бард». Длинный поминальный стол. Тусклый свет. Звуковой фон – истеричные женские разговоры, дверной звонок, грохот. Шаги.

 

Кулуары. 10 минут до начала представления.

 

Инга: Мы приходим с какой-то целью… В Космосе нет бесцельных вопросов, явлений. Вот перед нами поставлена дорога. А дорога-то очень прямая, всё коротко… Но мы желаем всего и сразу – вот и отскакиваем от пути. А потом болезнь, возвращающая нас на прежнюю прямую, страх. И опять мы желаем  Почему мы должны каждый день говорить: «Господи! Да будет по воле Твоей»? Пусть Он наставит на истинный путь, но мы же опять и опять – в другую сторону; в ней – не та энергия, не наша дорога…

 

Алина Богуславская (А.Б.): У меня есть свойство быстро писать… Три минуты – одно стихотворение. Я пишу раз в три месяца. И то же самое с рассказами.

 

Ирина Бауэр: Это движение души?

 

А.Б.: Да.

 

Ирина Бауэр: Не знаю… Я больше трудоголик… Буду сидеть, переписывать. Иначе не могу. < > Я вот сколько раз здесь читалась – всё под поминки. «Упокой, Господи, раба Твоего»… А я тут со своими стихами! Кораблёв сидит и говорит: «Всё умирают и умирают, а вы стихи читаете»… Я ему: «Приятно от вас это услышать!» А он: «Пожалуйста!»

 

Начало вечера

 

А.Б.: Здравствуйте! Меня зовут Алина Богуславская, я буду вам сейчас читать стихотворения. Студентка 2 курса математического факультета ДонНУ. Стихотворения мои носят самый разный характер: от умиротворённых до… быстрых. В большинстве случаев стихотворения без названия.

 

Читает. Начинается массовка.

 

Протокол допроса.

 

Наталья Андрюшина: Как давно вы пишете?

 

А.Б.: С пяти лет. Первое написала в детском саду. Мои стихи неоднократно печатались в детских газетах.

 

Денис: Как вы определяете свои стихи в плане стиля? Что это за стиль?

 

А.Б.: У меня был период депрессии с 16 по 18 лет. Несколько стихотворений очень мрачные… Так что мой стиль зависит от настроения.

 

Денис: То есть это всё-таки ваш уникальный стиль?

 

А.Б.: Да, мой собственный.

 

Денис: Есть ли поэты, на которых вы смотрите и видите, что они на  вас похожи?

 

А.Б.: Нет, я не видела таких поэтов.

 

М.: Но всё же: есть ли ориентиры для вас в поэзии?

 

А.Б.: Мне нравится Александр Сергеевич Пушкин. «Я памятник себе воздвиг…<> К нему не прорастёт народная тропа»… Стихотворения Михаила Юрьевича Лермонтова.

 

Чушков (изумлённо): Какииие?

 

А.Б.: Лермонтова.

 

Денис: А Гумилёв? Мне кажется, он был бы вам близок.

 

А.Б.: Не знаю такого автора.

 

Голос из зала: А современные авторы?

 

А.Б.: Не принимаю современную поэзию. Я боюсь, что если я начну читать поэтов других, то что-то начну брать к себе: не хочу, чтобы чью-то строчку случайно позаимствовала.

 

Ирина Бауэр: Нужно читать, повышать свой уровень… Поэты ведь делятся опытом. И мы должны этот опыт воспринимать.

 

А.Б.: Я читаю прозу! Ремарка. Беру слова оттуда. Рифма приходит сама.

 

М.: Из русских прозаиков кого читаете? Ремарк-то всё-таки в переводе.

 

А.Б.: Возможно, Некрасов. Классика: Гоголь, Тургенев.

 

Чушков: Что из Гоголя-Тургенева запомнилось?

 

А.Б.: «Муму». «Шинель»…

 

Дискуссия заседателей.

 

Наталья Андрюшина: Как писать, если человек не имеет базу?..

 

Ирина Бауэр: Невозможно. Прочтите всё – потом забудьте. И пишите свои стихи. Это и есть внутренняя работа.

 

Денис (доктор): Вы хотите сказать, что стихи автора сколько-нибудь похожи на стихи Пушкина?

 

Анастасия Елисеева: Да. Если брать структуру стиха.

 

Ирина Бауэр: И я уловила это… И лермонтовское начало…

 

Наталья Андрюшина: Всё то, что автор прочтёт, будет оставлять отпечаток на его творчестве. Но надо читать и формировать свою точку зрения.

 

После совещания заседатели выдвигают коллективное предложение, от которого зависит исход.

 

Единогласно:  – Прочитайте свои детские стихи.

 

А.Б.: Волшебный карандаш

 

Карандаш-карандаш, ты –  учитель строгий наш.

Ты учил нас рисовать, ты учил нас штриховать.

Вот деревья, вот цветы, вот и бабочки, коты.

Вот и звёзды, и луна, и журчащая река.

Всё, что ты нарисовал, превратилось в карнавал.

Вот какой ты, наш волшебный карандаш.

 

Аплодисменты.

 

Перед приговором

 

А.Б.: Критика нужна. Но я к ней никогда не прислушаюсь. Хотя и выслушиваю всё.

 

Приговор  по  нарастающей (читать меж строк)

 

Юлия Грицай: Хочется пожелать больше уверенности в себе. Если человек начинает писать, то единственным самым строгим критиком он должен быть себе сам. Если есть талант, нужно ему следовать.

 

Денис: Я благодарен автору. Много свежих образов. Текст существует только вместе с человеком, который его либо пишет, либо читает. Если вам классно писать – пишите. Я уверен, что будут люди, которые с радостью станут вас читать.

 

Александр Чушков: Я вспомнил преподавателя по линейной алгебре. Она при объяснении теоремы начала цитировать нам Гумилёва: «Дама чем красивее, тем лукавее». Это я к тому, что математики (настоящие) знают поэтов. Преподаватель по матанализу начала рассказывать нам о диспутах между Маяковским и Хлебниковым, а преподаватель по дифференциальным уравнениям как-то сказал: «Надо быть не только чукчей-писателем, но и чукчей-читателем». Словом, нужно больше читать, чтобы формировать язык.

 

Наталья Андрюшина: Читать надо. Невозможно рассуждать о мире, не имея представления о том, как он выглядит. Литература формирует точку зрения, а сейчас вы пишете по трафарету. Но нужно искать своё. Классика бессмертна, но она теряет актуальность. Писать нужно о современном и по-современному. А пока у вас всё слишком просто.

 

Анастасия Елисеева: Древние греки считали, что содержание должно соответствовать форме. Здесь чувствуется, что автор – начинающий. Попробуйте не просто писать, а играть со словами. Читать. Возможно, у вас получится тогда что-то.

 

Ирина Бауэр: Как бы так поделикатнее… Мне у вас не нравятся штампы. Что же, Александр Сергеевич по ночам стоит за спиной и говорит: «Пиши, как я?» Берёт большую свечку: пудовую, копеечную… А вот детский стишок у вас весёлый. Попробуйте, может, у вас детский стих пойдёт. А потом вернётесь к этим стихам, дайте им отлежаться. И поймёте, что Пушкин пугал вас в этой своей… Ночнушке! Раз мы уже мараем бумагу, то давайте читать. И не останавливаться на Пушкине и Лермонтове.

 

Инга: Можешь не писать – не пиши. Нужно автору определиться: если вы пишете для себя – пишите, а если для того, чтобы быть читаемой, то надо писать согласно времени. Старое мы уже отжили.

 

М.: Для меня удивительно то, что можно не читать. Если идти от противного: вам нравится Пушкин – откройте Цветаеву. У неё есть свой Пушкин. Может, он у вас с Мариной Ивановной один??? Может, вы скажете: «Цветаева, ты не права». Но есть и другой, более плодотворный вариант: написать свою Цветаеву. За каждой книгой стоит человек. И это чувствуется. Прежде всего – в языке. Когда у вас нет опыта, вы можете его увидеть в книгах; если и такового нет – вы попросту консервируетесь в собственном соку. Так что есть смысл читать – много, жадно.

Если говорить о русской литературе, то: золотым веком ничего не закончилось; с него всё, быть может, только началось. И в этом смысле интересно обратить внимание не только на Пушкина, но и на то, что было после него: серебро, бронза, а потом и вовсе понеслось…

Хотя большой вопрос, о каком Пушкине здесь идёт речь. Он-то не так прост, как считает наш автор. И если это можно назвать простотой, то она дьявольская, как Протей.

Мой совет настойчивый: читать, чтобы узнавать. Пытаться найти среду для обсуждения прочитанного, стремиться идентифицировать себя в языке. Ведь за текстом мы всегда хотим увидеть личность. Словом, хочется следить за внутренней наполняемостью языка.

 

Последнее слово

 

А.Б.: Меня часто не принимали в своё общество. Так что я начала стремиться к старине. А в современном обществе я – отшельник.

 

Действие второе

 

Обстановка такая же. Разве что истеричные женские крики стихли.

 

Гость: Здравствуйте. Меня зовут Владислава Пилипенко. Я – студентка второго курса филологического факультета. Меня вдохновляет мир. Что вижу – о том и пишу. Пришла для того, чтобы меня послушали и сказали своё мнение.

 

Читает короткие тексты в прозе.

 

Вопросы:

 

Анастасия Елисеева: Ваши тексты являются автобиографическими или в них есть лирический герой?

 

Владислава Пилипенко (В.П.): Лирический герой.

 

Наталья Андрюшина: Как определяете свой жанр?

 

В.П.: Поток. Когда пишешь много, то ловишь себя на мысли, что нет определённого ритма, что ли… Мысли разбегаются.

 

Денис: Это пережитое в душе?

 

В.П.: Отчасти.

 

Александр Чушков: Что мешает осуществить всё то, что описано в рассказе и делает вас счастливой? Ничего такого там нет, разве что новые песни Элвиса…

 

В.П.: Где же взять волшебную страну?

 

Александр Чушков: За километр от Донецка выезжаешь – и всё!

 

Наталья Андрюшина (обращается к первому автору): Вы нашли что-то созвучное себе в этих текстах?

А.Б.: Это более современное написание, чем моё. Впрочем, возможно…

 

М.: Неожиданный вопрос. Какая тема курсовой работы?

 

В.П.: «Синонимы в творчестве Чехова». Но Чехов – это всё-таки не мой выбор.

 

Наталья Андрюшина: Тебе подходит общество, в котором живёшь? Ты – не Печорин?

 

В.П.: Да. (Смеётся.)

 

Обсуждение

 

Юлия Грицай: Хочется услышать рассказ с сюжетом. А так сказать нечего. Хотелось бы более полной картины.

 

Денис: Мне казалось, что этот поток сознания философичен. Мне хотелось аплодировать. Подкупила правдивость. Тут есть сюжет, но он не является фактическим. Понравилось!

 

Александр Чушков: Такого творчества сейчас много. Хипстерский мир – ходишь себе в кедах, фотографируешь… Что ж мешает организовать себе прекрасный мир? Я вот периодически устраиваю волшебную страну – выезжаю куда-нибудь. Так я и не понял переживаний современного молодого поколения… Столько возможностей… Сюжеты или есть в человеке, или нет. Хотите писать что-то крупное – учитесь управлять собственными мыслями.

 

Вика (психолог): Мы с Владой знакомы с детства. Мне нравится её творчество.

 

Наталья Андрюшина: Сюжетные произведения требуют деталей  и мелких элементов – вот потому я их не люблю… В миниатюрах требуются эпитеты и психологизм… Мне нравятся миниатюры, пусть это пока и не гениально. Короткие истории – хорошее направление эмоций.

 

Анастасия Елисеева: Ты должна развиваться, мне нравится твой стиль, твой слог. Мысли нужно скомпоновать. Распутываешь образ – складывается целостная картина.

 

Ирина Бауэр: Очень эмоционально написано, есть разброс. Ощущение разобранности, это как поток, как песок. Хочется, чтобы был образ, цельность.

 

М.: Мне кажется, что это – автоматическое письмо. Отчасти – письмо ради письма, с явной доминантой дневниковости; явление внутренней жизни, которое хочется зафиксировать. Сталкиваетесь с тем, что запечатлеть переживаемое на бумаге можете лишь отчасти, отсюда и тяга к точечности сюжета. Может, ваши тексты – проза поэта. Чтобы тексты стали завершёнными, что-то должно произойти: и в человеке, и в языке.

 

Последнее слово

 

В.П.: Я чувствую неполноту и несовершенство формы, но я хочу, чтобы кто-то понял это вместе со мной. Чтобы я была не одна. Спасибо.

 

Гробовое молчание. Инга встаёт и начинает тихую, но уверенную декламацию.

 

Инга: Лермонтов «Чаша жизни»

1

Мы пьем из чаши бытия
С закрытыми очами,
Златые омочив края
Своими же слезами;

2

 Когда же перед смертью с глаз
Завязка упадает,
И всё, что обольщало нас,
С завязкой исчезает;

3

Тогда мы видим, что пуста
   Была златая чаша,
Что в ней напиток был — мечта,
И что она — не наша!

 

Немая сцена.

Падает пыльный занавес.

  

М.

 


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Евгений БОРЗЕНКОВ: рассказы, стихи (9.XI.2011)

Рассказы «Тапки» и «Сотка», цитаты:

В тапки вкладывали свои причинные места и сличали, чье больше…

Множество тапок на все случаи жизни…

Тапки, застывшие в пятой позиции…

Евгений Борзенков — о себе:

- Начал писать лет пять назад. Люблю читать. Помню, захватил меня Пелевин. А в более позднее время — Шукшин и Берроуз.

- Писать — это хобби, призвание?

- Скажу так: это доставляет удовольствие. Я хочу чему-то научиться. Любимые стихи? Пастернак, Цветаева, Бродский. И не то чтобы хотел на них равняться…

- Кто ваш первый слушатель?

- Вы.

ОБСУЖДЕНИЕ

Неизвестный:

— В рассказах пульсирует мысль. Автор — думающий, беспокойный, знающий огромное количество слов, знающий им цену и ставящий их в нужное место. В своих текстах Женя выступает настоящим мужчиной,  мускулистым,  повинующимся основному инстинкту,  его желание  простирается на миллионы  километров:  «Ах,  как хочется голого солнца!»

«…заплывшее   жиром   сытого   благополучия…»      кажется,   уже   было.   К   счастью, литература не делится на то, что уже было, и чего еще не было. А делится на, собственно, литературу и на нет.

И еще: по большому счету, это не рассказы, а, скорее, эссе. Герои думают, разговаривают разговоры, а дальше что? Действие пробуксовывает, да. А так хочется!

 

Александр Чушков:

— Про тапки — веселенькое. Рабле, Свифт — писали похожее. Зато потом у вас сумбур. Если честно, многого не понял. Отдает какой-то наркоманией. Но когда услышал про Пелевина, ну, что вам нравится Пелевин, я все понял…

Ольга Николаевна (восторженно):

—Вы так раскрыли психологию мужчины и женщины, что… Ну, не знаю! Просто, ну, не знаю, если честно! Хочется еще что вам сказать: Женя, пишите! Потому что это крик души!

Записал А. М.

========================

Евгений Борзенков

ТАПОЧКИ

Глупо говорить об этом ещё раз. Сколько было вылито на бумагу слёз, чернил, крови…. и сколько ещё будет вылито….

Бог, когда создавал этот мир, случайно обронил где-то свои древние, заношенные до дыр, тапки. Он уже не помнил, откуда они у Него, то ли кто подарил, то ли остались в наследство… но чем-то они были Ему дороги. Он их обыскался.

А люди нашли.

Они стали играть с ними как дети, примерять их на голову, одевать на руки, вкладывали в них свои причинные места и сравнивали, чьё больше. Зимой они катались на них с ледяных гор, а летом гребли на лодках, черпая ими как вёслами, или же хлебали тапками щи. Со временем люди так привязались к этому предмету одежды, что уже просто не могли себе представить существование без них. Они сделали себе с них тысячи копий, таких же потрёпанных и с претензией на раритетную старину. И когда Бог, после долгих и утомительных поисков, всё-таки нашёл их ( они оказались в частной коллекции у одного известного тунгусского магната ) и вернул себе, — Бог не желал ходить босиком, — то люди этого даже не заметили. За долгие века люди научились настолько виртуозно и мастерски подделывать тапки, что об оригинале уже никто не вспоминал, а память о нём, странствуя от поколения к поколению, из уст в уста, обрастая всё новыми подробностями и деталями в конце концов сохранилась в виде скандинавских, довольно обобщённых саг древних северных лаппов.

Люди понавыдумывали себе множество тапок на все случаи жизни. Были у них тапки и лично для Бога, и друг для друга, для соседей, друзей, семьи, родителей, для домашних животных, для женщин и мужчин вне семьи, для лесбиянок, для мужеложцев и отдельно для еды и питья.
Продвинутые дизайнеры духа выпустили серию модельных тапок для вина и специально для лёгких наркотиков, а так же для дорогих машин и прогулок по лесу.

Часто, чтобы немного отвлечься от леденящей ежевечерней тоски, люди хватались каждый за свой тапок и принимались выяснять: чей тапок самый правильный? Они наносили ими удары по чём попадя и, замирая, с наслаждением ожидали ответный хлёсткий шлепок, в который было принято вкладывать особый, мистический смысл. Это стало называться » выяснением отношений».

Люди настолько привязали себя к этой традиции, что с некоторых пор тапки всегда оказывались между двумя, живущими вместе, людьми и определяли все их насущные дела и проблемы. Тапки стояли между семьями, соседями, между городами, странами и континентами. Из-за того, что кто-то мог случайно перепутать тапки местами, начинались войны, локальные конфликты и как следствие — кровопролитие…..

О тапках слагали стихи, им посвящали слезоточивые песни, о них снимали фильмы и люди рыдали, глядя как романтичные тапки на широком экране сливаются в страстном тряпочном поцелуе.

Особо одухотворённые молодые люди с детства стремились к тому, чтобы получить тапком по лицу. У многих это приняло форму идеи-фикс, — такой акт для них был одним из этапов » духовного поиска». Если звёзды благоволили и удача улыбалась ( кто-нибудь в толпе непреднамеренно задевал их случайным тапком по носу ) — тогда эти несчастные, вконец потеряв себя, начинали лихорадочно метаться по земле, по-гусиному выгибая шею, в ещё более безумной надежде достигнуть, наконец, нирваны — получить по второй щеке вторым таким же тапком.

Но находились и другие… Иногда, единицы из сотен тысяч, додумывались до того, чтобы надеть тапки на свои ноги. И тогда мир мгновенно замирал вокруг, оскорблённый до изначальных глубин таким кощунством. Мир никогда ещё не видел, чтобы левый и правый тапки мог обуть на себя один человек. Весь смысл существования этой, определяющей все их жизни, традиции, этой легенды, которую они сами для себя же и придумали, состоял именно в вечном и непрерывном стремлении двух тапков навстречу друг другу.

Они должны стремиться, но они никогда, ни при каких обстоятельствах не должны встретиться. Их встреча символизировала бы пересечение двух параллельных линий бытия и, — соответственно, короткое замыкание, которое повлечёт за собой полную темноту.

То есть — Конец Света.

Поэтому таких людей в средние века съедали заживо всей толпой, а их еретически осквернённые тапки объявлялись вне закона и торжественно сжигались на главных площадях.

В наши дни этих преступников объявляют сумасшедшими и расстреливают галоперидолом в специально отведённых подвалах, стены которых почему-то всегда окрашены в цвет белых чернил. После такого выскочки уже никогда не смогут вспомнить, для чего вообще существуют тапки, а уж тем более — который из них левый, а который правый……

Бог смотрел вниз на людей и сокрушённо качал головой. Он разминал руками натруженные за день ступни и мозоли на пятках ( Бог весь день занимался одним новым проектом — новорождённой цивилизацией на одной из планет в созвездии Ориона — Бог решил создать её из бывших на Земле, ездовых собак и сейчас ломал голову, какой бы придать им окончательный вид ). Тапки мирно покоились рядом с Его троном, застыв в пятой позиции. Бог уже не помнил, откуда они и как Ему достались. Он привык к ним и когда они были на ногах, то Он этого даже не замечал — как-будто тапки были с Ним одним целым.

Люди были детьми Бога и Он по-своему любил их, но когда Он видел во что они превратили возню с простыми тапками….. Он ужасался от одной мысли: что было бы, попади им вместо тапок куда более серьёзная вещь…

СОТКА

 Передай другому за проезд… какая символика скрыта в этих, на первый взгляд, простых, бытовых словах; — вы каждый день слышите их вокруг, но вряд ли кто-нибудь на самом деле, по-настоящему и глубоко вникал в их тайну, ведь только вслушайтесь: — передай…. пере — дай, то есть, дай сверху, намного больше того, чем нужно бы другому; кому? ( другу? другу друга? )опять же, другому, а вовсе не тому, кому следует за… за что? за что-то? ( за воротник? за галстук? за щеку? за плечо — через плечо?! ) — проезд…. про — езд… проехаться мимо… проест… за просто поесть? или за то, что вы, с достоинством поджав губы, держась за поручень и проезжая мимо своей цели, в такт вместе со всеми синхронно киваете головой, соглашаясь с какими-то мыслями автобуса и замечаете, что стоящий рядом с вами, молодой человек, совершенно вам не знакомый, с закатившимися будто в попытке заглянуть в себя, глазами, пользуясь давкой прижимается к вам сзади низом живота, и, не всегда попадая в ритм с покачиванием салона, делает заметные только вам, но недвусмысленные телодвижения тазом, — вы возмущённо вспыхиваете, резко оборачиваетесь и крик, уже почти слетевший с губ, разом тает обратно в глотке, когда вы слышите, как он интимно выдыхает вам прямо в ухо три кодовых слова: «передай за проезд…» и произнеся это, вы подпрыгиваете на очередной кочке, слабо приседаете на усталых ногах и не падаете только потому, что висите на вытянутой руке, уцепившись за трубу под потолком, а стоящая рядом с вами, могучая тётка с каменной задницей так удобна, что вам не остаётся ничего другого, как приобнять её за круп свободной рукой, в ответ на что она мгновенно пригвождает вас полыхающим взглядом, но вам на это ваще наплевать, так как эта жувачка у вас в роте в это утро так по-особенному охуительна и её так прикольно чавкать, сладко прикрывая глаза, и вы мечтаете щас тока об одном, — чтобы поскорее выйти, на ходу вытаскивая из пачки сигарету, прикурить и втянуть в себя тугую, голубую струю дыма и она сразу же заполнит вас тем, чего так не достаёт прямо сейчас — она догонит, именно эта, заслуженная первая затяжка и словно вложит завершающий кирпич в ту стену кайфа, которую вы выстроили внутри себя сегодня прямо с утра, но только главное; на конечной, в бургерной надо обязательно купить и прихавать хот-дог, потому что к тому времени уже пройдёт пол-часа и тащить только-только начнёт в полную силу, а та тёлка, что сидит сейчас у окна и своими худыми, неприлично загорелыми коленями протыкает насквозь весь салон, да так, что от них просто невозможно укрыться, они везде, они затопили собой сегодняшнее серое утро и продолжают наполнять его какой-то сумасшедшей надеждой, только потому, что они просто есть — она вам совершенно безразлична, как безразличен и обдолбанный, небритый тип, трущийся возле мадам на полусогнутых и сонно чухающий себя указательным пальцем по щетинистой скуле, — вам гораздо интереснее тот, кто сидит напротив, изображает задумчивость, но, скучая и поворачивая голову на другую сторону, делает едва уловимое движение глазами вниз, туда, где под вашей бесстрашной мини-юбкой, между худых, кинжальных бёдер нестерпимо сияет белый маленький треугольник, — он там и об этом твёрдо знает всё мужское население этой маршрутки, но ему что-то мешает просто протянуть руку, провести, лишь слегка касаясь, по внутренней, особо чувствительной стороне бедра ребром ладони и прямо сквозь треугольничек промассировать вам клитор и только потому, что у вас вдруг зазвонил телефон, вы лезете в карман брюк — это жена, она беспокоится, не забыли ли вы заплатить за садик и, кстати, за проезд — вы вспохватываетесь и передаёте деньги одной крупной купюрой, при этом нужно дать сдачу, а при движении не очень-то удобно, приходится придерживать руль коленом и смотреть на дорогу, отсчитывать деньги, а тут светофор… и когда вы бодро взметнётесь, подчиняясь сильной руке, чёрно-белым фаллосом, то, повинуясь вашему магическому жесту, автобус встанет как вкопанный и водила, если он такой кретин и не понимает, что когда жёлтый — это значит «стоять!», — тогда пускай передаст за проезд дальше, всё то, что уже успел собрать за утро, ведь вы-то догадываетесь, постукивая своим твёрдым телом по обтянутому в синее трико с красным лампасом, бедру, что вон в той машинке, с большой ёлочной гирляндой на крыше, тоже ждут и вы, принимая уверенной, законной рукой деньги у водилы, опустите их в карман, попутно, там же оттянете двумя пальцами неудобную складку трусов, мягким рукопожатием освежите приятное ощущение больших яиц, поднявшись вверх, приподнимите запотевший козырёк над головой, давая вздохнуть плеши — и подойдёте к машине, протянете в открытое окно за проезд и сразу заурчит мотор, завизжат колёса, машина с пробуксовкой рванёт по встречке к Управлению — передать дальше, а если свежепринятые с утра два по сто пятьдесят придадут вашему настроению ненужное ускорение и сентиментальность, и случайный столб вдруг вырастет на пути — вы и сами не заметите, как станете необычайно легки и теперь единственное, что вам заплатят — это два простых медяка на глаза, — чтобы вы смогли передать Харону за свой последний проезд.

Александр ЧУШКОВ: рассказы о Ленине (26.X.2011)

 

А. ЧУШКОВ — ЛИТЕРАТУРНЫЙ ОТРЕЗВИТЕЛЬ

 

Ведущий Андрей Мыш:

— Сегодня у нас выступает… Извините, я волнуюсь… А еще бы мне не волноваться! Дело в том, что… Не каждую среду нам выпадает такое счастье, как сегодня. Потому что здесь. Сегодня. Выступает сам Чушков (аплодисменты). Не спешите аплодировать, устанете!

Говорить о Чушкове мучительно приятно. Приятно — потому что это он, а мучительно — что он это не я.

Так уж исторически сложилось… Черт, волнуюсь! Так сложилось, что в Донецке два Союза писателей. Один — это наш, это СНГ, это Союз Непризнанных Гениев. Другой, официозный, — это их. Это Союз Признанных Негениев, в чем мы убеждались неоднократно, заманивая того или иного штатного корифея в наши Палестины.

К чему клоню? Сейчас я поясню: в нашем Союзе есть секция литкритики,   которую   неформально   возглавляет   сам   Чушков. Случается, что очередного автора — из того ли лагеря, из нашего — все благодушно хвалят беспринципно, однако стоит рот открыть Чушкову и, невзирая на лицо, что выступает, в его адрес (а точнее, в адрес его текста) произнести сакраментальное: говно… И нет, не из духа противоречия (мол, все за, тогда я буду против), а из редкостного чувства здравомыслия… В общем, у всех как пелена с их глаз долой, все вздыхают облегченно: наконец-то! Хоть один осмелился сказать!

Вот такой он Александр Чушков, наш литературный отрезвитель!

Однако сегодня Чушков выступает в качестве не критика, а автора. Найдется ли на творчество самого А. Чушкова среди нас такой второй Чушков, бескомпромиссный, тонкий, принципиальный, или наша публика начнет его беззубо и лицемерно нахваливать…

Голос из зала:

— Повело кота на блядки!..

Ведущий:

— Все, кончаю! В общем, сегодняшняя встреча всё решит.

И последнее. Александра Александровича [Кораблёва] сегодня не будет. Он в отъезде. Но по ходу нашей встречи мы о нем, конечно, будет вспоминать. Ему будет икаться, что обеспечит какой никакой, но эффект его присутствия на кораблевнике, им же и запущенном двадцать лет назад. Мы начинаем!

======================

Александр ЧУШКОВ

Ленин и Амвросий

Студент Казанского университета Владимир Ульянов сидел на берегу Волги и думал о России, когда к нему пришёл старец Амвросий.

- Всё сидишь? Всё думаешь? – спросил он Ульянова.

- Сижу. Думаю.

- Вот скажи, тебе что, больше всех надо? Посмотри вокруг: жизнь прекрасна. Волга течёт, травка зеленеет, белый пароход, гимназистки румяные, юнкера булкой хрустят. Живи и наслаждайся жизнью.

- Не могу, — ответил Ульянов. – Какое уж тут наслаждение, когда вон, смотри.

И Ульянов указал рукой на Волгу, где тянули баржу бурлаки.

- Ну, бурлаки, — пожал плечами Амвросий, — и что? Ты – юрист, они – бурлаки. Кто, на что учился.

- Да ведь у них и возможности не было – учиться, — возразил Ульянов.

- Не было, — согласился Амвросий, — и прекрасно, что не было. Не всем же быть юристами, кому-то и баржу надо тянуть. Каждому – своё. Мировая, так сказать, гармония. А ты её хочешь порушить.

- Да какая же это – гармония! – вспылил Ульянов, — когда они элементарных человеческих удобств лишены? У них ведь даже унитазов нет. Я вон на прошлых каникулах в Шушенском был. Ходили мы с мужиками на несколько дней в лес – уток пострелять. Природа там – сказка. Я всю дорогу с открытым ртом так и проходил, ни одной утки не подстрелил – природой любовался. Но вот, что касается этого дела, так это ж – мрак непостижимый – на корточках сидеть. А эти – всю жизнь так, на корточках, без унитазов. Какое тут может быть человеческое достоинство?

Амвросий пожал плечами:

- Ну, так то – ты – барин избалованный, а они – мужики простые, они и знать твоих унитазов не знают, им и на корточках хорошо. Ты пойди, расскажи им про свой коммунизм, посмотришь, что они тебе скажут.

- Ходил уже, рассказывал, — тихо произнёс Ульянов и печально опустил голову, — Не поняли. Сказали: «чудной ты, барин».

- Ага, — Амвросий поднял вверх указательный палец.

- Вот тебе и ага, — проворчал Ульянов. – Что делать-то? – уставился он на Амвросия, — ведь для их же блага стараюсь.

- Валить тебе отсюда надо, — рассудил старец, — в Швейцарию. Там народ образованный, там таких как ты – много, будет тебе с кем о коммунизме поговорить. А в этой стране тебе делать нечего. И по Марксу делать нечего, поскольку нет у нас ещё сознательных пролетарских масс, и по Амвросию тебе делать нечего, поскольку ты мировую гармонию порушить хочешь, а я тебе этого не дам.

И Ульянов подумал, что старец, конечно же, прав, и надо ехать в Швейцарию, — решено теперь уже твёрдо и окончательно, поскольку нормальным людям в этой стране делать нечего. Но это ещё не вся правда. Помимо этой очевидной Амвросьевой правды, есть другая, большая настоящая правда, а потому, он обязательно сюда вернётся.

 Ленин и жандарм

Как-то раз Владимира Ульянова вызвали в жандармерию. Суровый усатый жандарм нехотя посмотрел на посетителя, и с мрачной усмешкой спросил его:

- Так это ты что ль, мир насилия разрушить собираешься?

- Да, я, — честно признался Владимир.

- А о людях ты подумал? – жандарм пристально посмотрел Ульянову в глаза.

- О каких людях?

- Обо всех. Где они жить будут?

Владимир непонимающе посмотрел на жандарма, и тот пояснил:

- Мир насилия вы, значит, разрушите, а в нём, между прочим, люди живут. И не какие-то там непонятно какие, а мы все. Я, ты, мужики с судоверфи, их бабы с детьми, студенты твои – смутьяны, чтоб им неладно было. Все. Понимаешь? А ты так – бац, и разрушишь то место, где мы живём.

- Так я ж не всё подряд разрушать собираюсь, а только мир насилья, — попытался оправдаться Ульянов.

- А других миров у меня для вас нет, — грозно заявил жандарм.

- А мы наш, мы новый мир построим, — возразил Владимир.

- Когда? Потом? Когда-нибудь? Если получится? А пока вы ваш, новый мир будете строить, где людям жить? Об этом ты подумал?

Ульянов пожал плечами. Возразить ему было нечего, поскольку до встречи с жандармом он никогда об этом не задумывался. Новый мир, по его юношеским представлениям, должен был появиться сам собой после разрушения старого, но теперь это уже не казалось столь очевидным, а точнее, вообще никак не казалось.

- Значит, студент Ульянов, делаем мы так, — рассудил жандарм, — сначала вы со своими товарищами-смутьянами строите этот ваш новый мир, и только потом, когда построите, потом только займётесь миром насилья. Если он сам к тому времени не рухнет. Ты меня понял?

Владимир кивнул головой. Он жандарма понял.

 Ледяная горка

             Однажды, бегая по ледяной горке, маленький Володя Ульянов неожиданно для себя сделал важное открытие. Он вдруг понял, что зимой люди падают гораздо чаще, чем летом, но зато это получается не так болезненно. Открытие потрясло маленького Володю, поскольку за этим незатейливым фактом, маячил какой-то фундаментальный закон бытия. Но сформулировать этот закон Володя самостоятельно ещё не мог, а потому побежал поведать о своём открытии старшему брату. Александр выслушал братишку, почесал затылок, и рассудил:

- Ну, так, летом обычно падают вперёд, а зимой назад.

После этого Володя начал подозревать, что неверное понимание диалектики может привести его брата на скользкую дорожку.

 Красная готика

 

Однажды в Берне Владимир Ильич с Надеждой Константиновной посетили кафедральный собор. Огромный пустой зал и тяжёлые звуки органа произвели сильное впечатление на Надежду Константиновну. Но больше всего её поразила витражная картина изображающая пляску смерти. В этом было что-то очень сильное, чего она никогда ещё не испытывала. Что-то страшное и, в то же время, необычно притягательное.

Когда они покинули собор, Надежда поделилась с мужем новыми ощущениями. Владимир Ильич к тому времени был уже достаточно искушён в метафизике, поэтому проявил большую сдержанность в эмоциях, и большую логику в рассуждениях.

- Конечно, сама архитектура подобных строений рассчитана на то, чтобы в огромном пустом зале человек ярче ощущал своё ничтожество рядом с вселенскими силами, и, в то же время, указывал ему на ту высоту, к которой он должен стремиться. В этом католические соборы мало отличаются от православных. Но всё же разницу в интерьере ты не могла не уловить. Верно?

- Верно, — согласилась Надежда, — эти витражи с танцующими скелетами, в России представить себе такое просто невозможно. Но, Володя, я бы покривила душой, если бы предположила, что эти жуткие изображения нужны только для того, чтобы вызывать в человеке один только страх. В них есть ещё что-то.

Владимир Ильич лукаво улыбнулся, и дал жене ответ, который она не сразу смогла понять:

- Готика притягательна тем, что выводит человека на рандеву с его мёртвым «Я». Собственно в этом и заключается смысл той картины, которая так тебя потрясла. Но, вызывая на разговор сущность смерти, готика оставляет человека один на один с потусторонним. А потому, буржуазной готике мы должны противопоставить готику советскую, в которой человек не будет одинок перед некротическим миром, а будет чувствовать надёжную поддержку своих товарищей. Вместо реакционной чёрной готики, мы дадим людям прогрессивную красную готику.

Прошло много лет, и Надежда Константиновна забыла о том бернском разговоре. Вспомнила только в 1931 году, когда пришла в гости к мужу. Да, в мавзолей.

 

Вячеслав ВЕРХОВСКИЙ: истории и афоризмы (21.IX.2011)

Открытие вечера — 17.30.

Что было:

1) афоризмы;

2) истории:

а) об армии;

б) о П. Свенцицком;

в) о Б. Ефимове (с демонстрацией портрета).

Отзывы:

— великолепный талант рассказчика,

— любовь к людям,

— острый глаз,

— ничего критического говорить не хочется.

Конец вечера — 18.30 (барды прогнали, концерт начинают).

 

Протокол вела Н. Мягкова

 

Наталья МЯГКОВА, Андрей МАКСИМЕНКО: венок сонетов, рассказ (14.IX.2011)

Анна РЕВЯКИНА: презентация сборника стихов «Сердце» (7.IX.2011)

7 сентября. ОТКРЫТИЕ СЕЗОНА

Презентация книги стихов Анны Ревякиной «Сердце».

* * *

В городе тихо, город необитаем.

Август располовинит недельный отпуск.

В августе до дышится предвкушая.

В августе после станет прогорклым воздух.

Я не расплавлюсь, я изо льна и хлопка.

Брюки измяты, ворот рубашки сломан.

Что ещё нужно маленькой канатоходке,

кроме струны в чаше морского лона?

Или от сердца к сердцу струны прозрачной?

Что мне подарит август – мальчишка рыжий,

кроме твоей любви на песке – наждачной,

кроме высоких звёзд над покатой крышей?..

 


Кораблевник, 1992-2019 Creative Commons License
Для связи: ak@korablevnik.org.ru