4 сентября 2010 в Донецке, в областной научной библиотеке имени Н.К. Крупской, состоялся заключительный тур поэтического конкурса «Cambala-2010». На этой стадии в конкурсе участвовали 43 автора из 23 городов Украины, России и США.

Стихи ушедших из жизни Влада Клена и Алины Остафийчук читали их друзья.

Качество звучавших текстов определяли 14 экспертов, среди которых известные донецкие поэты, критики, редакторы, издатели, филологи: Владимир Авцен, Вениамин Белявский, Григорий Брайнин, Юлия Гаврилова, Владимир Завгородний, Олег Завязкин, Светлана Заготова, Алексей Куралех, Светлана Куралех, Станислав Медовников, Владимир Рафеенко, Элина Свенцицкая, Маша Хаткина, Сергей Шаталов.

В результате оцифровки поэтических текстов, производимой каждым экспертом индивидуально, была определена степень их поэтического воздействия:

I степень

Бильченко Евгения (Киев)

II степень

Сокрута Катерина (Донецк)
Алымов Сергей (Мариуполь)

III степень

Борозенцев Леонид (Винница)
Миннуллин Олег (Макеевка)
Мокин Евгений (Донецк)

IV степень

Мороз Мария (Харьков)
Левчин Рафаэль (Чикаго)
Максименко Андрей (Донецк)
Коваленко Ксана (Николаев)

Ввиду того, что цифровые различия между остепененными и недооцененными авторами минимальны, в итоговый сборник фестиваля «Cambala – 2010» войдут стихи и некоторых других участников, получивших высокую экспертную оценку (в таблице выставлены результаты I и II туров и общий итог):

1 Бильченко Евгения (Киев) 12 + 27 = 39
2 Сокрута Катерина (Донецк) 11 + 24,5 = 35,5
3 Алымов Сергей (Мариуполь) 12 + 20,5 = 32,5
4 Борозенцев Леонид (Винница) 11 + 21,1 = 32,1
5 Миннуллин Олег (Макеевка) 7 + 25,1 = 32,1
6 Мокин Евгений (Донецк) 8 + 23,2 = 31,2
7 Мороз Мария (Харьков) 8 + 23,1 = 31,1
8 Левчин Рафаэль (Чикаго) 5 + 25,6 = 30,6
9 Максименко Андрей (Донецк) 8 + 21,6 = 29,6
10 Коваленко Ксана (Николаев) 11 + 18,5 = 29,5
11 Оранская Марина (Харьков) 7 + 22,2 = 29,2
12 Панчехина Мария (Макеевка) 8 + 21,1 = 29,1
13 Савенков Александр (Горловка) 8 + 21,1 = 29,1
14 Сиромолот Юлия (Ясиноватая) 9 + 20,1 = 29,1
15 Петрушенко Владимир (Рубежное) 8 + 19,2 = 27,2
16 Мельник Анатолий (Марганец) 9 + 18,1 = 27,1
17 Александров Арсений (Донецк) 5 + 22 = 27
18 Морозова Елена (Донецк) 9 + 17,2 = 26,2
19 Остафийчук Алина (Краматорск) 7 + 19 = 26
20 Буратынская Людмила (Донецк) 11 + 14,5 = 25,5
21 Клён Влад (Запорожье) 6 + 19,5 = 25,5
22 Матвеева Любовь (Балаклава) 10 + 15,1 = 25,1
23 Стойко Сергей (Симферополь) 6 + 19 = 25

2-3 сентября – предфестивальное ожидание
4-5 сентября – собственно фестиваль

2 сентября, четверг
Вечер поэзии Натальи Хаткиной
Донецкий областной художественный музей
(бульвар Пушкина, 35)

Начало в 17.00
Вход свободный.
Контактный телефон: 0664332685 Михаил; 0503470967 Ирина Михайловна

3 сентября, пятница
Открытие фестиваля
Арт-ресторан «Моне» (ул. Университетская, 80)

Начало в 17.00
Вход свободный.
Контактный телефон: 0992802230 Олег

4 сентября, суббота
Заключительный тур поэтического конкурса.
Донецкая областная универсальная
научная библиотека им. Н.К.Крупской (ул. Артема, 84)

Начало в 11.00
Вход свободный.
Контактный телефон: 0506674372 Мария, 0675432065 Катерина

4 сентября, суббота
Дружеское застолье
и альтернативный конкурс.
Кафе «Бард» (проспект Матросова, 27а)
Начало в 18.00
Вход – 100 грн.

5 сентября, воскресенье
Торжественное закрытие фестиваля
и банкет

Ресторан «Шафран» (проспект Панфилова, 15б)

Начало в 16.00
Вход на церемонию закрытия – свободный.
Банкет – 150 грн.

Дорожные расходы участникам фестиваля не компенсируются.

Проживание – в гостиницах Донецка ,
а также в частном поэтическом секторе
(контакты: 0504263528 или edel-weiss@mail.ru Елена; 0664332685 Михаил).

Администрация фестиваля: 0972083149 Илья

ПРИМЕЧАНИЕ.
Чем дальше от Дикого Поля, тем дольше раздумья: ехать или не ехать?
Донецк еще не стал литературной Меккой,
но зато какая уникальная возможность стать первопроходцем!
Желаем сделать правильный выбор.

Экспертная комиссия, в составе которой Лев Беринский (Израиль), Демьян Фаншель (Германия), Владимир Авцен (Германия), Элина Петрова (США), а также донецкие эксперты Светлана Куралех, Светлана Заготова, Олег Завязкин, Владимир Рафеенко, Маша Хаткина, Алексей Куралех, Ирина Черниченко, Вадим Гефтер, Александр Кораблев, путем анонимного прочтения и автономного голосования определила участников заключительного тура:

Алымов Сергей (Мариуполь, Донецкая обл.) 12
Бильченко Евгения (Киев) 12

Борозенцев Леонид (Винница) 11
Буратынская Людмила (Донецк) 11
Коваленко Ксана (Николаев) 11
Пасічник Наталя (Теребовля, Тернопольской обл.) 11
Сокрута Катерина (Донецк) 11

Матвеева Любовь (Балаклава) 10
Самарина Татьяна (Днепропетровск) 10

Апрасюхин Ярослав (Днепропетровск) 9
Борисов Игорь (Мариуполь) 9
Кедук Ольга (Симферополь) 9
Малышева Любава (Москва, РОССИЯ) 9
Мельник Анатолий (Марганец, Днепропетровская обл.) 9
Морозова Елена (Донецк) 9
Сиромолот Юлия (Ясиноватая, Донецкая обл.) 9

Бойко Станислав (Днепродзержинск, Днепропетровская обл.) 8
Бондар Тетяна (с.Гирка Полонка, Волынская обл.) 8
Максименко Андрей (Донецк) 8
Мокин Евгений (Донецк) 8
Мороз Мария (Харьков) 8
Панчехина Мария (Макеевка, Донецкая обл.) 8
Пашук Олена (Луцк) 8
Петрушенко Владимир (Рубежное, Луганская обл.) 8
Савенков Александр (Горловка, Донецкая обл.) 8
Чупа Олексій (Донецк) 8
Шийчук Андрій (Ивано-Франковск) 8

Жариков Анатолий (Марьинка, Донецкая обл.) 7
Кривонос Сергей (Сватово, Луганская обл.) 7
Малая Елена (Симферополь) 7
Миннуллин Олег (Макеевка, Донецкая обл.) 7
Михайлова Татьяна (Тверь, РОССИЯ) 7
Оранская Марина (Харьков) 7
Остафийчук Алина (Краматорск, Донецкая обл.) 7
Пінчевська Дана (Киев) 7
Сержант Грэй (г.Кремёнки, Калужская обл., РОССИЯ) 7
Шевченко Полина (Донецк) 7

Алексеенко Анастасия (Киев) 6
Воробей ЛенКа (Харьков) 6
Иванченко Игорь (Юрга, Кемеровская обл., РОССИЯ) 6
Кисловская Елена (Дружковка, Донецкая обл.) 6
Клён Влад (Запорожье) 6
Купрейчик Алексей (Донецк) 6
Матвеева Марина (Симферополь) 6
Мельник Виктория (Дружковка, Донецкая обл.) 6
Мора Виктория (Боярка, Киевская обл.) 6
Мягкова Наталья (Донецк) 6
Стойко Сергей (Симферополь) 6
Товберг Александр (Красноармейск, Донецкая обл.) 6

Аракелян Ляна (Киев) 5
Василевська Дарина (Козятин, Винницкая обл.) 5
Веллс Диана (Мариуполь, Донецкая обл.) 5
Власішен Юрій (Одесса) 5
Волосюк Иван (Донецк) 5
Гонтарева Людмила (Краснодон, Луганская обл.) 5
Грабовский Максим (Мариуполь, Донецкая обл.) 5
Зеркаль Вячеслав (Донецк) 5
Ильева Наталья (Болград, Одесская обл.) 5
Ильяшенко Арсений (Донецк) 5
Колтакова Наталья (Донецк) 5
Левчин Рафаэль (Эванстон, США) 5
Махивский Ян (Вишневое, Киевская обл.) 5
Пилах Алиса (Донецк) 5
Равелева Анастасия (Херсон) 5
Самокиш Макс (Харьков) 5
Сигида Александр (Молодогвардейск, Луганская обл.) 5
Хованович Екатерина (Москва, РОССИЯ) 5
Шемахова Анна (Горловка, Донецкая обл.) 5

Остальные оценки распределились так:
12 участников получили по 4 голоса,
14 участников – по 3 голоса,
24 участника – по 2 голоса,
25 участников – по 1 голосу,
84 участника – по 0 голосов.

Поздравляем избранников с обретением столь глубокого признания,
но и напоминаем, что истинные глубины – впереди!
Cambala ждет вас!

Заключительный тур состоится в Донецке 4 сентября 2010 года
в помещении областной библиотеки имени Н.К.Крупской.

ВОПРОСЫ

- Как вы сами оцениваете свое творчество? (Е. Морозова).

- Честно? Это публикабельно.

- На какого читателя рассчитаны ваши стихи? (М. Климова).

- Читателя сейчас вообще нет как такового… Но стих, объясняющий, кто такие дончане, может быть интересен и широкому читателю. И даже полезен, потому что может пробудить самосознание.

- Вы ставите цель – пробуждение самосознания? (М. Климова).

- Да. Сеять разумное, доброе, вечное.

- Прочитайте строчки, которые вы считаете лучшими…

- Вот, наверное, наиболее трезвая, наиболее ярко выраженная оценка моего творчества:

Тяжело мне. На пахнущей гнилью
Чёрной тропке в саду – тяжело.
Разве сила моя – не бессилье?
Я, увидевший птиц эскадрильи,
Сам ещё становлюсь на крыло…

- Если стихи критикуют, автор должен заступаться за их честь и достоинство или у него своя жизнь, а у стихов уже своя? (В. Верховский).

- Если стихи ругают, значит, еще не все потеряно. Потому что на плохие стихи машут рукой… Но заступаться за стихи не нужно.

- А как, по-вашему, в Донецке есть настоящие литературные критики? А то я читаю в газетах – или хвалебные оды, или вообще ничего (В. Верховский).

- Считаю, что есть: Медовников.

- А кем вы работаете? (М. Климова).

- Официантом.

- Давно?

- Три года.

- А можно подробнее?

- Нет, подробнее не надо.

- А ваша работа подбрасывает вам темы? Это же так интересно! (В. Верховский).

- Это не так интересно.

- Так кто вы – официант или аспирант?

- Аспициант.

- Вы человек верующий? (П. Сердюк).

- Да, православного исповедания.

- И воцерковленный?

- Прихожанин. Захожанин…

- Для тебя есть разница, как писать диссертацию и как писать стихи? (М. Панчехина).

- А как писать диссертацию?..

- Сколько вам лет? (П. Сердюк)

- 27.

- Что вы читаете? (М. Климова)

- Всё остальное.

- Это не ответ.

- Я люблю Бунина, Пастернака, Ахматову, Цветаеву… Из современных – мало кого знаю. Та литература просто была лучше.

- «Та литература» – это XIX век?

- XIX век – это та святыня, которую даже в руки страшно брать. Перед ней благоговеешь. Ее не обсуждают. А ХХ век – это то, чему можно наследовать и подражать. А XIX век настолько высок, что он неподражаем.

- А ваша профессия меняет ваш характер? (В. Верховский).

- Это не профессия. Это вынужденная мера…

- Ну хорошо, вынужденная, – меняет?

- Меняет. Я становлюсь хуже.

- Это богатый жизненный опыт… (Е. Морозова).

- Это отвратительный жизненный опыт. Я знал многих людей с хорошей стороны, а потом узнал, какие они на самом деле…

- Так это ж так интересно! Пишите «Записки официанта»! (В. Верховский).

- Когда это отстоится, я обязательно напишу. Только нужно от этого дистанцироваться…

- Тогда откуда вы черпаете темы? (П. Сердюк).

- Они есть. Они сами по себе есть. Такое ощущение, что они уже во мне.

- У меня кретинический вопрос: зачем тебе писать диссертацию? (М. Панчехина).

- Да, мне тоже интересно… (П. Сердюк).

Входит Юрко Соняч, уехавший за границу:

- Я вас всех поздравляю!

- С чем? (хором).

- С 200-летием со дня рождения Шопена. По метрикам он родился 22 февраля, но праздновал 1 марта…

ОБСУЖДЕНИЕ

- Я как обычно: не критикую, а слушаю (Л. Бражникова).

- Я сегодня в первый раз поняла Чушкова. И решила им сегодня быть. Мне не понравилось. Вообще ничего. Агния Барто с ее детской рифмой гораздо содержательней, чем ваши стихи… (И. Молочко).

- Штампы, штампы, штампы… Попахивает Асадовым… У вас замечательная речь, но такая самовлюбленность!.. (М. Климова).

- Чушков-2…

- Много графомании… Хочется что-то найти – и не могу. Вы сами по себе, а вот это [стихи] – само по себе. Вы умный, интересный, глубокий, а вот это [стихи] – недостойно вас. Работать надо. Поэзия – это не так легко… (Е. Морозова).

- Чушков-3…

- Из вашей поэзии я поняла, что вы принципиальны, максималистичны и моралистичны. Вам есть что сказать, но вы – над, поэтому у вас не получается. Чтобы написать что-то, нужно любить… Все-таки не случайно, что вы работаете официантом. Если вы верите в Бога, то вы должны верить в Промысл. Свою работу можно любить так, чтобы она приносила пользу вашей поэзии. Вам бы попробовать посмотреть на людей по-другому. Люди бывают плохие, но они могут быть хорошими. Не надо себя ставить выше людей… Жизнь не отделена от поэзии… (Ю. Омельченко).

- Многие сегодня решили быть Чушковым, хотя он такой критик, как я Чушков… Я считаю, что вы – замечательный автор. И вам жизненно необходимо продолжать писать, продолжать издаваться, но только желательно не читать свои произведения вслух. Поверьте, так будет лучше и вам, и слушателям… (Арсений).

- Не понравилась горячая пуля в голове… Совершенно не понравилась. Но общее впечатление скорее хорошее, чем плохое. И автор мне понравился больше, чем его творения (П. Сердюк).

- Я буду в глухой оппозиции к женскому крылу… Я считаю, что вот так, походя, обижать человека, даже если вы правы, нельзя. «Мне не понравилось». «Писать стихи – это не ваше дело». Это же ужас. Как же такое можно говорить? Человек, который чувствует слово (а Морозова чувствует), – как может такое сказать? Женщины, которые сегодня выступали, – хорошие, милые, – напоминают мне Маркадера в юбке – с ледорубом в руках…
___Ваши стихи очень неровные, но там есть совершенно замечательные строчки. Единственное, что меня насторожило: я искал в ваших стихах приметы времени – и не нашел. Это стихи как бы потерянного времени, их очень трудно атрибутировать… Я хочу, чтобы стихотворение содержало код времени. Вот когда здесь читал такой самонадеянный… (вы, кстати, не самонадеянный, вы – со стержнем, все нормально…)… вот у него вообще за гранью времени… а у вас современный язык, хорошая речь… А то, что дефект речи, – кому какое дело… Бродский хорошо читал?.. Моисея вообще Бог не понимал. Иисус Христос не выговаривал три буквы – «р», «ш» и еще что-то…
___К людям вообще нужно относиться по-доброму. Был такой писатель – Леонид Добычин, и собралась свора ленинградских писателей, и друг перед другом выслуживались… (В. Верховский)

- Девочки, это он про нас!.. (М. Климова).

- Я говорю: ленинградских писателей! И вот человек вышел – и не вернулся. Человек – это хрупкая натура. Нужно не лицемерно его хвалить, но искать в нем хорошее. А тут: «Мне не понравилось». Лена, я тебя уважаю, но как можно такое сказать: «Вам не нужно писать стихи»! Бог скажет, писать ему или нет! (В. Верховский).

- Мне тоже хотелось увидеть в стихах время, и мне показалось, что оно есть. Потому что из стихов буквально выпирает Серебряный век. Даже на уровне раскавыченных цитат. Только я не поняла, это подражательность или желание быть там. Если вы видите себя преемником серебряновечной традиции, то вам должна быть близка концепция творчества, когда жизнь и поэзия – одно. Но я почему-то этого не увидела. Дело не в нелюбви к работе (хотя это странно, потому что поэзию можно попытаться увидеть во всем, и прежде всего в нелюбимых вещах)… Создается впечатление, что вы очень твердый человек, быть может, даже каменный, с очень строгой позицией. Но, с другой стороны, в стихах проступает что-то романтическое… И это воспринимается как диссонанс образа и того, каким вы есть на самом деле… (М. Панчехина).

И. Волосюк:

В заключение я хочу прочитать одно замечательное стихотворение, которым мы можем красиво закончить наш вечер:

А.А. Кораблёву

Какое странное подобие:
Ломая тонкий лёд стихов,
Мы поднимаем, как надгробия,
Живые оболочки слов.

И внутренний огонь, заложенный
Усильем горького труда,
Готов погаснуть, потревоженный,
Но не погаснет никогда.

Пока искусство толкования,
Живосечение твоё,
Твоё учёное незнание –
Необходимое страдание
И испытание моё.

Пока люблю тебя, как брата я,
Не понимая почему,
Как на одном кресте распятые,
Живём одной мечтой крылатою
И служим богу одному.

Это стихотворение я написал после долгих перепалок с Сан Санычем. «Необходимое страдание» и «испытание моё» – это те камни, которых должно быть как можно больше. И чем их больше, тем крепче будут те кости, которые будут мне ломать.

- А можно реплику? Простите меня, может, я чего-то не понимаю… Как можно поставить себя рядом… (М. Климова).

- А вы знаете о существовании такого субъекта – «лирический герой»? (Автор).

- Если вы обращаетесь к Пушкину, не называйте его братом!

- Конечно, брат! (В. Верховский).

- Та ты что! А это что: «Как на одном кресте распятые»! Ребята, не богохульствуйте!

- Да нормально все.

- Да ничего не нормально!

- Сегодня сказали, что Бог решит. Вот Бог и решит, можно ли на одном кресте быть двоим распятым. Если бы Бог захотел, чтобы это не было написано, он бы создал какую-то видимую причину… (Автор).

- А мне нравится про Сан Саныча: «Твое ученое незнание»… (И. Молочко).

- Здесь говорится о той традиции, которую представляет Сан Саныч и его кафедра теории литературы, когда выясняется природа стихов по количеству гласных, согласных и всего остального. Я всегда был против этого… (Автор).

- Но не нужно это пихать в книжку, предназначенную для шахтеров! (М.К.).

- Она не предназначена для шахтеров!

- А для кого?!

- При чем здесь шахтеры?

- У Ильфа и Петрова есть фельетон, где не Савонарола, а – Саванарыло. Так вот, Кораблевник превращается в Саванарыльник. Нельзя же так гнобить человека! Цепляться к каждому слову!.. (В. Верховский).

Юрий Кириллович (Юрко Соняч):

- Вы мне можете дать минуты три? Но не перебивать. Я полгода жил на Кавказе. Есть там такой поселок, из четырех домов. Девятиэтажных. Это астрофизическая обсерватория. Там живут одни ученые. Я туда попал случайно. Пожил там немножко – и дал объявление: кто хочет научиться лечебному дыханию и научиться красиво петь, приглашаю… Потому что я по специальности – дирижер хора…
___Пришли. Все люди самодостаточные. В основном женщины. Мужчинам не до того – они занимаются звездами, галактиками… Начались занятия. Видят – человек на своем месте. Но они-то ученые. И они начали мне давать советы. Я слушаю. А они вошли во вкус. Тогда я говорю: садитесь на мое место, за рояль, и пожалуйста, воплощайте свои идеи. И когда я так сказал, весь их базар тут же закончился.
___Так вот, эти женщины говорили таким же тоном, как вы. Но говорили они о деле, в котором ничего не понимали…
___Дорогие мои, судить человека никто не дал права никому…

А.К.

Станислав Медовников:

О первой книге,
втором пришествии
и земном продолжении поэта Ивана Волосюка

Не перечесть всех стихов и песен, сложенных о дожде. Человек входит в мир под завесой дождя, пробираясь между каплями, затерявшись в их шуме и плеске.
Под покровом дождя хорошо начинать путешествие, охоту, творческий путь.
Дождь помогает собраться с мыслями и разобраться с чувствами. Еще раз обдумать свое первое обращение к людям. Дождь замыкает человека в пространстве, и он становится ближе к самому себе.
Дождь – и тема, и мотив, и исповедь, и откровение. Дождь – встреча земли и неба, мечты и прозы. И лучшая декорация для первого акта поэтического представления.
Итак, выход состоялся. Унесем дождь за кулисы и посмотрим, что же там у нас в сухом остатке.
Для поэта природа – и зеркало, и окно. Всматриваясь в нее, он различает собственные черты, а, глядя через и сквозь, поэт вступает в мир обновленным, забирая с собой запас первозданности и первородства.
Первая книга – это сразу и рекогносцировка на поэтической местности, и премьера, и диспозиция. Иван Волосюк выдерживает разумное равновесие между традиционным реквизитом первого выхода и свежим раствором новизны. Прочерчены первые лирические траектории, поставлены вехи, обустроен плацдарм для дальнейшего наступления.
Начинающему поэту не хватает опыта. Это же здорово! Не-опыпшые стихи – самые подлинные, самые честные и прямосердечные.
Юности присуща тонкость, которая с возрастом приобретает слоновью солидность. Тонкость различения и полнота поэтического мгновения -приметы истинного дара. И, чтобы мое наблюдение не показалось декларативным, приведу один лишь пример. Итак, четыре строчки из «Капель дождя»:

Между нами стена. Обрывается день,
Не сумев напоить своим светом
Бесконечность равнин, тихо падает снег,
И пространство не знает рассвета.

Именно такую «картину мира» я не однажды видел зимой в среднерусской полосе, вдали от шума городского. Даже в полдень кажется, что утро все еще не наступило. Не знаю, доводилось ли автору быть очевидцем подобного явления. Это, впрочем, и неважно. На то и поэт, чтобы обладать внутренним зрением и размыкать заслоны между видимым и невидимым. Это тот самый случай, когда

… строчки эти
Забыли, что они слова,
А стали: небо, крыши, ветер,
Сырых бульваров дерева!

Глубоко скорблю о нарушении неписанного регламента, запрещающего цитировать других поэтов при разборе стихов протагониста. Надеюсь, что Иван Волосюк простит мне эту малую вольность. Но сказать точнее и лучше, чем замечательный русский поэт Владимир Соколов, я бы все равно не смог.
В «Каплях дождя» мы обнаружили весь «джентльменский набор» сердечных коллизий и лирических ситуаций. Это неизбежно. В лирике сюжетов еще меньше, чем в драме.
Прилежно занимаясь в приготовительном классе лирики, обходя ловушки «общих мест», наш автор уже и в предварительном турнире вполне внятно и отважно известил о серьезности своих творческих намерений.
Запас душевных бурь и житейских сотрясений может выплеснуться в первой книге стихов с ошеломляющей щедростью, весьма опустошив кладовую чувств. По этой и по иным причинам второе стихотворное собрание вдруг оказывается в’ оппозиции к первому.
Под это правило попал и Иван Волосюк. Во «Второй книге» он в некотором смысле впадает в свою противоположность и, отказываясь от лирической щепетильности, хватается за неосердечную стихотворную публицистику, идет путем простейших решений, дает волю своим до поры открытым рефлексам.
Можно предположить, что вторая попытка автора подобна отрочеству после поэтического детства. А, как известно, подростковый возраст- это перечеркивание прекрасного и безмятежного детства.
Однако, верно и то, что практика второго сборника, отнюдь, ненапрасна и небесполезна. Новые способы высказывания, даже если они далеки от совершенства, увеличивают креативные ресурсы автора, упрочивают многообразие его стихослагательных навыков.
Существует предание о том, что для композитора роковой и судьбоносной становится девятая симфония. Что касается поэтического творчества, то тут, как будто нет никакого особого счета. Но, если продлить аналогию с временами человеческой жизни, то третья книга совпадает с юностью, а юность – это не только возмездие, но и возвращение, возвращение к детству, только на новом уровне и в другом качестве. Так, по крайней мере, считали классики.
Выйдя из-под дождя и с трудом одолев второй перевал, Иван Волосюк обретает новый смысл в продолжении всего того, что первостепенно важно для очень многих людей, живущих на этой земле.
В третьей книге автор становится на твердую почву и определяет для себя вектор дальнейшего следования.
Времена не выбирают. Автор «Продолженья земли» имеет мужество достойно жить в том времени, которое выпало на его долю. Времена меняются, но с поэтом и со всеми нами остается тот край, то единственное место на земле, где мы у себя дома. С годами обостряется зрение, и мы начинаем уже настоящим образом дорожить всем тем, что нас окружает с рождения и что становится судьбой, миром, заветом.

Каждой пыльной травинке, •
Переливам рябиновых бус,
Каждой чистой росинке
Я до самой земли поклонюсь…

Этим золотом черным
Дорожить мы умеем без слов,
Этой степью просторной
И огнями земных городов.

Миллионами красок
Наполняется мир и живет,
Над столицей Донбасса
Долгожданное солнце встает.

Иван Волосюк принадлежит к тому кругу поэтов, кто вырастает из одного корня. Первые побеги бывают, возможно, и не столь уже резвыми, но зато крепкими и упорными. Со временем они превращаются в прямой и прочный ствол. Кстати сказать, крылья и прочие летательные приспособления для поэта совсем необязательны. Крыльями нередко прикрываются пустые места и стертые обороты речи. Куда важнее поэту иметь зоркий глаз и хорошую артикуляцию.
Иван Волосюк предстал теперь перед той далью, за которой сокрыты вершины мастерства и пропасти откровений. И у него остается шанс пробиться к пластам тех поэтических тайн, какие он хранит в глубине своего сердца.

Из книги Ивана Волосюка «Продолженье земли» (Донецк, 2010):

* * *
Гаснет свечка восковая,
В Божьем храме сквозняки,
Радость в воздухе святая,
Только мы её не знаем
И растём, как сорняки.
Я сырым молился кочкам,
Кланялся гнилому пню,
Я замёрз осенней ночью,
Но боялся в одиночку
К Твоему идти огню.

* * *
От полустанка к полустанку
Продлилась родина моя,
Душе, как юной христианке,
Всё ново в храме бытия.

* * *
Нет, я не верил, нет, как верят без оглядки.
Зачем тогда века тяжелые хранят
Тот дивный, светлый сад, где мы играли в прятки,
Я – немощен и наг, Ты – всемогущ и свят.
Где с ветки падал плод: неведомый, запретный.
И, мраком озарён, я светом тьму назвал…
Поднялся ветер вдруг: мы плакали, как дети,
Я прятался в саду, а Ты меня искал.

* * *
Тяжело мне. На пахнущей гнилью
Чёрной тропке в саду – тяжело.
Разве сила моя – не бессилье?
Я, увидевший птиц эскадрильи,
Сам ещё становлюсь на крыло.
Высота в облаченьи пасхальном,
Вечер тих, и закат – не закат.
Почему так легко и печально,
Словно сны по дороге хрустальной,
Ручейки и бегут, и звенят.
И теперь возвращаются краски
К изначальной палитре простой.
Мир тепло сохраняет с опаской,
Так подсолнух без всякой подсказки
Сам за солнцем следит головой.

* * *
В каждой ветке, в каждой жилочке
С нами вечность говорит,
Дождь пространство из поилочки
Несмышлёное поит.
Поищи-поди великого,
Тишина да облака,
Но взовьется уткой дикою
К небу новая строка.
Мировая радость – золото,
Мировая скорбь – зола,
Ты сосуд земли расколотый
Воедино собрала.
В каждой жилке, в каждом атоме,
В каждой клеточке живой
Мировая тайна спрятана
И порядок мировой.

* * *
Какая музыка плечей,
Какие бусинки сюжета…
Теперь окончен праздник этот
И нужно провожать гостей.
Четыре года хлеб ржаной
Небесной манне был подобен,
Печаль серебряной звездой
Горит на чёрном небосводе.
Покой мне будет только сниться,
Покуда мой последний стих
На сдержанных устах твоих
Сухой молитвой шевелится.

* * *
Это слишком опасно,
Лучше я помолюсь перед сном,
Новый мир и прекрасный
Распускается дивным цветком.
Мы о смерти не знали,
Новый мир погрузился во тьму.
Мы теперь не сполна ли
Оплатили его новизну?
Я теперь, как незрячий,
И напрасно живу на земле,
Только пули горячей
Не хватает в моей голове.

* * *
Мир становится старше,
Но Москве не забыть никогда,
Как в прудах Патриарших
Потемнела от страха вода.
Эти камни живые,
Я, как книгу, читал между строк,
Над советской Россией
Тихий ангел, как перст, одинок.
И пустынно, и дико,
Чёрный пар поднялся от земли,
По России великой
Поминальные свечи зажгли.

Цхинвал

Памяти жертв
грузинской агрессии

1.
Теперь их лица мне знакомы,
И голоса знакомы мне,
Они весь вечер были дома,
А оказались на войне…
Тебя нашли полуживого,
И ты, пока боролся, – жил.
А града выпало ночного
На тысячу семьсот могил.
Лети теперь над блокпостами,
Как голубь мира голубой,
Нас переставили местами:
Меня хоронят, ты – живой.

2
И я там был, где смерть меня искала,
По улицам ночным ходил, как днём,
Они пришли… И головы кварталов
Склонились перед залповым огнём…

* * *
Памяти жертв
эпидемии гриппа
A/H1N1

Ты умер за четыре дня,
Что было – тайна,
Нам всем казалось: ты огня
Вдохнул случайно.
Прошло два дня, а, может, три,
И стало хуже,
И ты сгораешь изнутри,
А мы – снаружи.
Что уготовано – открой,
Мир – в мёртвой точке,
И забирают нас с тобой
Поодиночке.

* * *
Сергею Шаталову

Обезличенные дали,
Обезличенная ширь,
Потревоженные стаи,
Словно в колокол ударил
Безобразный богатырь.
Бородатый, нелюдимый,
Он ещё побудет здесь,
Он вернулся невредимый,
Возвратился, но не весь.
Знать, война – такая штука,
Кровью пядь земли омой,
Будет смерть тебе наукой,
Если станешь к ним спиной.
Я ещё не слышал ветра,
Ты ещё не видел сны,
Роковые сантиметры
Обезличенной луны.
Тот язык рисунков древних,
СМС-ки на камнях
Помнят русские деревни,
Помнят в русских деревнях.
Век тебя ещё сломает,
Баю-баюшки-баю,
Потревоженные стаи
Мерят родину мою.

Первая книга стихов молодого неординарного автора радикально черного цвета с лапидарным названием «Во-первых», изданная в Санкт-Петербурге издательством «Геликон» …
Автор о книжке:

- На ней ничего не нарисовано, она не падает, не теряется, везде помещается, может служить подставкой для кофе, ковриком для мыши… Это что касается формы. Что же касается содержания, то за него я, как мне хочется думать, особой ответственности не несу…

ВОПРОСЫ

- Вы сказали, что в книге стихи с 23 лет. А что было до этого? (Е. Морозова).

- А до этого – «голодал и скитался». Я не помню, что было до этого.

- Как долго вы перерабатываете свои стихи? (О. Миннуллин).

- Ой, мне нравится, что вы со мной на «вы»! Ничего, что я к вам спиной? Ничего, что я в пальто? Не поняла, что «как долго»?..

- Ну вот, допустим, написала ты стихотворение. Хочется что-то поправить…

- Не хочется.

- В один дубль пишешь?

- Ну да.

- Почему книжка такая мрачная? (А. Чушков).

- Она реально мрачная.

- «Квадрат» Малевича… (Е. Морозова).

- Тираж какой?

- 30 тысяч.

- На какую поэтическую традицию ты ориентируешься? (О. Миннуллин).

- Перестань задавать мне такие вопросы. Я не знаю. Правда. Я стараюсь не ориентироваться ни на какую традицию, чтобы не позорить традицию. А если серьезно говорить… настроились, да?.. (Смех.) Так вот. Есть люди, которые чувствуют в себе дар божий. И когда они говорят о своем приобщении к какой-то традиции, они какие-то серьезные вещи имеют в виду. Потому что они себя в этой вечности уже видят, они себя ощущают вне времени, они в ней забронзовели. Вот эта межа невидимая мной не только не пересечена, я даже к ней не приближаюсь. Поэтому всерьез говорить о каких-то трансцендентальных вещах я не могу и не буду.

- Ты уходишь от ответственности. Ты же думаешь, что твои стихи что-то стоят… (О. Миннуллин)

- Тебе же сказали: 36 гривен.

- Я о другом. Это же не просто так. Если ты что-то говоришь миру, то ты обязательно на что-то ориентируешься… (О. Миннуллин)

- Недавно один московский журнал мне тоже устроил такой блиц: мне задавали разные интеллектуальные вопросы и говорили о том, что, конечно, нужно видеть себя в наш век постмодернизма бла-бла-бла… т.е. как бы осуществлять преемственность. Как у меня обстоят дела с осуществлением преемственности, я тебе ничего не могу сказать. Я знаю другое: мы искали определение нынешнему веку, а тут как раз появился новый браузер – Google chrom, и сразу пошла шутка, что Гугл хром, Яндекс крив, а Рамблер кособрюх… (Смех.) Если определять наш век в продолжение таблицы Менделеева, то он скорее «хромовый», потому что хром – это самый твердый металл, но при этом он красиво блестит. Так вот, в наш Хромовый век, я считаю, надо просто делать то, на что ты способен. Дело не во внутренней претензии. Если каждый будет делать то, на что он способен, у него будет нормальная отдача.
___Кстати, это один из нюансов, почему я не верю в поэтическую критику. Вот приходит человек на такое почтенное собрание (или на менее почтенное), и ему говорят: «Убей себя, пожалуйста». Мол, ты не умеешь писать. Он уходит и больше не пишет. Большей глупости, на мой взгляд, нет. Вот я сейчас поговорю, потом вы поговорите, что-то несомненно ценное мне посоветуете, и мы расстанемся, довольные друг другом, и это вообще ни на что не повлияет. Я буду продолжать делать то, что я умею, вы будете продолжать думать то, что вы умеете думать. Единственный толк от всего этого – это то, что мы можем однажды встретиться и друг друга услышать… Дело не столько в великой русской литературе, сколько в долге перед экзистенцией. Я свой долг перед действительностью понимаю так. (Ты хотел пафоса – ты его получил.)

ОБСУЖДЕНИЕ

- Здесь уже Катя сказала по поводу критики… В целом, я могу согласиться, что критика мало что меняет в человеке, потому что мы, действительно, пишем исходя из каких-то внутренних импульсов, и на них повлиять очень трудно, да, наверное, и не нужно. Хотя всегда интересно узнать, как воспринимаются твои стихи со стороны, и тогда это может быть, не впрямую, а опосредованно, когда-нибудь способствовать чему-нибудь…
___Когда автор зрелый, сформировавшийся, можно не стесняться в выражениях… Я думаю, сегодня будет сказано много хорошего. Будет сказано, что стихи написаны мастерски, что есть очень большая энергетика, что много очень интересных образов, что чувствуется большой багаж филологический… Стихи выстроены очень хорошо, мастерски, тут комментировать нечего. Но я позволю себе сказать некоторые вещи, которые, возможно, прозвучат диссонансом…
___Мне стихи показались несколько рассудочными, выстроенными, сделанными. Тут есть свои плюсы и минусы. Ощущается то, как они делаются. Процесс создания не ушел в ткань стиха, а где-то остался и его можно наблюдать. Например, берется какой-то образ, готовится сильный финал, под него подводится долго, иногда даже очень долго все остальное. Когда финал прозвучит, ты думаешь: «Да, это хорошо сказано». Но все это видно, как леса неубранные после того, как здание построено, или как наброски карандаша на картине, написанной маслом… Просто Катя знает, как делать эти стихи. Но это усилие в стихе живет и из него не уходит. И мне оно немного мешало. И, как ни странно, у меня не было ощущения какой-то индивидуальности, с которой можно пообщаться, соприкоснуться душой, если говорить пафосно…
___Мысли, которые есть в Катиных стихах, хорошие, глубокие, но они как бы уже были. Образы – яркие, интересные, но они тоже где-то были. И обороты такие были… В моем ощущении – когда стих пишется или читается, хочется соприкоснуться сердцем, потому что наша душа – это индивидуальность, она неповторима, а образы, обороты, мысли – все это повторяется, витает в воздухе… (А. Куралех).

- Любая поэзия – это звучание в твоей душе. Если стихи звучат в твоей душе – значит, это поэзия… (И. Молочко).

- Катя, ты вызываешь безусловную симпатию, я люблю тебя слушать, ты как-то соединяешься со своим стихотворением, и тогда оно доходит… А глазами читать мне тебя почему-то трудно… (Е. Морозова).

- Можно я влезу? Это против правил, но я забуду потом. В Киеве, когда мы выступали в Союзе писателей, я нахамила одному дядечке, а потом выяснилось, что он народный артист. Так вот, он слушал, слушал меня, а потом сказал: «Вас же невозможно слушать! Я читал глазами – это ж отличные стихи…» Это я к тому, что я обожаю слушать на себя рецензии, потому что они никогда не повторяются. Человек говорит строго обратное от предыдущего… Потом можно будет выпустить сборник таких рецензий, я уже придумала ему название: «Почему я чмо» (Автор).

- Мне кажется, этот дяденька так высказался потому, что он народный артист. Возможно, он считает, что главное в стихах – это их читать. А я получила удовольствие, спасибо. Удовольствие от того, как ты читала и что читала. Наша жизнь как она есть. Есть ли новые мысли – не знаю. Я не увидела ничего принципиально нового, но, мне кажется, это и не важно – зачем обязательно какие-то новые мысли… Если посмотреть на жизнь как на книгу, вроде все то же, что Катя описала, но когда смотришь просто на жизнь, то почему-то страшно… А когда Катя об этом рассказала, то уже не страшно… И за это тоже спасибо (М. Кадубина).

- У меня тоже ощущение, что Катина поэзия делается, точнее, рождается здесь, у нас на глазах. Впечатление, что Катя знает все слова мира. Вообще всё знает. А насчет холодности – я не согласна. Есть эпатаж, внешний, но это поэзия очень сокровенная, здесь есть к чему прислониться… (Л. Квашина).

- Стихи интересные, прекрасно отражают характер автора… Какая-то внутренняя отстраненность и глубокая искренность… (М. Иванова).

- Мне понравилась классификация стихов: «депрессивные» и «приличные»… Стихи читались не как стихи, а как драматический монолог. Трудно даже было уловить рифму, которая иногда очень изобретательно найдена, – она терялась из-за ошибочного чтения… (О. Миннуллин).

- Вот – друг народного артиста! (Автор).

- У Эйхенбаума есть статья о камерной декламации, он анализирует, как читают стихи артисты. В начале ХХ века очень популярно было артистическое чтение. Были пособия для начинающих, где написано: «Первым делом запишите стихотворение прозой… Потом уберите все знаки препинания, а затем в скобках допишите, какую эмоцию вы хотите выразить…» Например, после строки «Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон…» – «Да неужели?!», «А как же иначе?» И чтение закрывает смысл стихотворения.
___Я не зря спросил о позиционировании, о мере ответственности. Вот ты называешь стихи свои – «стишки», постоянно сопровождаешь это шутками. Это, конечно, располагает, но, может быть, ты тем самым стараешься снять с себя ответственность. Как у Бахтина: поэтическое слово – ответственно. А у тебя… (О.Миннуллин).

- Искусство есть, а ответственности нет… (Смех.)

- Да, но в случае с лирикой – не так. Мне кажется, от поэта ждут большего, чем от романиста.
___Как у Успенского (что-то я все время примеры привожу): Венера Милосская и я – в одной плоскости находимся. Не надо этого стесняться. И когда ты говоришь, что к той черте не подошла, – мне кажется, если ты пишешь стихи и говоришь их миру, то, значит, ты определяешь себя как поэта. Может, я категорично говорю, но я говорю честно.
___Больше всего мне понравились стихи с библейскими мотивами. Они органичны, ритмичны и музыкальны. А стихи о судьбах эпохи – более надуманны, более сделанны… (О.Миннуллин)

- Можно, я отвечу? С тобой нельзя несерьезно разговаривать, ты такой мрачный чел – с тобой приходится говорить о высоких материях… Когда я читаю рассказ Успенского – я понимаю эту метафору, а когда я вижу всех этих людей, у меня ощущение, что школьных-то учителей прорва, только Венеры нет. Искусства нет, осталась одна ответственность. С кем ни поговоришь – каждый берет на себя ответственность. За всю русскую литературу. Я вижу этих людей, я вижу, как они себя несут. Особенно в Москве. Может, потому, что город такой. У всех ответственность. И это вызывает отторжение. Вот у меня есть любимый политический лидер – Фидель Кастро, его речь на суде называлась: «История меня оправдает». Так вот, если я недооцениваю (себя), ухожу (от ответственности), снижаю (пафос), – история меня оправдает. Хуже, если я переоценю. И тогда оправдания нет (Автор).

- Я хочу продолжить тему ответственности и пафосности. Ты становишься в ситуации рядом с произведением. Это попытка посмотреть на происходящее со стороны, отстраниться. Какая-то из позиций автора оказывается вне произведения… Я очень рада твоей пафосности – она очень честная и искренняя (А.Ухач).

- Минутку, Миннуллин сказал, что у меня нет пафосности (Автор).

- Это по поводу «стишков». И тут возможны два варианта: 1) ты сильно изменишься и будешь смотреть на все иначе или 2) ты к «стишкам» своим будешь относиться иначе. И неизвестно, что лучше… (А.У.)

- Умер или женился. Я не понимаю, что ты говоришь, но думаю, что какие-то правильные вещи (Автор).

- Мне очень сложно тебя слушать. Но я обожаю тебя читать… (А.У.)

- Тебе в тот лагерь… Ты тоже народный артист (Автор, со смехом).

- С вами я чувствую себя уверенно. Слушая вас, я уверен в том, что в следующее мгновение я не услышу какую-нибудь пошлость. Читаете вы отвратительно. В первый раз я вас услышал 16 марта 2009 года; с тех пор ничего не изменилось. Настоящие стихи можно читать в тысяче различных вариантов, но есть варианты, которые противопоказаны для чтения. К сожалению, вы избираете именно такие. Я думаю, вместо вас ваши стихи должны читать другие люди… (Арсений).

- Народные артисты… (Смех.)

- Помните, был у нас незабвенный Петр Павлович Свенцицкий, он говорил: я не воспринимаю людей, которые стихи хоть раз назвали стишками. Интересно, что бы он сейчас сказал… (Арсений).

- Дуже приємно, що такі гарні вірші є в Донбасі… Дійсно, високий рівень… Думаю, що це людина майбутнього… (Е. Терехова).

- Тяжелое у вас будет будущее… (Автор).

- Кажется, ты попала в точку… (В. Верховский, тихо).

- Хорошие стихи должны быть заклинанием… Порядок слов, ритм, который повергает тебя во что-то, в результате чего с тобой что-то должно произойти… Стиха на самом деле два: тот, который ты читаешь, и тот, который я читаю про себя… (Е. Гайдай).

- Все, что делает Катя, содержит намек на гениальность… Возвращаясь к Бахтину, который утверждает, что искусство – это эстетическое целое, т.е. мир, который живет по собственным условиям, это маленькая вселенная, поэтому брать за нее ответственность мы можем постольку-поскольку… Искусство – это окошко в мир Бога… (Т. Алексенко).

- Для меня стихи Катерины – это сказки и сны. Это церковные витражи к Рождеству. Это цветной калейдоскоп. Это очень искренно и самобытно… И не нужно препарировать сказку. Либо верьте и восторгайтесь этим волшебством, либо закройте книжку… (Марина-продюсер).

- Это был наезд, кто не понял. Это была предъява… (Автор).

- Мне нравится чувственность, очень острый и гибкий ум, мгновенная реакция, и очень нравится, как читаешь (П. Сердюк).

- Много слов, мастерски сложенных, прекрасный объемный текст, ритмика обворожительная и очень интересный лирический герой, который боится пафосности и дистанцируется от нее постоянно. Для меня поэзия – не поиск смысла в конце, а смысл для того, чтобы простроить поэзию. Очень хороший поэт… (Г.Брайнин).

- Стихи, действительно, замечательные. Что бы о них здесь ни говорили, они от этого не хуже и не лучше. И в этом их достоинство. Я бы даже сказал больше, впадая в пафос, который свойственен некоторым вашим стихам: стихи – мощные, как гром, и все же убивает только молния.
___Сегодня только ленивый не отмечал «стишки» вместо стихов, игривую манеру, то да се… А я подумал: вы могли бы работать диджеем, и к вам бы тянулись люди…
___С издательством «Геликон» я познакомился в «Летнем саду» в Москве, лет десять назад, когда взял в руки маленькую книжечку Михаила Бару, и с тех пор пристально следил за работой издательства. По-моему, там нет плохих книг.
___В общем, я получил удовольствие от всего, что здесь говорили. Кто-то, конечно, зашкаливал, но это всегда – дураков хватает… (В. Верховский).

- Мне очень понравился стих про шаурму. Он яркий, правдивый… (А.Чушков).

Всеобщий хохот. Верховский поясняет критику:
- Чушков, ты что! Это ж не ее стих!…
Критик продолжает:
- Остальные стихи тоже хорошо сделаны, грамотно, профессионально. Но чего-то в них не хватает. Такого, чтоб цепляло. Не нашел я в них ничего такого яркого, как в стихах про шаурму… В общем, эк-зис-тен-ци-ональный держите шаг!…

Кто-то:
- Кровищи нет!..

- Можно по поводу «цепляет» сказать? Когда здесь нередко выступают разные авторы, и когда автор не очень, то, чтоб его не обидеть, тихо, как крысы с тонущего корабля, в антракте убегают. Так вот, сегодня ни одна собака не ушла! (В. Верховский).

- Даже прибавилось!

- Прибавилась собака? Вот видите!

А.К.

- Может быть, некоторые мысли покажутся знакомыми, однако все афоризмы являются следствием наблюдения над жизнью… Название книги не оригинально, но соответствует содержанию… Я буду делать небольшие паузы, а вы постарайтесь поразмышлять над каждым афоризмом…

ОБСУЖДЕНИЕ

- Понравились паузы между афоризмами. Отдельно я хочу сказать о вашем вступительном слове. Известно, что вы единомышленник и ученик Станислава Васильевича [Медовникова], но я не вижу, каким образом это вас оправдывает. У каждого своя голова на плечах. Кстати, это тоже афоризм, можете записать. Если вы не можете синхронно мыслить и выражать свои мысли с помощью второй сигнальной системы, лучше записать их и прочитать с бумажки (Арсений).

- Ничё так, мне понравились кое-какие фразы… «Не всякое полено родит Буратино»… (А. Чушков).

- Ну, я большой поклонник Сергея Климаня. Поклонник того, как он играет на гитаре. А теперь оказалось, что он и пишет… Мне очень импонирует его скромность. Вот послушайте: «В мировой литературе не так уж и много найдется писателей, которые посвятили свое основное внимание созданию афоризмов…» И тут же: «Заниматься афористикой уже довольно давно стало моей неотъемлемой частью…»
___Мне кажется, что автор опасно плодовит. Мне кажется, что эти строчки, которые в книге, можно просто клепать сотнями, тысячами… И это не уму, не сердцу – как-то проходит мимо, не знаю, почему… Я вроде стараюсь быть чутким. Но когда я читаю строчку Шендеровича (которая, по-моему, стоит всей этой книги): «Мы еще увидим небо в намазах!» – то сразу все понимаешь: игру слов, подтекст… А здесь, мне кажется, много банальностей, а также спорных, а то и совершенно неверных суждений.
___Еще эта дешевая рифма, которая не нужна совершенно. Если мысль интересна, она самодостаточна.
___Практически в каждой строчке, если хорошо покопаться, можно найти аналог, вполне художественный. Например: «Порой капля напоминает океан». Ах, как остроумно! Ах, как глубоко! Но уже есть строчка, и намного художественнее: «В каждой капле спал потоп».
___Если автор называет свои произведения афоризмами, он рискует выглядеть смешным… Вы на меня не обижайтесь, я ж ваш поклонник, вы так замечательно играете на гитаре… Что афоризму абсолютно противопоказано, настоящему афоризму, так это высокопарное морализаторство. А здесь оно сплошь и рядом.
___Некоторые ваши строчки уже были сказаны 1000 раз, вы сказали 1001-й… Я не скажу, что это примитивно, но это наивно и как-то инфантильно… Но вы человек хорошо играющий, вы меня поймете и не станете обижаться… (В. Верховский)

- Если можно, приведите пример… (Автор)

- Та я щас, открываю наугад: «Учителю ответ таков: «Всегда готов!»» Что за чепуха? Или вот: «Лицо ученика – его дисциплина». Конечно. С вами трудно не согласиться. Вот почему она скользкая, моя позиция. Вы правы. Действительно, Волга впадает в Каспийское море. Если я скажу, что она впадает в Красное море, вы скажете, что я идиот, и будете правы. «Тяжелы испытания, но легок полет». Было такое? Было: «Тяжело в учении, легко в бою». А вот: «Помни о своем искусстве, зодчий». А чего ему забывать-то? Лев Толстой даже перед смертью вспоминал свои произведения, уже в бессознательном состоянии, что-то там шептал… (В.В.)

- Он не шептал, а вот так рукой делал… (С. Медовников).

- Ну да, вы ж помните…

- Нет, этого я уже не помню…

- «Обособление смерти подобно». Не скажите! Одиночество – прекрасно (В.В.).

- Я с вами не согласен… (Автор).

- «Золото лжеца – все из свинца». Почему? Иногда хороша ложь… (В.В.)

- Опять с вами не согласен… (Автор).

- Вот еще одно – и заткнусь: «Хозяин добрых дел – добрых дел своих хозяин». Что за безумие? Накручено, наверчено… Нужно яснее изъясняться. «Делу время – медитации час». Ну, поставили вместо «потехи» «медитацию» – и что? А вообще вы молодец. Потому что вы играете замечательно. Когда вы играли, я испытывал огромное удовольствие. Мне очень нравится, как вы перебираете струны. Жаль, что вы не взяли гитару… (В.В.)

- Не хотела говорить, но скажу. Мнения публики были злые. Хотя со многим я согласна. Мне кажется, что у Сергея все-таки есть наблюдательность. Единственный минус – не всегда отличает свои мысли от общих, народных. Хотя есть фразы, которые обращают на себя внимание. Например, фраза: «Лицо ученика – его дисциплина». В ней что-то есть. Что очень мешало – попытки объяснить собственные фразы… Возможно, не надо было делать из этого книгу (М. Панчехина).

- Маленькая реплика. То, что вы написали, это очень серьезно. Но, мне кажется, афоризм не должен быть таким серьезным… (В.В.).

- У меня как-то вызвало внутренний протест само слово «афоризм». Это предполагает очень высокий уровень… (М.П.).

- Когда иностранцы изучают язык, они учат кучу пословиц. Но потом, когда их слушаешь, становится немного не по себе. Когда идут два африканца и разговаривают между собой, как царевичи… Вот и Сергей так же… (Дали).

- Корней Чуковский в 1921-м году написал: «Трудно быть Маяковским». Наверное, трудно быть и Сашей Черным, и Эмилем Кротким… Но всего труднее – стать самим собой. И при всех издержках производства, при всех сомнительных, необработанных фразах – то положительно в Сергее, что он идет своим путем, упорно и постепенно… И совершенно правильно сказала Маша: напрасно называть это афоризмами. Афоризмов, Сергей, в вашей книге пока нет. Афоризм – это сложная структура, в нем должен быть контрапункт, парадокс, он должен быть новым и в то же время всеобщим… Это самый трудный жанр, даже Черчилль придумал всего 2-3 афоризма за всю свою долгую жизнь. Лучше бы это как-то по-другому назвать… Сложность в том, что до вас уже столько сказано… Можно взять какую-то фразу, одно слово заменить – и будет новое. Как в приведенном примере из Шендеровича («небо в намазах»). На самом деле это дешевка, конечно. Это то, что приходит на ум: «алмазах» – «намазах»… Господи, какое же здесь остроумие!.. (С. Медовников).

- Почему-то это пришло на ум ему, а не вам… (В.В.).

- Это неудачный пример.

- Я могу и удачный привести.

- С вашего позволения, я продолжу. Я думаю, что все-таки из этой книги найдется десятка два интересных выражений. Но в целом критика справедлива, и я на 87% с Вячеславом Верховским согласен. Кстати, к мнению Верховского нужно прислушаться очень внимательно, потому что Слава знает толк в этом жанре… Продолжайте. Кто-то шумит, кто-то поет, кто-то пьет, кто-то соблазняет женщин – а вы думайте о розе… (С.М.).

- …местами думая о женщинах (Л. Бражникова).

- Что же касается моего маленького предисловия… Я не оценивал те фразы, которые сочинил Сергей Климань. Я просто привел некоторые факты из истории краткой мысли. Только и всего. И не сравнивал Сергея ни с Эмилем Кротким, ни с Юрием Олешей, ни с Фридрихом Барбароссой… (С.М.).

- Барбароссы там действительно не было… (В.В.).

- Отнесемся спокойно и терпимо к такого рода сочинительству. Банальных стихов звучит гораздо больше, чем банальных фраз. Стихотворение можно написать под влиянием, под наитием, кого-то увидел, где-то ножка мелькнула – и стихотворение родилось без всяких усилий, как будто кто-то его нашептал. А придумать афоризм, не сходя с места, совершенно невозможно… (С.М.).

- Абсолютно возможно. «Одно неосторожное движение – и ты отец» (Жванецкий). Чудо! (В.В.).

- Вы цените остроумие. Но есть ум. Остроумие – это только антураж внешний… (С.М.).

- Вы правы (В.В.).

- Афоризмы пишутся умом или остро-умом? (А.К.)

- Сначала нужно быть умным, а потом понемножку заостряться. Это афоризм Михаила Светлова. А Сергей – человек серьезный, шутить не любит (к сожалению), он идет своим путем и уйдет далеко, если, конечно, Верховский его не остановит… (С.М.)

- Ну вот, Верховский стал крайний… (В.В.)

- Хотелось привести притчу про Шиву, который принял яд и не проглотил его, остановил на уровне горла. Потому что этот яд, если его проглотить, разрушит человека, а если выпустить наружу, он разрушит других… Вот надо брать пример с Господа Шивы… (Е. Морозова).

- Всем нравиться нельзя, все вас любить не могут, но вы должны любить всех (Л. Бражникова).

- Хорошая фраза (В.В.).

А.К.

Из книги Сергея Климаня
«Мысли без границ» (Донецк, 2009):

= Постой! Не пора ли на свидание с самим собой?
= Радость ткёт крылья, печаль — хвосты.
= Знание, как река, одних топит, других направляет.
= Найти мало: нужно обрести!
= Обособление смерти подобно.
= Мир обречен на совершенство.
= Не бывает учения без творчества.
= Сверх — это естественно.

Таким виртуальным образом на вечере выступили:
Наталья Бельченко
Мария Ватутина
Сергей Жадан
Елена Исаева
Александр Кабанов
Михаил Каганович
Ольга Сульчинская
Эдуард Шульман

А.К.

- Потом кафе пропало, девушка исчезла, а песня осталась…

«Алина, Алина, Алина!» –
Шепчут уста пилигрима…

С чашкой кофе от Алины,
Словно с лампой Алладина…

Второе отделение – те же песни, только в видеофильме.

ОБСУЖДЕНИЕ

- Понравилось (Е. Морозова).

- Хорошо, что ваши рифмованные произведения – не бесполые, их писали мужики. Незатейливо, но можно и так… (В. Верховский).

Арсений вместо критики читает свои стихи.

А.К.

Песни апокалипсического аутизма.

ВОПРОСЫ

- Как соседи к этому относятся? (Арсений).

- У меня нет соседей.

- Соседей изначально не было или они ушли? (А. Куралех).

- А откуда именно такая тональность?

- Конечно, я могла бы вам рассказать, что я очень люблю готику, вампиров, поэтому у меня одежды черные, крест фиолетовый и прочее… Но тогда все это будет неправда. Мне просто нравится, как это звучит.

- У вас все творчество такого плана?.. (А. Куралех)

…или есть просвет? (В. Верховский).

- У меня голова пустая. Как карта «дурак».

- Какую функцию несут ваши очки? (Ю. Омельченко).

- Это очки Абадонны. И одновременно Армена Григоряна.

- Ты давно начала в этом разбираться? (Арсений)

- Я родилась такой…

- Если вы так видите гибель богов, то как вы видите их рождение? (Алистер).

ОБСУЖДЕНИЕ

- Судя по задумчивости, в которую повергло нас выступление Кати, сейчас будет, наверное, глубокомысленное обсуждение… (АК)

- Мне безумно понравилась «Гибель богов». По-моему, это гениальная вещь. Переполняют эмоции – по делу мало могу сказать… (Е. Дмитриев).

- Катино творчество находится на грани абсурда. И тут как минимум два пути: либо писать очень концептуально, либо это письмо ради письма. Для себя я не могла ответить, по какому пути Катя пошла… (М. Панчехина).

- Я тоже раньше считала Локи разрушителем, а оказывается, он может быть и героем… (Женя, учится на менеджера).

- Я воспринимаю творчество Кати как песню. Оно может иметь очень много частей, и все эти части свободно между собой связаны… (Е. Каштанова).

- Не надо забывать, что Локи и Один – это одно и то же. Многие говорят, что Локи – это теневая сторона Одина, но на самом деле…

- Наверное, это какое-то тайное знание, но нет желания проходить эти инициации… (Т. Хайрулин).

- Милый друг, это не тайное знание, это сермяжная правда жизни.

- Выступление Екатерины можно разделить на две части: 1-я – это абсурдные стишки, а 2-я – повесть о богах. 1-я – очень мне нравится. Я не пытаюсь проникнуть в тайный, эзотерический, сакральный смысл и не пытаюсь узнать, какие архетипы прячутся за метафорами… Мне просто это доставляет удовольствие – окунаться в новые миры. Мой интеллектуальный ум не успевает их проанализировать. Они создаются, рушатся, создаются, рушатся, и я получаю от этого большое удовольствие…
____А 2-я часть для меня представляет чисто интеллектуальный интерес – с точки зрения пересмотра скандинавской мифологии и новаторского подхода вообще к мифообразованию и мифотворчеству. Катенька, можно сказать, создала новых богов. А может, переделала старых. А может быть, в следующем эоне у нас будет именно такая история… (Александр).

- Мне первая часть очень не понравилась. И, я думаю, тебе она тоже не очень нравится… (Ю. Омельченко).

- Нет, почему, она мне очень нравится.

- Может, это правда твоя внутренняя…

- Нет, это не моя внутренняя правда, я писала не о себе.

- Человек пишет свое о себе и для себя…

- Это стереотип. Во-первых, в воскресенье меня никто не бросал. Во-вторых, все это исключительно смесь хаотических россыпей, которые могли пронестись в голове человека. В принципе. Но у меня мыслей нет в голове. Дура я…

- Ну, как все женщины…

- Я не считаю себя женщиной. Я никем себя не считаю.

- Вначале я не мог понять, как к этому относиться… Глаз твоих не было видно. Но, как пишут, нижняя часть лица говорит больше, чем верхняя… Как я понял, каждый твой текст – это как минимум целая вселенная… (Арсений).

- Противоречивое впечатление. Приятно общаться с талантливым человеком, имеющим свой взгляд. Ваша жизненная позиция мне не очень близка, но в этом и нет необходимости… Это своеобразная песнь акына – в вашем исполнении… Рассказ пронизан находками – при чтении было бы очевиднее… (А. Куралех).

- Как справедливо заметил Александр – «Катенька». Я повторюсь: Катенька! Однажды среди мастодонтов Кораблевника прозвучала фраза: «Самое интересное здесь происходит в кулуярах». Так вот, в кулуярах между нами произошел разговор: «Вячеслав! Ну как я сегодня?» – Я ответил: «Ну, в принципе, хорошо». – Вы сказали: «Одобряю». Так вот, я не покривил душой, потому что вас действительно нужно хвалить. Вы очень ревностно относитесь к своему творчеству, вы за него так сражаетесь, что не жалеете ни слов, ни оппонента, поэтому вас нужно хвалить.
____А если говорить серьезно, то у меня смешанное чувство. С одной стороны, я сознаю, что у вас есть талант, но талант стихийный, неорганизованный… Я к вам очень сочувственно отношусь, в смысле – не сострадательно, а с пониманием. Так вот, мне показалось, что весь этот антураж не совсем нужный (очки, шляпа, напускание тумана…). Нет, я не против тумана, если он имеет смысл. Вместо этого лучше было бы услышать четкий текст, а не бубонение под нос… Я очень старался услышать, я к вам отношусь очень хорошо, но я половину текста из-за такой подачи невнятной не расслышал.
____Здесь несколько лет назад выступала Финтиктикова из Мариуполя… Я ни в коей мере не хочу сказать, что вы подражатель, эпигон, но между вами есть нечто общее. Ну, у нее градус безумия покруче, отвязности у нее больше, потому что ей, мне кажется, нечего терять, а вам есть что терять… (В. Верховский).

А.К.

Екатерина Мирошниченко

ГИБЕЛЬ БОГОВ

Боже мой, что со мной сделало время…
. Григорян

Три странника шли по широкой извилистой дороге.
Один из них, высокий, стройный, с безмятежным лицом и чистыми голубыми
глазами, был ладно сложен и явно привлек бы внимание совершенно любого
читателя. Он шел слева и совсем слегка прихрамывал.
Вот только посмотришь на него – сразу видно, герой легендарный и состоявшийся.
За спиной у Одина (так звали, как не странно, нашего героя) висела походная
сумка. На поясе начертаны руны, на плече сидел ворон. Усмешка нашего героя
была, скажем прямо, несколько ехидная.
Присмотревшись, явно можно было сказать, что Один многое видел, ничего не
боялся и очень ценил свободный полет лютого гражданина большой дороги.
Рядом с ним, точно посередине, весело шагал какой-то рыжий чудак с совершенно
бесстрастным и одновременно смеющимся лицом. Лицо его, слегка перекошенное,
выдавало то ли болезнь, то ли кривляющуюся, изменчивую образину, которая, как
не странно, и как еще не догадался придирчивый читатель, очень нравилась
женщинам. Правда, женщинам недалеким. Впрочем, Локи (да, звали его именно
так!) любил женщин искрометно и несколько отстраненно.
Странное существо. Весьма изменчивое и не склонное к постоянству. Сколько
женщин воспитывало его детей, Локи даже и не догадывался. Надо признаться, об
этом он не думал. Какие же мысли посещали его голову, трудно было догадаться
даже проницательному Тору, тому самому, что шел справа.
Тор, в общем-то, был на вид парень простой. Однако – только на вид. Никто не
распознал бы его сути с первого взгляда. На вопросы Тор отвечал прямо и
беспристрастно, не знал жалости и не замечал обид.
- Друзья! – внезапно заметил Один. – Не пора ли нам выпить пару бутылок эля?
- Это ты, товарищ, искрометно заметил, – широко улыбнулся Тор. – Локи, друг, эль,
эль, немедленно!
Локи криво улыбнулся и вытащил из сумки старые и несколько заплесневевшие
бутылки с элем.
- О! – уважительно сказал Один. – Четыре бутылки. Ты, брат Локи, видимо, хочешь
сегодня безумства.
- Ничуть, – скользко заметил Локи. – ярости, может быть. А может – раскромсать
дерево. Не знаю, право, что бы мне сегодня сделать.
На этих словах Локи достал дудку и заиграл. Пора было делать передышку в пути,
и странники присели под огромным ясенем.
- Здесь похоронен дракон Нидхегг! – внезапно злобно забормотал Локи. – Мой
старый друг… Сколько лет. Сколько весен. Сколько, хрен его знает, весел. Пошто
умер, дружище??? – внезапно заорал Локи, причудливо вытаращивая глаза.
Один и Тор рассмеялись.
- Что поминать старое, Локи, – улыбнулся Один. – Старый дракон дал нам много
добра. Однако, его убили люди. Ты же знаешь, что мы ничего не могли сделать.
- Он был моим другом, – твердо сказал Локи и взгляд его устремился в небо.
- Тебе нужно жениться, – засмеялся Тор. – Тогда ты забудешь свои беседы с
драконом Нидхеггом, остепенишься и бросишь пить эль.
- А еще я превращусь в барана, – снова вытаращил глаза Локи. – Как тебе? Будешь
приносить мне свежих овец? Мы родим тебе кучу маленьких барашков, и твое
сердце будет веселиться, глядя на всю эту превосходную идиллию. Как тебе
пастушья жизнь, Тор? Сплошная безмятежность. Цветки, лепестки и гнойные
тарелки. Толстая, бородатая жена. Нравится,Тор? Не беспокойся. Я всегда буду
рядом, – и Локи скорчил очередную физиономию.
- Кем же тогда буду я, Локи? – спросил Один, внимательно глядя ему в глаза.
- Ты, Один, – спокойно продолжал Локи, – будешь единственным кретином, который
сможет меня в таких обстоятельствах зарезать. Я буду благодарен тебе. Ты ведь
сделаешь это для меня, друг мой?
- А как же, Локи, – ехидно прищурился Один. – Я тебя обязательно зарежу, как же
мне быть иначе. Не могу же я позволить, чтобы ты стал бараном.
Локи захохотал.
- У меня будет вкусное мясо, Один! – громко воскликнул он. – Только не забудь
разделить трапезу с Тором. Я не терплю жадности.
Все трое улыбались и смотрели в беспечное солнечное небо. Все было очень
хорошо.

***
В деревенском трактире Один, Локи и Тор продолжали пить душистый эль.
- Гляди ка, – говорила трактирщица своему мужу. – Какие викинги! Ладные ребята, и
наверняка, у них много денег. Скоро закончатся все наши запасы эля. Эко они, -
уважительно сказала трактирщица.
- Буйные головы, – заворчал трактирщик. – Таким верить нельзя. Смотри, чтобы они
ничего не стянули.
Трактирщица ничего не ответила и подошла к нашим героям.
- Какая у тебя борода, – сказала она Одину. – Как пахнет элем!
- Грудь ваша, почтенная женщина, – ответил Один, – заслуживает всяческого
добропорядочного уважения.
Тор молча усмехнулся.
- От вас, женщина, несет немытыми тарелками, – внезапно заворчал Локи.
- Что? – заорала трактирщица. – Да ты на себя посмотри, рыжий урод. Чем несет от
тебя, не принюхивался?
- Я – цветок Вальхаллы, – невозмутимо ответил Локи. – И если ты, женщина, хочешь
понюхать цветок Вальхаллы, тебе придется дать мне ночлег в своей теплой и
мягкой кровати. Если ты согласишься, я даже могу помочь тебе убить твоего
мужа, чтобы он нам не мешал.
Трактирщица хрипло рассмеялась.
- А ты не прост, образина, – колыхалась она. – Твоя грубость внушает уважение.
Меня зовут Ангрбода. Пожалуй, мы дадим вам ночлег.
За всем этим разговором ошалело наблюдал трактирщик. Его мысли в тот момент
были весьма непросты. Это было нечто среднее между желанием взять топор и
молчаливым согласием с происходящим.
- Только успокой своего мужа, – ласково сказал Один. – Локи, женщина, всегда
говорит серьезно и шутит одновременно. Так что я не могу поручиться за жизнь
трактирщика.
- А я бы сейчас не дал за нее и стакан прокисшего эля, – неожиданно добавил Тор.
- А я бы, – вставил Локи, – вполне мог дать цветок Вальхаллы и твоему мужу, но от
него воняет еще больше, чем от тебя.
Странники расхохотались. Ангрбода, казалось, что-то медленно подсчитывала. Ее
лицо в этот момент напоминало печеную картошку и похоть коровы одновременно.
- Уж не волнуйтесь, – сказала она. – С моим мужем решать нечего, он тряпка. Да и
что он сделает против таких викингов?
- По этой причине, женщина, – резко и неприятно улыбнулся Локи, – сегодня ты
будешь нюхать Одина. Он менее брезглив, чем я.
- Это как же? – притворно завопил Тор. – уродины, братья, по моей части. Когда я
покажу ей Мъелльнир, она сразу станет моей.
- Спор, – отметил Локи и его лицо сразу стало живее. Он неожиданно ласково
взглянул на Одина и Тора. Впрочем, взгляд продолжался лишь мгновение, и его
никто не заметил.
- Тогда нас рассудит Локи, – ехидно произнес Один. – Вот у тебя, Тор, есть молот
Мъелльнир, у меня – ворон. У нас обоих есть куча отобранных у проезжих
путников денег, дорожные сумки и неистовое желание женщины. Кого
предпочтешь, Ангрбода?
-Тарелки, – вставил Локи. – Она предпочтет тарелки и красивого ребенка от Одина.
Утром она будет предлагать тебе трактир, а Тора попросит прошибить голову ее
мужу. Да, женщина? Так?
- Мерзавец, – усмехнулась Ангрбода. – Однако, есть и мой выбор как хозяйки.
- Отправляйся мыть тарелки, – поджал губы Локи. – Врядли ты годишься на что-
нибудь еще. И эль принеси.
- Локи, что ты? – удивился Один. – Почему ты так серьезен?
Локи ничего не ответил и только засмеялся.
- Я буду спать с тобой, рыжая образина, – сказала трактирщица. – Покажешь мне
свой цветок Вальхаллы.
- Я тебе картошку покажу, – невозмутимо скривил губы Локи. – В зеркале. У тебя
есть зеркало? Ты, наверное, часто в него смотришь, и поэтому на нем очень много
трещин.
- Язва! – крикнула трактирщица. – Давай, снимай штаны, показывай свой цветок.
Мне уже хочется посмеяться над тобой в ответ. Давай! Или ты не мужчина?
Локи хмыкнул, как-будто ждал этого, повернулся к ней спиной, нагнулся и спустил
штаны.
- Давай, женщина, – торжественно сказал Локи, – приступай. Только будь добра,
принеси сначала эль.
Смеха уже не смогла сдержать теперь даже трактирщица. Она ласково взглянула
на Локи и велела ему одеть штаны, после чего принесла доброго душистого эля.
Локи почему-то успокоился и теперь просто спокойно улыбался, словно никуда не
глядя. Черты его безобразного кривого лица разгладились и стали даже приятны.
- Как я люблю, когда ты такой, – сказал Один другу. – Но ты словно не можешь
оставить битвы. Я не могу понять, что нужно тебе, Локи.
- Да ничего мне не нужно, брат, – ответил ему Локи. – У меня есть все! И небо, и
звезды, и луна – все мое. Кто скажет иначе? А когда у меня есть эль и веселые
друзья, что может быть еще нужно мне? А, Один? Что скажешь, Тор?
- Жену тебе надо, – заворчал Тор. – А то что-то совсем ты стал беспокойный. Когда
ночью ты храпишь рядом, мне снится только царство Хель и бесчисленное
множество маленьких рыжих ублюдков от страшных мамаш.
Локи засмеялся. Он смеялся долго, звонко и радостно, как ребенок. Когда Локи
смеялся, его лицо менялось еще больше. Оно было как утро – а может, еще
светлее.

***
В деревне, где остановились странники, их встретили гостеприимно. Они жили в
просторной уютной хижине, куда по утрам непременно смотрело солнце.
Локи словно отогрелся. Он бывал чаще уже улыбчивым, а не насмешливым и даже
подружился с какой-то местной отчаянной девушкой. Ее звали Сив. С ней почему-
то Локи был очень нежен. Он приносил ей цветы и о чем-то постоянно
рассказывал.
- Гляди ка, Тор, – шутил Один, – Локи влюбился, кажется.
- Ага, – сказал Тор и достал еще одну бутылку эля. Один заметил, что Тор смотрит
на Сив слишком равнодушно, словно сквозь, и сразу все понял.
- Дружище! – закричал Один. – Вот это да. Видимо, вам с Локи надо поговорить.
- Еще чего, – сказал Тор. – Я вмешиваться не буду. Я уважаю Локи и не могу ему
мешать. Мне больно, Один, смотреть на него после смерти Нидхегга. Может, так
он утешится.
Один замолчал и о чем-то задумался.
- Выпьем, брат, – сказал он.
К ним подошел Локи вместе с Сив.
- Она пойдет с нами, – сказал он.
- Смотрю, ты все уже решил, – сказал Один и лукаво посмотрел на Сив.
- О чем ты? – искренне удивился Локи. – Сив мне как сестра. Сестру я бы и пальцем
не тронул.
Тор молчал. Локи подвел к нему Сив.
- Ты не знаешь, что это за девушка, – сказал Локи. – Но я вижу, что ты ее любишь.
Пускай, брат, она станет твоей женой.
- Женой? – Тор словно преобразился. Лицо его изменилось, а неподвижные обычно
глаза потеплели.
- Женой, – горько усмехнулся Локи и вложил руку Сив в грубую ладонь Тора.

***
Они были в горах, и северный ветер вкладывал в ножны мечи, выкованные
умельцами-гномами. Единственное, чего хотелось странникам – так это спать и
есть. Однако, огня было не развести, а еда закончилась. Сив жалась к Тору, а
Один и Локи сидели на краю пещеры и смотрели в ночь.
- Быстрей бы уже утро, – сказал Локи. – Мы сможем снова отправиться в путь и
найдем еду.
- А может, кого встретим и ограбим, – тоскливо ответил Один. – Живот что-то
совсем подвело, сплошная грусть. Негоже как-то.
- Это точно, – ответил Локи. – Кстати, я слышал, что в горах живут какие-то
пещерные бабы, у которых наверняка найдется что пожрать. Может, пойдем
поищем?
- Неохота, – проворчал Один. – уж лучше заснуть и дождаться утра.
- Хорошо, – сказал Локи. – Тогда я пойду сам.
- Дерзай, – улыбнулся Один и завалился спать.
Локи долго шел какими-то тропами и несколько раз чуть не сорвался в ущелье.
Однако, ему было плевать. Упорно и долго Локи карабкался наверх, пока не вылез
к какой-то странной формы пещере. Зайдя туда, Локи обнаружил двух спящих
девушек. Непохоже было, чтобы они жили здесь постоянно, но, тем не менее,
пещера казалась обжитой. Рядом со спящими лежал какой-то мешок. Не долго
думая, Локи схватил мешок и принялся было уходить. Однако, девушки
проснулись.
- Стой, вор! – закричала одна из них. – Ты что это тут собрался делать? Живым не
уйдешь!
- Красавица, – не растерялся Локи, – мне кажется, что неуважительно оказывать
такой прием гостю. Я всего лишь голодный путник, заблудившийся в горах и
ждущий рассвета. Не найдется ли у тебя для меня хлеба?
- Тогда зачем ты крал? – удивилась девушка. – Если бы ты просто разбудил нас, мы
никогда бы не отказали тебе в ночлеге и накормили.
- Ох уж эти мужчины, – сказала вторая. – Садись уже, бедолага.
Локи удивился и молча присел. Первый раз в жизни он совершенно не знал, что
сказать.
- Как тебя зовут? – спросили девушки.
- Локи. А кто вы такие?
- Мы – Сигюн и Фригг, – ответили девушки. – Мы сбежали из дома, потому что
захотели приключений. Хотя, конечно, это не все, что мы можем рассказать тебе,
Локи. Но если ты гость, то, согласно нашим правилам, должен рассказать о себе
первый. Заплати нам рассказом за хлеб.
- Идет, – усмехнулся Локи. – Сказать мне о себе особо нечего. Я был рожден в
Етунхейме у паршивых родителей и тоже, знаете ли, сбежал. В скитаниях я
встречал много людей, и мало кто из них был ко мне добр. Всего у меня было три
друга. Один, Тор и дракон Ниддхегг. Злые люди убили Ниддхегга, за что мы
сожгли их деревню и убили там всех мужчин, а женщин изнасиловали. Детей мы
оставили сиротами. Теперь мы путешествуем в поисках пристанища.
- Ого! – воскликнула Сигюн. – Так ты воин.
- Я не воин, – ответил Локи. – Я – просто убийца и не вижу в этом ничего дурного.
Смерть друга выжгла мое сердце, и мне, девушки, все безразлично. Убивать,
красть – все мне по плечу. Не было мудрее существа, чем дракон Ниддхегг. Не
было на всей земле существа добрее, чем он, и ничто не сможет заменить мне
его.
- А женщины, Локи? – спросила Фригг. – Разве у тебя не было любимой?
- Не было, – внезапно ехидно сказал Локи.
- Так может, ты евнух? – усмехнулась Сигюн.
- Твоя красота такая же острая, как и твой язык, – сказал Локи. – Может, ты змея?
- Что? – вспыхнула Сигюн.
- Что слышала, – ответил Локи. – Я, пожалуй, пойду. Приятно было познакомиться.
- Куда же ты? – неожиданно нежно сказала Сигюн. – Останься, Локи. Зачем тебе
эта ночь? Останься с нами.
- Меня ждут друзья, – криво ухмыльнулся Локи. – Зачем мне оставаться с вами? Что
вы можете мне дать, кроме пустой болтовни?
- А может, я полюбила тебя, – улыбнулась Сигюн.
- Какой бред, – ответил Локи и ушел.
В темноте пещеры около минуты стояла тишина.
- Какой странный, – неприязненно сказала Фригг. – Мне он неприятен.
- Ты не понимаешь, – быстро заговорила Сигюн, – он же сказал. Это все смерть
друга. У меня, кроме тебя, никого нет. Неужели ты не понимаешь, что если бы ты
умерла, мое сердце бы стало пеплом?
- Но это же не повод становиться таким, как этот Локи, – презрительно сказала
Фригг. – Какой мерзкий. Даже в темноте было видно, какое у него безобразное
лицо.
- А мне кажется, что лицо у него мужественное, – сказала Сигюн. – Как жаль, что я
женщина. Если бы я была мужчиной, я бы сражалась вместе с ним.
- Все твои сказки, – хмыкнула Фригг. – Давай спать.
Сигюн еще долго не могла заснуть и все думала о Локи. Перед ней проносились
картины ратных битв и его лицо. Она все ворочалась и ворочалась – пока все-таки
не заснула.
На рассвете ее разбудил Локи.
- Вставай, женщина, – сказал он. – Пока ты говорила мне о любви, я украл у тебя
остатки еды. Но мне показалось бесчестным бросать тебя после этого.
- Ты вернулся, – с нежностью сказала Сигюн и обняла его. Локи пробовал
отстраниться, но потом что-то внутри победило его. Сначала он молчал и криво
улыбался, но потом в его глазах мелькнуло что-то, похожее на ее нежность.
- Ты мне не нужна, – с мукой сказал Локи. – Просто – пойдем с нами. Ты же хочешь
войны, я вижу. Ты все получишь, что хочешь. Пойдем.
- Я хочу сражаться с тобой, – ответила Сигюн.
- Перестань! – закричал Локи. – Что ты прицепилась ко мне? Собирайся, и не надо
слов.
Локи оттолкнул ее и вышел из пещеры. Возле входат его ждали Один, Тор и Сив.
- Снова обидел девушку? – спросил Тор. – Почему?
- Что ей от меня нужно? – раздраженно спросил Локи.
- Да что ты, – сказал Один. – Может, и правда влюбилась. Какая разница. Думаю,
твоя грубость тут была неуместна.
- Не всем дана такая мудрость, Один, – криво усмехнулся Локи.
- Да, – сказала Сив. – Но до тебя я не встречала существа с таким диким сердцем.
Локи, брат, ну за что ты ее обидел? Наверняка это очень хорошая девушка. Боль
совсем съела тебя.
- Молчи о моей боли! – закричал Локи, и на мгновение показалось, что на его лице
родилась новая морщина.
Из пещеры вышли Сигюн и Фригг..
- В путь! – произнес Один, и все они пошли дальше.

***
- Один, – спросила как-то Сигюн, – можешь ли ты рассказать мне про дракона
Ниддхегга? Что так связывало Локи с ним?
- Обычно Локи молчалив, – ответил Один. – Если он разговаривает, то всегда по
делу. Локи очень ценит красивую беседу. Когда он был еще совсем юным, то
случайно повстречался с Ниддхеггом и жил с ним несколько лет. О чем они
говорили, не знает никто. Никто не умеет хранить секреты так, как Локи.
- Ах! – воскликнула Сигюн. – Как интересно! И какой он был, этот дракон?
- Он был весел и вечно молод душой, – улыбнулся Один. – Две весны мы жили
вчетвером и, пожалуй, это было самое прекрасное время. Локи был тогда совсем
не таким, как сейчас. Не поверишь, но он постоянно рассказывал какие-то
веселые истории и постоянно смеялся. Он был счастлив. Мы все были счастливы.
Но как-то мы с Тором были в деревне, Локи охотился, а Ниддхегг был совсем
один. Какие-то дураки решили померяться с драконом силой. Он сжег почти всех,
но самому глупому из них удалось спастись. Он привел подмогу, и они убили
Ниддхегга.
- А что Локи? – с болью спросила Сигюн.
- Когда Локи нашел того человека, он привязал его к дереву и стал медленно
распарывать ему живот, – злобно ответил Один. – Потом, у еще живого, медленно
доставал кишки. Показывал их умирающему и кричал. Потом Локи долго был
болен и ни с кем не разговаривал. А дальше он просто стал другим.
- Какой кошмар, – сказала Сигюн.
- Ничего другого не оставалось, – сказал Один, и лицо его стало хмурым.

***
Быстро кипела работа в Асгарде. Асов было уже много, и союз их был нерушим.
Счастье вернулось к Локи. Он не забыл Ниддхегга, но почему-то слепо верил, что
еще увидит друга.
- Локи, – говорила ему Сигюн. – Как непокорна твоя душа, какое у тебя дикое
сердце… Каждый раз, когда ты уходишь говорить с великанами, я боюсь.
- Почему? – хмуро спрашивал Локи.
- Я боюсь, что ты не вернешься, – отвечала Сигюн.
- Даже если не вернусь, что с того? – смеялся Локи. – Я не боюсь смерти.
- Легко не бояться своей смерти, Локи, – говорила Сигюн. – Очень легко убивать. Но
ты не подумал обо мне. Я тебя люблю, а ты только смеешься надо мной.
- Любишь? – спросил Локи. – За что ты меня любишь? Ты же сама говоришь, что я
только смеюсь. Все наши женщины, кроме Сив, считают меня мерзавцем. Почему
же ты относишься ко мне иначе? Ты думаешь, что твоя любовь меня изменит?
Нет, Сигюн. Люди считают меня богом Огня, но я очень холоден. Пожалуй, меня
греет только огонь.
- Неужели, Локи, ты вообще никого не любишь? – изумилась Сигюн. – А как же
Асгард? Как же Один и Тор?
- Что ты вообще можешь об этом сказать, – криво усмехнулся Локи. – Ты не можешь
понимать нашей дружбы.
Глаза Сигюн потемнели.
- Подлец! – закричала она. – Как ты смеешь так со мной разговаривать? Я убью
тебя, Локи. Убью!
- Такой ты мне больше нравишься, Сигюн, – задумчиво протянул Локи. – Пожалуй, я
ошибался.
- И что же? – горько усмехнулась она. – Ты будешь и дальше надо мной издеваться?
Ты будешь вымогать мои крики? Ты станешь требовать моих унижений? Нет,
Локи, пожалуй, мне придется уйти из Асгарда. Я больше так не могу. Ты меня уже
совсем измучал. Ты сделал мое сердце таким же выжженым, как и твое.
Лицо Локи исказилось, но он промолчал.
- Я ухожу, – сказала Сигюн. – Это мое окончательное решение. Я ненавижу тебя,
Локи.
Локи молчал. Он только смотрел вдаль, а его кривая ухмылка окончательно
превратилась в гримасу.
- Ты полная дура, – внезапно сказал Локи. – Как ты не понимаешь…
- Что не понимаю? – кричала Сигюн. – Сколько можно страдать? Уже утекло
столько воды, что время бы столько не выпило, сколько ты мучаешься из-за
смерти друга. Ничего не вернуть!
- Змея! – закричал Локи. – Ты ударила меня сейчас гораздо больнее… Ты просто
ничего, совсем ничего не понимаешь. Ладно, так и быть, я объясню. Сигюн, мое
сердце капризно и придирчиво. Первое, что я вижу в чужом сердце – гниль…
Беспросветная, сумрачная гниль. Из тех, кого я видел, немногие заслужили мое
уважение. Еще меньше я любил. И вот сейчас, когда я хотел сказать тебе, что
полюбил тебя, ты укусила меня… А асы еще говорят, что я жестокий.
- Ты? – тихо спросила Сигюн. – Полюбил меня?
- Дура, – заворчал Локи. – Тебе это было непонятно?
Сигюн обняла его. Ночь скрыла их лица, спрятала их тела.

***
У Одина и Фригг родились дети. После свадьбы с Сигюн Локи изменился. По
общему мнению, он стал гораздо спокойнее, и даже Фригг стала относиться к нему
иначе.
- Он изменился, – говорила Фригг Одину. – Даже перестал ерничать со мной.
Смотри, как он любит наших детей.
- Ну, это же мои дети, – сказал Один. – Конечно, Локи любит их как своих.
- Все равно я не понимаю, – кривилась Фригг, – быть таким жестоким и верным
одновременно просто невозможно. А его шуточки! А гулянки с великаншами?
Бедная Сигюн…
- Ну-ну, – смеялся Один. – Не суди Сигюн по себе. Я понимаю его. С великаншами он
такой же грубый, как и с богинями, но зато они шутят также, как и он. Надо же
где-то выпустить пар. А Сигюн он любит. С ней он всегда нежен.
- Наверное, ты прав,- задумчиво произнесла Фригг. – Но что-то во мне мешает
понять его.
- Женщины, – буркнул Один и вышел из покоев.
В траве он увидел грязного, ковыряющегося в земле Локи и смеющихся Хеда и
Бальдра.
- Локи, Локи, поймай меня! – кричал Бальдр и кидался комками грязи.
- Маленький засранец, – ворчал Локи, – сейчас я устрою тебе взбучку, – и шутливо
корчил забавные рожи.
Бальдр заливисто хохотал, а маленький Хед с восхищением смотрел на Локи.
- Локи, я очень люблю тебя, – сказал он.
- Я тоже очень люблю тебя, малыш, – говорил Локи, и его глаза светились счастьем.
Один улыбался. Бальдр громко смеялся и продолжал кидаться грязью.
Тут случилось страшное.
Комья попали Хеду в лицо. Мальчик закричал от боли.
Локи и Один бросились к нему.
- Что с тобой? – завопил Локи, начиная что-то понимать.
- Я ничего не вижу, – тихо сказал Хед.

***
Локи стал мрачен и редко бывал с Сигюн. В основном он проводил время с
ослепшим Хедом.
Локи не бросал своего маленького друга. Каждый день он учил его стрельбе из
лука и владению мечом. Он учил Хеда всему тому, чему Один учил Бальдра.
Однако, после случившегося Бальдр стал ему ненавистен. Локи избегал его.
- Но это же получилось случайно! – убеждал Один Локи. По вечерам Один, Локи и
Тор по-прежнему пили вместе эль.
- Хед такой же, как Нидхегг, – угрюмо говорил Локи. – Такой же добрый. Такой же
мудрый. За что судьба искалечила его?
- Послушай, – хмуро сказал Тор. – Ну скажи, что тут сделать? Скажи, Локи, что ты
сделаешь против судьбы?
- Я бы убил тысячи людей, – сказал Локи. – Я бы сжег сам Асгард! Только бы к Хеду
вернулось зрение.
- Знаешь, – сказал Тор. – Сам Хед уже давно не переживает из-за случившегося.
Он, в отличие от тебя, гораздо спокойнее и прекрасно руководит собой. А ты все
тарахтишь, как баба.
- Баба? – криво ухмыльнулся Локи. – Не смей говорить, что я баба. Баба – это Фригг,
жена Одина. После того, как Хед ослеп, она сделала ритуал и принесла жертвы,
чтобы природа не могла отомстить Бальдру за случившееся. Вот так она любит
одного сына, вот так она предает другого. А ты говоришь, что я баба.
- Что делать, Локи? – кривился Тор. – Я сам не понимаю того, что Фригг теперь
считает, что если Хед слеп, значит, он не мужчина и не может нам больше
помогать.
- Да плевать! – закричал Локи. – Он ничуть не хуже Бальдра! Ему просто не повезло!
Он ей такой же сын, как и Бальдр! Мне самому пришлось стать Хеду матерью. А
все потому, что родная мать больше не любит его.
- Это неправда, – сказал Один. – Фригг любит его также, как и прежде. Ты путаешь,
Локи.
- Ничего я не путаю, – засмеялся Локи. – Сигюн мне недавно сказала, что Фригг
заставляла Хеда вытирать полы в Вальхалле. Это ли не унижение… Если бы Хед
не был слеп, то он бы вырезал руны. А она говорит, что он ни на что не способен.
Один помрачнел.
- Бабы! – хором сказали Один, Локи и Тор.

***
- Послушай, Хед, – говорил Локи. – Я думаю, что тебе надо убить Бальдра.
- Он не виноват в том, что я слеп, – глухо сказал Хед.
- Нет, виноват, – злобно сказал Локи. – Прошло много лет. Ему совершенно плевать
на тебя, будто бы и не он кидался грязью. Будто бы он не причинил нам с тобой
столько боли…
- Он не виноват, – твердил Хед.
- Послушай, – упорствовал Локи, – что я тебе расскажу. Я гадал на рунах и на огне.
Я спрашивал птиц и гномов… Все правда. Бальдр – это тот, кто убил тебя тогда,
Ниддхегг.
- Это было давно, – говорил Хед.
- Убей его! – кричал Локи. – Я заговорил омелу… Если ты выстрелишь в него, то
зрение вернется к тебе. Мы уйдем отсюда, Хед, и все будет хорошо.
- Нет! – испуганно воскликнул Хед. – Да как ты можешь… Ведь это мой брат.
- Брат? – коварно спросил Локи. – Ты говоришь, брат… Ты не слышал, как он
смеется? Он еще позволяет себе смеяться, Хед! Он живет со своей шлюхой, он
радуется, он так весел и так беззаботен… Я ненавижу его. Он убил мое сердце
два раза. Он должен заплатить.
- Ты болен, Локи, – печально сказал Хед. – Ты очень, очень болен… И я вижу, что
тебя вылечит только смерть.
- Его смерть действительно вылечит меня, – ответил Локи. – Он должен быть
наказан.
- Поверь, ты ошибаешься, – слепое лицо Хеда выгнулось в странной улыбке. -
Никогда еще убийство не могло вылечить душу.
- Мне – может, – усмехнулся Локи.
Лицо Хеда внезапно изменилось.
- Хорошо, – сказал он. – Я сделаю так, как ты сказал. Я убью брата. Но перед этим
я скажу тебе, почему.
- Почему же? – спросил Локи.
- Я не могу больше видеть тебя таким и слышать все это, – сказал Хед.

***
Хед выстрелил, и стрела пронзила сердце Бальдра.
Локи слышал крики Фригг и ответную стрелу Вали.
Локи понял, что это конец.
- Предатель! – услышал он и увидел перекошенное болью лицо Одина. – Ты отнял у
меня все…
Локи ушел из Асгарда.

***
Долгое время Локи был один. Иногда он забавлялся с великаншами. Пил много эля,
сидел у реки и долго смотрел на воду. Если бы он был слабее, то наверняка бы уже
давно утопился.
Но все внутри было мертво.
Локи пришел на пир в Асгард, хотя знал, что больше его там никто не ждет.
Один был приторно вежлив, как и все прочие боги.
- Лжецы, – зашипел Локи. – Вы забрали у меня жизнь… Вы отняли у меня всех, кого
я любил. Вы, те, кто любил меня… Вы изгнали меня, вы выгнали в леса мою
жену… Фригг! Ты была ей подругой. За что ты так поступила с ней?
-Хватит, – сказал Один. – Я не хотел так поступать, но, видимо, все-таки придется.
Знай, что я убил твоего сына Фенрира, рожденного Ангрбодой. Знай, что тебя ждет
скала, на которой ты будешь висеть, пока не умрешь. Скади уже приготовила тебе
чашу с ядом за то, что ты убил ее отца.
- Вы все сдохнете, твари! – заорал Локи, пнул стол и принялся бежать.
Асы схватили его, избили и отнесли в пещеру. Там его ждала бледная Сигюн и
трупы сыновей.
- Сволочи! – заплакал Локи.
- Я надеюсь, ты будешь очень страдать, – холодно сказала Фригг.
- Как-будто раньше он страдал меньше, – презрительно посмотрела на нее Сигюн. -
Уйди отсюда, сестра. Нам нечего терять. Если ты скажешь хоть слово, я загрызу
тебя.
- Дура, – улыбнулась Фригг и ушла.
- Бессердечные, – заплакала Сигюн, когда все ушли. – Не бойся, Локи… Я сохраню
тебя от яда. Я буду держать чашу над твоей головой. Тебе не будет больно…
- Я не боюсь боли, – сказал Локи. Его лицо было каменным.

***
Тень радости мелькнула на лице Локи, когда великаны освободили его от цепей.
Сигюн плакала от счастья.
- Локи, Локи, – говорила она, – ты будешь жить… мы уйдем отсюда навсегда, и нас
никогда не найдут. Локи! Мы будем счастливы…
Локи обнял ее, словно прощаясь.
- Ты ничего не поняла, Сигюн, – внезапно отрешенно, младенчески улыбнулся он. -
Мне, Локи, уже счастья быть не может. Ты посмотри на меня… Какого зла я не
сделал, какой боли не испытал? Я заставил Хеда убить Бальдра. Хед умер… А я
этого даже не ждал. Я виноват в его смерти, и никто другой. Дай мне хоть умереть
достойно. Это будет лучший конец для меня.
- Локи! – кричала Сигюн. – Ты так молод… У нас будут другие дети. Я спасу тебя,
Локи! Я помогу тебе все, все забыть!
- Нет, любимая, – сказал Локи. Он назвал Сигюн любимой первый раз в жизни.
- Любимая…, – прошептала Сигюн.
- Да, – сказал Локи. – Единственное, что я могу и должен делать – пойти с
великанами на Асгард. Силы неравны, и они убьют меня. Единственное, что
можешь сделать для меня ты – пойти со мной. Ты пойдешь?
- Да, Локи, – прошептала Сигюн.
Великаны шумели, предвкушая битву. Локи целовал Сигюн. Нежно и неистово -
последний раз в жизни.
- Мне не надо было другой смерти, – сказал Локи Сигюн, и лицо его озарилось
светом.

***
Великаны крушили Асгард, пиршество крови давало Локи последние силы жить. Он
кричал, как сумасшедший и резал всех, кто попадался ему под руки.
- Гады! – радовался Локи. – Всех убью! Никто из вас не останется жить! Вы все, все
умрете!
Он увидел, как в трех шагах от него убили Одина. Боль еще раз сокрушила его
сердце, и Локи все больше и больше кричал, все больше наполнялся безумием.
Он зарезал Фригг и размазал мозг Вали по полу Вальхаллы. Локи катался в крови и
бешенно хохотал.
Издалека он слышал, как кто-то убил Тора. Локи кричал от боли и плакал, и его
слезы смешивались с кровью на разбитом лице.
К нему подошел Хеймдалль.
- Убийца, – с ненавистью сказал он. – Будь ты проклят!
Локи внезапно стал спокоен.
- Да, Хеймдалль, – сказал он. – Я убийца. А ты кто? Проклятый страж! Ты сегодня
зарезал тьму великанов. Скажи, ты не убийца! Да это мир убийц! Как может мир
быть другим, если мать в состоянии бросить своего ребенка только за то, что он
не может быть воином…
Хеймдалль проткнул сердце Локи мечом.
- Умри! – сказал он.
- Я умираю! – улыбнулся Локи. С этой улыбкой он и остался лежать на полу
Вальхаллы, в крови и смраде рухнувшего Асгарда.__

- Кто-нибудь это понимает, кроме тебя? (А. Чушков).

- Конечно. Только каждый понимает все по-своему, в меру своей распущенности, интеллекта, возвышенности и прочих мерил.

- А если человек ничего не понимает? (А. Ч.)

- Тогда это даун.

- Мне понравился ход вашей мысли и ваша скорость. Такая хармсовщина… Почему именно этот фокус вы избрали для самовыражения? (Дали).

- Фокус? Перспективы никакой не было. Текст сам по себе – бесконечность.

- Он хочет быть бесконечным, но не в силах…

- Кто, текст?

- Ну, разумеется.

- О чем это они? (А.Ч.)

- Два потока сознания…

ОБСУЖДЕНИЕ

- Ничего не понял. Катя делает хорошо, а зачем – непонятно (А. Чушков).

- Неряшливость к собственным способностям. Попрыгунчатость (В. Верховский).

- Юмор – легкий, а стих – лавиной несется на тебя… (Валентина).

- Среднее между Крематорием, Гражданской Обороной и Лесем Подервянским… (Е. Дмитриев).

- Мне ничего не понравилось. Ничего не поняла (Алина).

- Не могу сказать, что это понравилось. Не могу сказать, что как-то к этому отношусь. Если за этим будущее нашего искусства, это прискорбно. Это похоже на поток сознания. А хочется знать что-то о реальной жизни, вернуть человека к жизни, научить любить… (Ксения, филфак, 3 курс).

- Поэт должен быть немного сумасшедшим. Стихи очень понравились (Маргарита, филфак, 1 курс).

- Катя – космос. Такая, какая есть. Сейчас период другой культуры. О любви будут писать лет через 20. Любовь в том лучезарном виде никому не нужна… (М. Пронина).

- То, что увидела, мне понравилось. В вас сквозит природа. Есть напор, экспрессия… Мы – люди. А вы – маленький тигренок: ррр-мяв-р-мяв!.. (Дали).

- Катины стихи поднимают гораздо более серьезные вопросы: о функциях языка… У каждого свой читатель… (М. Панчехина).

- Ксюша сказала все точно… (А. Чушков).

- Время – всегда спорно. Мандельштам говорил: их преследуют – значит, ценят… Поэты все выхватывают из воздуха… (Дали).

Екатерина МИРОШНИЧЕНКО

1
Когда мне бывает темно и весело,
Плюет равновесие старой раной,
И кажется, будто меня повесили
За кровь из созвучия слова «странный».
Когда мне случается встретить сумерки,
Их похоть рождает рисунки-звуки,
В которых мы тихо, с улыбкой умерли,
А ангелы подняли нас на руки.
Когда мне бывает – не убывается,
Лишь замкнут рассвет здесь лукавой зеброй,
И в нем Светоносные улыбаются,
А мы на руках их уходим в небыль.

2
Качались иглы на ветвях сохатых,
ломались чувства, трескаясь стеклом,
по городу шатался снег патлатый
и бился в кровь своим блестящим лбом.
Терялись звезды, прячась в белом танце,
Любой, кто смел, считался подлецом,
а в поднебесье нежилось в гримасе
чудовищно красивое лицо…

3
Сердце – слабое. Но – не падает духом.
Диагноз? ставим?
Простыми словами –
НЕ НАДО!
Страшно? Боишься?
Заставим.
Нет, не боюсь,
Летать – не падать.
А мы покажем страшное.
А я глаза не закрою.
А мы обманем.
Я верить не стану.
Что тут ставить?
Диагнозы бесполезны,
Когда маленькая человечина
Так верит в чудесное.
4
Запутаться в тараканах,
выгуливать их по душам,
считать прописные раны,
забить глухотою уши.
и только свежайше редко
зажевывать словом «надо» -
зачем я все это сделал?
купался в иллюзорном мире
смеялся над святыми
словами
заигрывался
заигрался
утонул-искупался
обмылся
и что же? -
что проще, то и дороже
и сложного быть не может
все то же и тоже, тоже,
и тоже,и то же тоже
все…

5
Я взлетаю степенью весны,
так прекрасно все обречены,
лунный мальчик, лежа на огне,
погребает трауры по мне.
и листает волны на реке
линия порока на руке.

6
Перед тем, как мы встретились,
Было начертано,
Что восходы поздравят и обезглавят,
Что не будет больно, не будет тесно,
Ведь не правда ли, тоже так интересно,
Пусть забыла такое моя память?
Мы лежали на сумерках одеяле,
Мы искали.
Обещали влюбиться, не обещая –
таково было первых лучей ожиданье
В избавлении от обручей из стали
И густой печали.
Летально…
Но – летали.
И натнулись на острые поцелуи
И перебой электричества
От пускания света,
Когда качество переходит в количество,
Когда лают больные ветры
Мифотворчеством кармическим
Истерически…
Кончено.
На прошлом – крест и три злобных прочерка,
И мне кажется, что точное обесточено,
И знаю, что лучшее обезлучено,
И рентген – черно-белое пророчество.
Пройдены
Световые Леты поют анафему,
Здравствуй, Новый Гад, мы покажем fuck ему,
Белый цвет горит, размокая маками,\
Красит ногти он разливными лаками,
Плакали…
Но слеза – река, очищает мантрами,
И взошли на мост,
И сростались трапами…
Перед тем, как мы встретились, стало ясно,
Что я песню спою под стакан портвейна,
Что круги и спирали не болеют,
Ведь не правда ли, солнышко стервенеет
В возгорании старости у рассвета?

7
Не плачь, не проси…Слово за словом.
Носит поверие огоньком.
Я сбит на сердце и очарован
Сонной тоской.
Я отрываю черные крылья,
Белые тоже мне не нужны,
Я не закован и не всесильный,
Я – для любви…
Помни, когда все погаснут созвездья,
Мир не покажется мне на мели,
Чтобы во имя Смерти и Мести
Мы уходили с прощенной Земли.

8
Что-то вышло –
Зияли сны и крыши,
Мы слышали то, что слышали,
Когда знание стало мерцанием…
Тише.
Теперь мы злее и выше.
Послушай – мы дышим…

9
Мне в душу избранность какашки отложила,
Как это мило!
Расти на голове, колючий терн,
Уныло все – поэзия постыла,
Мозги остыли.
Сдохни, постмодерн!

10
График
Может, вращенье – подобие танца,
А соответствие – это ноль,
Все на земле тяготится вращаться,
Если на вышке один король.
Девять крестов завещала память мне,
Восемь делений в моей груди,
Семь измерений вдыхает каменный,
Чтобы над пропастями ходить.

11
Реквием
Звезды, космы и стразы
На библии наших тел,
И мой мировой разум
Формат мп3 пел,
И что-то считало ноты,
И ужас стекал за край
Той мировой погоды,
Что раем казнила рай,
И странно, что кроны печали
Меня провести смогли
В ту даль, где смещались дали
На сладкой груди земли.
Мы стали всенощно косны,
Дотронулись до луны,
Большого и злого роста
Та сталь, чьей поре верны.
Разбейся и не надейся,
Любви не дано понять,
Лишь смех в лет неполных десять
В дневник ставит цифру пять.
И чудо укрылось сором,
И розовый цвет звенит
Под статью иллюзорной
Агонии света молитв.