Кораблевник

Сергей ШАТАЛОВ: Прелюдия к тому, что всем знакомо (20.III.1996)

Сергей Шаталов – поэт, прозаик, режиссер, редактор журнала «Многоточие» – рассказывает, что такое постмодернизм…

= Представьте: люди, которые собрались сделать цирк. Но никто из них не владеет никакой профессией. Но всем раздают роли. Они облекают себя в костюмы, в манеру поведения… Единственная задача – проехать по всем улицам города… Аромат того, что что-то состоится… Люди, накушавшись чего-то, пытаются сделать нечто… Шутка зашла далеко, так далеко, что у некоторых появились слезы…

= Пустоты, которые существуют между видами искусства, надо заполнять через язык…

= Кино: человек вдруг стал бессмертным…

- Ну, это относительное бессмертие… (Ю. Сиромолот).

- Это консервы бессмертия (С. Шаталов).

Снова говорит Шаталов:

= Есть фраза: «Постмодернизм – взрыв смысла». Но мне чего-то не хватает в этой фразе…
= Возникла ситуация, когда театр и литература стали одним лицом.
= Литература – обнародование жемчужной изнанки вещей.
= Верлибр не от того, что рифмы закончились. Есть мнение: верлибр – нечто между прозой и поэзией.
= Важно: твой внезапный поэтический выпад…
= Перформанс – это интеллектуальное каскадерство.
= Чем отличается графоман от поэта?.. Главное – открыть вовремя бутылку.
= В литературоведении нет ответов на вопросы. Есть версии…
= Модернизм – это работа в гримерной. Придать себе неожиданный вид, не столько для окружающих, сколько для себя…
= По большому счету – погода делается в столицах…
= Журнал «Многоточие» – не новой литературы, а старой. Постмодернизм – признак старости, распад… Представленные там вещи – не литература, а история литературы… Процесс старения… Свежее яблоко лучше моченого…

Шаталов отвечает на вопросы:

– А что дальше нас ждет – после постмодернизма?

- Грядет время трансавангарда. Произойдет разрыв ва-абще с массовой культурой.

- В XIX веке говорили, что убили Бога. В ХХ – что убили человека. Кого убьют в XXI веке?

- Наверное, ребенка…

- Ваши религиозные убеждения? (С. Минаков).

- Очень интимная тема.

- Тантризм, что ли?

- Мне важно опьянение от человека, с которым я общаюсь…

- Если бы было много денег, какой бы фильм сняли? (С. Минаков).

- Есть легенда: «Волшебник и гуляка», японская… Может быть, «Мистерии» Гамсуна… И свои киновидения…

- Вообще, зло существует, или только любовь везде? (С. Минаков).

- Это как песочные часы: одно пересыпается в другое…

- Любимые композиторы?

- Шёнберг… Шостакович… Стравинский…

- Был Золотой век, Серебряный… А как вы назвали бы нынешний?

- Наверное, Деревянный… Но, знаете, в восточной символике дерево – слева… Это литература сердца…

- А что было в XIX веке?

- «Кровь, пот и слезы».

Попытка обсуждения

- Возникает интерес, но нет уважения. Бирюльки. Нет содержания. Из этого нет выхода во что-то очень серьезно (Н. Чёти).

- Повеяло доброй безысходностью…

- Когда появляется безысходность, тогда и получаются стихи. А «Я вас любил…» – исходность? (С. Шаталов).

- Больше всего понравилось, как читаете стихи. Потрясающе читаете (М. Шамис).

И снова Шаталов:

= Постмодернизм – ренессанс язычества. Все применяется… Постмодернизм – это салат. Из того и другого, и третьего…
= Для меня логика – это избиение младенцев.
= Для меня плавать и тонуть – это одно и то же.
= Для меня человек – вулкан, поэтическое землетрясение… Это существо, выражающее себя через смех, счастье, радость…
= Кино требует существования, а театр требует игры. Непрофессиональный актер в театре – нонсенс, и наоборот.

- Значит, если актер становится профессионалом, он должен уйти из кино?

- Я заметила у вас любовь к непрофессионализму. А считаете ли вы себя в чем-то профессионалом?

- Журнал «Многоточие» был выдвинут на Букеровскую премию. Это профессионализм?

Еще попытка обсуждения:

- Время покажет, куда движется постмодернизм. Это уже хорошо, что движется… (М. Бабуков).

- Движение бывает только одно – вперед (С. Шаталов).

- Прогресса в искусстве нет и не может быть (И. Лимаренко).

- Прозу постмодернизма не читаю. Принципиально. Литература отразила ситуацию абсолютной дискредитации сознания: мертв Бог, мертв человек, и умирает мир… Это какой-то Апокалипсис… Пишутся такие произведения не потому, что мир рушится, а мир рушится потому, что пишутся такие произведения. И когда так мыслят… Для меня такая конституция вашего сознания страшна. Вы говорите такие трогательные вещи – по-розановски трогательные… (А. Патрикац).

- Не уточнили сразу позиции… Это может не нравиться, но это, быть может, художественно… (Н.В. Белинская).

- Когда говорят: «поэт» – это всегда нечестно. Все равно как. Даже когда говорят: «слесарь». Будто тебя замастерили… (С. Шаталов).

С. Минаков вместо рецензии читает стихотворения Юрия Кузнецова «Золотая гора» и «Испытания зеркалом»:

С. Шаталов вместо заключения читает стихотворение И.Бродского.

А.К.

Юрий КУЗНЕЦОВ

Золотая гора

Не мята пахла под горой
И не роса легла,
Приснился родине герой.
Душа его спала.

Когда душа в семнадцать лет
Проснулась на заре,
То принесла ему извет
О золотой горе:

— На той горе небесный дом
И мастера живут.
Они пируют за столом,
Они тебя зовут.

Давно он этого желал —
И кинулся, как зверь.
— Иду! — он весело сказал.
— Куда? — спросила дверь. —

Не оставляй очаг и стол.
Не уходи отсель,
Куда незримо ты вошел,
Не открывая дверь.

За мною скорбь, любовь и смерть,
И мира не обнять.
Не воздыми руки на дверь,
Не оттолкни, как мать.

— Иду! — сказал он вопреки
И к выходу шагнул.
Не поднял он своей руки,
Ногою оттолкнул.

Косым лучом насквозь прошел
Простор и пустоту.
В тени от облака нашел
Тяжелую плиту.

Холодный мох с плиты соскреб,
С морщин седых стихов:
«Направо смерть, налево скорбь,
А супротив любовь».

— Хочу! — он слово обронил. —
Посильное поднять,
Тремя путями этот мир
Рассечь или обнять.

Стопа направо повела,
И шёл он триста дней.
Река забвения легла,
Он вдоль пошёл по ней.

Река без тени и следа,
Без брода и мостов —
Не отражала никогда
Небес и облаков.

И червяка он повстречал
И наступил ногой.
— Куда ползёшь? — Тот отвечал:
— Я червь могильный твой.

На счастье взял он червяка
И пронизал крючком.
Закинул, Мертвая река
Ударила ключом.

И леса взвизгнула в ответ
От тяги непростой.
Но он извлёк на этот свет,
Увы, крючок пустой.

Не Сатана сорвал ли злость?
В руке крючок стальной
Зашевелился и пополз
И скрылся под землей.

Он у реки хотел спросить,
Кого он встретит впредь.
Но та успела позабыть
И жизнь его, и смерть.

Он вспять пошёл и мох соскреб
С морщин седых стихов
И прочитал: «Налево скорбь,
А супротив любовь».

Стопа налево повела,
И шел шестьсот он дней.
Долина скорби пролегла,
Он вширь пошел по ней.

Сухой старик пред ним возник,
Согбенный, как вопрос.
— Чего хватился ты, старик,
Поведай, что стряслось?

— Когда-то был мой дух высок
И страстью одержим.
Мне хлеба кинули кусок —
Нагнулся я за ним.

Моё лицо не знает звезд,
Конца и цели — путь.
Мой человеческий вопрос
Тебе не разогнуть.

А на пути уже блистал
Великий океан,
Где сахар с берега бросал
Кусками мальчуган.

И вопросил он, подойдя,
От брызг и соли пьян:
— Ты что здесь делаешь, дитя?
— Меняю океан.

Безмерный подвиг или труд
Прости ему, Отец,
Пока души не изведут
Сомненья и свинец.

Дай мысли — дрожь, павлину — хвост,
А совершенству — путь…
Он повстречал повозку слёз —
И не успел свернуть.

И намоталась тень его
На спицы колеса.
И тень рвануло от него,
А небо — от лица.

Поволокло за колесом
По стороне чужой.
И изменился он лицом,
И восскорбел душой.

На повороте роковом
Далёкого пути
Отсек он тень свою ножом:
— О, верная, прости!

Он тенью заплатил за скорбь
Детей и стариков.
Подался вспять и мох соскреб:
«А супротив любовь».

Но усомнился он душой
И руку опустил
На славы камень межевой
И с места своротил.

Открылся чистым небесам
Тугой клубок червей.
И не поверил он глазам
И дерзости своей.

Из-под земли раздался вздох:
— Иди, куда идёшь.
Я сам запутал свой клубок,
И ты его не трожь.

Ты всюду есть, а я нигде,
Но мы в одном кольце.
Ты отражен в любой воде,
А я — в твоем лице.

Душа без имени скорбит.
Мне холодно. Накрой. —
Он молвил: — Небом я накрыт,
А ты моей стопой.

Дней девятьсот стопа вела,
Пыль супротив он мел.
Глухая ночь на мир легла.
Он наугад пошёл.

Так ходит запад на восток,
И путь необратим.
От мысли он огонь возжег.
Возникла тень пред ним.

— Ты что здесь делаешь? — Люблю. —
И села у огня.
— Скажи, любовь, в каком краю
Застигла ночь меня?

— На полпути к большой горе,
Где плачут и поют.
На полпути к большой горе,
Но там тебя не ждут.

В тумане дрогнувшей стопе
Опоры не найти.
Закружат голову тебе
Окольные пути.

— Иду! — он весело сказал
И напролом пошёл.
Открылась даль его глазам —
Он на гору взошел.

Не подвела его стопа,
Летучая, как дым.
Непосвященная толпа
Восстала перед ним.

Толклись различно у ворот
Певцы своей узды,
И шифровальщики пустот,
И общих мест дрозды.

Мелькнул в толпе воздушный Блок,
Что Русь назвал женой
И лучше выдумать не мог
В раздумье над страной.

Незримый сторож ограждал
Странноприимный дом.
Непосвященных отражал
То взглядом, то пинком.

Но отступил пред ним старик.
Шла пропасть по пятам.
— Куда? А мы? — раздался крик.
Но он уже был там.

Увы! Навеки занемог
Торжественный глагол.
И дым забвенья заволок
Высокий царский стол.

Где пил Гомер, где пил Софокл,
Где мрачный Дант алкал,
Где Пушкин отхлебнул глоток,
Но больше расплескал.

Он слил в одну из разных чаш
Осадок золотой.
— Ударил поздно звёздный час,
Но всё-таки он мой!

Он пил в глубокой тишине
За старых мастеров.
Он пил в глубокой тишине
За верную любовь.

Она откликнулась, как медь,
Печальна и нежна:
— Тому, кому не умереть,
Подруга не нужна.

На высоте твой звёздный час,
А мой — на глубине.
И глубина ещё не раз
Напомнит обо мне.

1974

Испытание зеркалом

Я хотел рассказать о себе,
Но в ту ночь на Ивана Купала
Треснул с грохотом мир – и в избе
Я увидел зиянье провала.
Возле бездны поставил я стул,
Чтоб туда не шагнуть ненароком.
И, конечно, туда бы шагнул,
Окажись я в раздумье глубоком.
По избе, разглагольствуя вслух,
Я ходил и не скоро заметил,
Как из бездны возник некий дух.
- Что за чёрт!
- Это я! – он ответил.
Сел на стул.
Я не стал возражать
Гость как гость, и ума не лишённый.
- Ты явился меня искушать? -
Он сказал: – Ты давно искушённый.
Ты в себе, как в болоте, погряз,
Из привычек не вышел ни разу.
Дальше носа не видел твой глаз,
Дальше глаза не видел твой разум.
Оттого ты всю жизнь изнывал,
От томления духа ты плакал,
Что себя самого познавал,
Как задумал дельфийский оракул.
Одиночество духа парит,
Разрывая пределы земные.
Одиночество духа творит,
Прозревая уделы иные.
Но принёс тебе зеркало я,
Чтоб не мог ты один оставаться,
Как влюблённый Нарцисс от ручья,
От себя самого оторваться.
Ты поверил, что правда сама,
А не кривда глядит из зерцала.
Ты, конечно, сошёл бы с ума,
Если бы в нём отраженье пропало.
Ты попался в ловушку мою,
На дешёвую склянку купился.
Глянь вокруг! Ты, как Данте в раю,
В лабиринте зеркал очутился.
Зеркалами я скрыл глубину,
Плоскость мира тебя отражает.
Вместо солнца ты видишь луну,
Только плоскость тебя окружает.
На пустое кричишь ты: «Моё!»,
В роковое уставясь зерцало.
- Я плевал на зерцало твоё!
- Но оно твой плевок возвращало.
- Я твои зеркала разобью,
И смеяться осколки заставлю,
Лабиринты твои распрямлю,
И тебя куда надо отправлю.
- Разбивай – и начнёшь, как двойник,
размножённый в осколках, смеяться.
Распрямляй – и уткнёшься в тупик,
Отправляй – сам начнёшь отправляться.
Мой хозяин в неравной борьбе
Угадал свой конец неминучий.
Он заложника видит в тебе,
Он на всякий надеется случай.
Мне нужна твоя помощь. Поверь,
Был когда-то и я человеком,
И понёс очень много потерь, -
Он мигнул мне оборванным веком.
Грянул гром – и рассеялся дым.
Сквозняком по избе потянуло.
Гость исчез, стул остался пустым.
И края свои бездна сомкнула.
Что за гость? В голове ни царя,
И мигает оборванным веком.
Он на что намекал, говоря,
Что когда-то был сам человеком?
Видно, плохи дела Сатаны.
Есть на свете чему удивляться,
Если с той, так сказать, стороны
Перебежчики стали являться.

1985