Кораблевник

Вилли МЕЛЬНИКОВ (Москва): «Поэзия вируса» (11.X.2006)

По приглашению Ирины Логвиновой, редактора журнала «ЗазерКальмиус», в Донецк из Москвы снова приехал известный полиглот, поэт, художник, ученый и артист Вилли Мельников. На этот раз он будет представлять не свою поэзию, а – вирусов… Нет, вы не ослышались…

Вилли Мельников:

- Это не значит, что я сейчас буду с художественной улыбкой на устах заражать вас каким-то вирусом, но… действительно я привык заниматься тем, что я всегда сам называю симбиоз контрастов.

Осенью и весной я читал стихи. Но сейчас как таковой программы, как тогда не было, так и сейчас нет. Есть лишь намерение поделиться своими авторскими наблюдениями, наработками, только и всего, без малейших…

В прошлые два раза были попытки такие упрекнуть меня в стремлении абсолютизировать то, что я накопал. В действительности попытки абсолютизации того, что я делаю, мне даже и не снились. Я просто предлагаю то, что у меня есть, то, что у меня эволюционирует, изобретенное мною, но эволюционирующее независимо от меня самого. А уж мне остается только наблюдать за ростом этого и по ступенькам фиксировать как оно это делает. В общем, нечто авторское. Да, действительно, границы Украины и Китая, мягко говоря не очень-то и граничат, во всяком случае я могу выступить таким перебежчиком через украинско-китайскую границу и не столько я, сколько то, что у меня в моем толстом рюкзаке набито.

И как ни странно, такие вот украинско-китайские границы, или, скажем, российско-египетские границы, или австралийско-канадские границы, они, как ни странно, все-таки существуют при всей парадоксальности и оксюморонности. Они есть. их я привык называть симбиозом контрастов. Официальная моя специальность – вирусолог, иммунолог, молекулярный биолог. По этому же я защищал кандидатскую диссертацию несколько лет назад, по концентрату этих перечисленных дисциплин, но, поскольку с некоторых пор, особенно через несколько лет после войны, после Афгана я как-то начал смотреть, изначально будучи воспитанником естественных и точных наук, к гуманитарным областям никакого отношения не имевших, так служилось и так сложилось мне после войны, что я пытался взглянуть на уже изученное и продолжаемое постигать естественные и точные науки со стороны, с грани гуманитария, художника, эссеиста, в конце концов. И я сам помню отказывался верить про себя в то, что у меня получается, но для кого-то там винегрет, прокисший, бесформенная солянка типа селедки в компоте. Кто как. Кому-то ближе, а от кого-то просто рикошетирует. Ну, хорошо. Лишь бы только эту селедку в компоте, как говорится, тебе в морду не стали выплескивать. Ну вот, что получается. Дело в том, что однажды мне подумалось, что тексты существуют в природе, существуют независимо от человека. Мне как-то вот запомнилась одна фраза в нашем школьном учебнике по физике о магнитном поле, 70-х годов еще. «Магнитное поле существует независимо от нас, от наших знаний о нем». вот так же и с текстами. Если магнитное поле, которое мы не воспринимаем, действительно есть, то тексты, существуют ли они в природе действительно независимо от их творца, человека – это, конечно, вопрос спорный. Поэтому здесь речь идет исключительно об авторском восприятии текстообразных или как хотите назовите, мне еще нравится – квазитекстовых образований. Так уж сложилась моя жизнь, что она сделала из меня (такого вот) клинического полиглота и естественно поэтому, чем больше языков я постигал и продолжал постигать, тем больше я невольно вчитываюсь в эти самые окружающие нас квазитексты. Наиболее благодарны в этом отношении кирпичи старой кирпичной кладки. Частично выщербленной, в разной степени эрозии, там, выветривания, проросшая какой-нибудь повиликой, вьюнами. Очень благодарны трещины в асфальте, особенно когда дорога старая, разбитая и асфальт положен в ней несколькими разновременными слоями. Такая дорога вообще вплоть до какой-то каменной, грунтовой или бетонной основы. И вот от 3 до 5, иной раз 6-ти, если очень повезет, слоев этой асфальтовой дороги идут ступенчато – ну не дать ни взять раскрытая, ну полураспахнутая и забытая кем-то книга. Где страницы тоже по очереди…

Если это книга… Я отталкиваюсь от принципа, что книга существует для того, чтобы ее написать, прежде всего, а уж потом прочитать. И вот также с вот этими квазитекстами. Многое можно читать. Про ветвление крон я уже и не говорю. О расположении звезд в созвездиях я тоже уже не говорю. Этим занимались еще и древние. Поэтому знаменитые, везде сплошь растасканные по заставкам и графическим эпиграфам рисунки из знаменитого рисуночного звездного атласа великого польского астронома 17 в. Яна Гивелиуса – это ни что иное как просто тоже текст, только того, что сейчас называют визуальной поэзией. У него очень графические расположения прочерчивают этой мифологией, мифологию героев выбирает. Они потрясающе читаются. Не знаю, чем руководствовался Ян Гивелий, когда создавал эти рисунки, но они потрясающе являют собой морфемы различных языков, которые он наверняка не знал. Языков, очень далеких от современной и тогдашней Польши культуры. Тексты – везде. На лингвоконгрессах когда я это говорил, в самых разных странах первое, что я слышал в свой адрес, причем, это самое печатное – это «Да вы текстоцентрист, батенька!» Так впервые мой лексикон обогатился еще одним термином – текстоцентризм. Но потом как-то люди прислушались, приглядывались. В данном случае есть две возможности, два пути столкновения с чем-то каким-то непривычным. Это два пути: один более легкий – испугаться и послать подальше, разве что там в какой-нибудь преподобной истерике не забиться. Другой путь – попытаться понять. Он более трудный, но более как-то продуктивный, что ли. Не люблю я это слово, но креативный.

А когда я стал после войны работать (ну почти сразу после дембеля), через 20 дней после дембеля, в институте, меня уже туда зачислили, я очень хотел заниматься чистой наукой. Я занимался вирусологией в научном кружке моей альма-матер под названием Московская ветеринарная академия, то я хотел продолжать заниматься вирусологией и дальше. Но так потом сложилась жизнь, что вирусология никуда из моей жизни не ушла. Я официально до сих пор являюсь научным сотрудником института вирусологии им. Ивановского в Москве. Но так уж сложилось, что последние лет 10 для меня там регулярной работы нет. Бывает, так, например, заказали опыт на предмет скрининга (так мы называем исследование, испытание каких-то вновь синтезированных химиками-органиками и фармацевтами препаратов, которые стоит, на их взгляд, проверить на антивирусную активность. Ин виво и ин витро. То есть на экспериментальных животных и в пробирке на различных культурах. Чем я, собственно, и занимаюсь. Ну а затем делаю уже математический и статистический обсчет полученных результатов и, собственно, без этого не обощить ни один результат, не вычислить, как мы говорим, критерий достоверности полученного опыта и соответственно результаты нигде не опубликуешь – просто не возьмут как несерьезные, как каменный век, а где математический подсчет, математическая обработка результатов. И один из таких опытов.) соответственно, чтобы можно было произвести математическую обработку эксперимента, нужно пользоваться и теми методиками, которые дадут подобные результаты, которые поддавались бы подобным обсчетам. И вот один из этих результатов, которые я начал практиковать вот в нашей лаборатории, случайно совершенно копаясь в американской вирусологической литературе того времени в 1988 году я набрел на один опыт, метод такой американского вирусолога Крампакера. Он не то, чтобы оказался не только точным, но и безумно красивым. Приводились цветные иллюстрации результатов, как макро-, так и микросъемки. Он безумно красивый оказался, и я загорелся попыткой внедрить метод Крампакера у нас в лаборатории. Шеф по своему обычаю, естественно, принял это в штыки. «Но вот там, у нас, понимаешь ли, подсчет инфекционных летальных доз на мышках и, например, морских свинках, а вы нам какие-то картинки хотите влепить. Ну что нам на холодильник наклеивать?». Ну, в общем, я давил, давил два месяца, и в этом смысле, как говорят в Исландии, «заставлял вспахивать скалу». Вот я и заставил его вспахивать скалу два месяца. Компостировал мозги. И он сдался. И когда, наконец, я первый по методу Крампакера создал так называемую бляшкообразующую единицу… По-моему, это уже само как верлибр звучит. Так более визуальный верлибр получился. Потом я сделал, зафиксировал, прокрасил соответствующий объект, показал перед микроскопом повертел перед его ТУ-104-образным носом, что это вот так вот. Ну, естественно, шеф, конечно… взгляд его потеплел, подкрылки опустились, ну и шасси выпустилось. Шеф сел на подготовленную мною посадочную площадку. Очень красивый и одновременно точный опыт. В науке бывает это крайне редко. Как правило, что-то одно. Это редкий пример уже симбиоза контрастов внутри одной дисциплины. Что уж говорить, когда метод какой-то науки выходит за ее пределы? И притягивает какие-то другие, казалось бы, несостыкуемые с нею области. Ну, тем паче. Получается такая многоэтажность, или, мне очень импонирует белорусское слово шматповярхность. Таким образом, это нужно было показать. Мое вступление необходимо.

И вот что получилось. Я принес вам не только образцы того, что я про себя называю вирусной поэзией, но и то, что вырастает ну вот лично у меня (ну вот сейчас еще одно модное слово – нарратор, нарратив. Вот вирусы являлись нарративом таким, инспиратором мысли что ли, провокатором, что-то сделать на уровне, доступном человеческому пониманию). Вот, что мы практикуем в вирусологии. Ну вирус, конечно, в идеале это нужно смотреть под световым микроскопом. Но здесь можно многое увидеть и так. Сам принцип, само построение – это легко просматривается и так и сам вирус, как известно, не увидишь. Не путайте только вирусологию и микробиологию. Между вирусами и микробами разница гораздо больше, чем, скажем, между человеком и деревом. Человек и дерево состоят из клеток, микробы – это одноклеточные существа, микробы – это внеклеточные образования, в десятки раз меньше самой клетки. Это одетое в такой (у нас это называется нуклеокапсид) чехольчик белковый, в белковый халат, в белковый скафандр ДНК или РНК, обладающее способностью к репродукции. Вирус в этом смысле уникальный вербовщик. Есть несколько стадий, я не буду углубляться, это все-таки не лекция по вирусологии. Стадия эклипса, так называемая, – вот в ряде современных западных языков эклипс означает затмение. Зе мун эклипс – это затмение лунное, сан эклипс и т.д. Стадия эклипса означает момент прикрепления вируса к наружному слою клеточной мембраны. Он не где-то крепится, а на определенной, как мы говорим, антигенной детерминанте или эпитопе (такой участок на клеточной мембране, который служит своего рода эволюционно подготовленной посадочной площадкой для этого вируса). То есть все создано просто друг для друга, хотя для одного из этих друзей это создание стоит жизни, но тем не менее… И на стадии эклипса этот чехольчик цепляется, как бы когтями такими вгрызается в мембрану, и иницирует сквозь кратер мембраны свою ДНК. ДНК или РНК вирусная проникает в клетку, находит клеточное ядро, где происходит синтез клеточного белка – клетки и всего организма и переоборудует клетку из синтеза белка клеточного в синтез белка вирусного. Клетка начинает работать на свою же собственную погибель. Это можно увидеть, этот процесс. Он очень красивый, хотя и очень жуткий. Под электронным микроскопом настолько в микромире в наномире. С помощью светового микроскопа и вот на глаз можно увидеть, как мы говорим, ЦПЭ – цитопатический эффект. То есть непосредственно видно невооруженным человеческим глазом следы действия вируса на клетке, который разрушает слой. И когда я впервые это по методу Крампакера зафиксировал, там есть стадия прокраски, фиксация этого, я увидел, и мне тут же захотелось все это прочитать. Что из этого вышло. Это явилось областью, не пересекающейся с экспериментальной вирусологией, являющейся естественной и точной наукой одновременно. Естественно, без прикладной математики в вирусологии делать нечего, как впрочем и в биологии вообще. И это меня привело к созданию готовой книги, написанной не мной. Я в данном случае лишь подготовил переплет, сделал обложки и сшил листы. Но написал-то ее вирус. Те штаммы вирусов, с которыми я работал. И вот образцы (их гораздо больше – в лаборатории и дома у меня есть эти вирусы), но вот самые, одни из самых показательных, конечно я привез сюда. Это вот… не пугайтесь – они не заразные, как и я сам. Это зафиксированы совершенно безопасные плейты. Так что – не бойтесь. Могильный курган в качестве еще одного террикона я насыпать не собираюсь – так что все останутся живы.

Это непосредственно труд, который создал вирус. И это меня натолкнуло на то, что если действительно вирус делает книги, то что я — савсэм хуже, панимаэш?
И тогда я думаю – надо заниматься рукодельной книгой. То есть вот это меня, не подозревая, искусство авторской рукодельной книги, еще не зная об этом. Я до этого не интересовался историей литературы, всякими будетлянами, Бурлюками и т.д. Я был из другой ниши существования просто. Но вот это помогло мне вторгнуться туда, в ту область, где я являюсь профессиональным дилетантом. Книга существует для того, чтобы ее написать – мне подумалось – и я начал заниматься авторской рукодельной книгой. В конечном итоге для себя, когда пишешь какие-то стихи, какие-то тексты, и затем сочиняешь из них рукодельные авторские книги, где убеждаешься, что искусство – это, в принципе, вещь безотходная. Любой артефакт, любая стружка, чтоб не выкидывать ее – берешь и делаешь из нее фрагмент текста. Или фрагмент текста, или может быть даже она сама по себе задает красную строку. Я привез поэтому с собой, чтобы не говорить только вот о вирусе, как о таком нарративе творческом совершенно из другой оперы, из другой степи, я привез для образца несколько, удалось захватить не все, своих книг. Собственно, помните, облаченным в лингвогобелен-халат я выступал здесь предыдущие два раза, вот я не стал привозить, но тем более и не мог бы при всем желании – он сейчас на международной выставке визуальной объектной поэзии в Гонконге – и к тому же большинство из вас его уже видели. Но одежду я расписывать продолжаю – пиджаки, платья, (извините, пока не пробовал нижнее белье). Но верхняя одежда как-то расписывается, как-то выставляется, покупается, в смысле не здесь, только не в бывшем Союзе, и в этом смысле очень благодарны во всех отношениях проводящиеся раз в три-четыре года фестивали рукодельной авторской книги в Уэксфорде, в Ирландии – там большой арт-центр Уэксфордский и постоянно действует выставка авторской рукодельной книги. Впрочем в Москве первая выставка рукодельной авторской книги прошла аж в мае 1993 года в Битлотеке имени Леннона (т.е. Библиотеке имени Ленина). Но тогда я еще не участвовал, поскольку еще только начинал входить в эти все ниши. Хотя первые попытки такого рода книг были уже тогда.

И вот, что получилось. Я привез и книги подобные. Часть из них являются, если их можно, конечно, так назвать, переводами тех текстов, которые здесь мне нашептал вирус. Разные штаммы вирусов. Сначала я их пробовал писать прямо здесь – (на плейте), но затем решил, что тексты гораздо более емкие и весь перевод непосредственно на крышках плейтов не уместится, поэтому стал мастерить такие книжечки, сам их переплетать (переплетаю я сам уже давно, с 4 класса, мне просто интересно было научиться, я стал переплетать ветхие книги, в основном дореволюционные книги, это был мой первый в жизни самостоятельный заработок, благодаря этому я в 4-5 классе уже имел 40-50 рублей в месяц, тогда это были вообще колоссальные деньги, вахтер подчас 50 рублей в месяц получал, а для 5-классника – целое состояние).

Я их пущу вдоль по степи Донецкой (по рядам – И.Л.).

Вот что получилось. Здесь инфицированных плейтов – четверо. Это сначала пущу вирус простого герпеса первого типа. Синим специально зафиксирован слой клеток, окрашен. Монослой клеток – это слой особый сенсибилизированный (чувствительный к вирусу) линия клеток толшиной в одну клетку. На нем мы занимаемся раститровкой вируса, степень его инфекционности, сюда же заливаем впоследствии разные дозы испытуемого препарата. В дальнейшем вирус, видите, как он выедает клетки. В этом есть закономерность. Он просто вот – клетки становятся похожи на оренбургские кружева.

Вопрос:

- Какие цели преследует вирус?

Ну как – жрать что-то надо? Никто, кстати, не сошелся, что же такое вирус – живое существо или мобильное такое образование. Это – граница живой и неживой природы. Есть еще более тонкая граница – вироиды или преоны – это вообще паразиты паразитов паразита. Крайняя степень паразитизма. Вироиды – это вообще голая долька без нуклеотоксида, скафандра. Она поражает сначала вирус. Вирус, пораженный вироидом, поражает болезнетворную бактерию. Бактерия поражает клетку и все вместе благополучно идут в крематорий…
А вот герпес вирус второго типа. Первого типа – на губах лихорадка.
А это – генитальный герпес. Этот совершенно неотвязный.
Носителями вируса герпеса являются 98 % человечества. Полностью избавиться от него не удается, и можно лишь только лечь в клинику и удлинить период ремиссии между рецидивами, поскольку синтез вирусного белка происходит в ядре клетки. Пробраться туда действующему лекарству пока не нашли способ. Сквозь ядерную мембрану прорваться сложно.
Главное, что удивительно, что каждый штамм вируса, вот эти квази-тексты, образуемые даже подвидом вируса, очень разнятся между собой и очень по-разному провоцируют на их прочтение на очень разных человеческих языках.
Вирус зостер (опоясывающий лишай). Пятый тип вируса герпеса. Его самая легкая форма – это ветрянка. Тот, кто переболел ветрянкой, тот опоясывающим лишаем не заболеет никогда.
И, наконец, здесь – следы деятельности вируса ВИЧ. Он разбрасывает клетки, как будто так центробежно действует, почему-то.
Иногда остаются так или иначе целые, незараженные монослои клеток. Или переизбыток клеток, или они недостаточно выросли, чтобы составить единую простыню монослоя, если разрывы есть, вирус, раститрованый на них, не даст такого точного результата. Их просто сбрасывают. А вирусные – в убивку (специальную лабораторию, где бактерицид, ультрафиолет, ультразвук убивает вирусы). А незараженные я подсушил, отнес в термальную, где постоянно поддерживается высокая температура, иногда это нужно, некоторые вирусы вообще действуют только при такой температуре. Поставил их высыхать – а что будет? Ну, конечно, что получилось – я восхитился – какая красота! Но красота красотой, но это опять же получились тексты. На вполне реальных человеческих языках. Под микроскопом их посмотрел. Это конечно хорошо, поснимал.

Это один из способов авторского такого взгляда. Вне авторского восприятия, конечно, никаких текстов там нет. Но я просто хотел поделиться. Это просто природа, кусочек которой занесен в лабораторию. Но конечно, то, что происходит в организме, очищенно, рафинированно и локализовано здесь, в этих плейтах. И так же вирус поступает с клетками человека и животных в организме. Только здесь вот это вот так вот выставлено на витринку. Визитная карточка вирусного действия.

Ну конечно никаких текстов там изначально нет. Это ясно. Я лишь пытался поделиться что ли, некоторыми своими природными вдохновителями для творчества и во многом кстати своим полиглотством обязан таким инспираторам, вдохновителям, которые сами понятия не имеют, что они сделали в моей жизни. Какую рояль в ней сыграли. Я принес другие свои книги рукодельные. Вообще другой вот случай (это были тоже послевоенные годы), когда один из способов пережить послеафганский период, оказавшийся в действительности гораздо более трудным, чем сама война, я стал искать бессознательно какие-то зацепки, что-то делать, что-то творить, какой-то свой авторский концепт, какой-то свой творческий закидон в этом плане. Естественные и точные науки – это прекрасно. Но было первое предупреждение. Мне было шесть лет. Июнь 1968 год. Старинные друзья (их уже дано нет на земле) моей бабушки, при тогда еще живой прабабушке, (а они здорово потусовались в литературной среде в период 1900-1930-х годов) Моя прабабушка еще вспоминала, как еще 5-6-летнюю девочку сажал Лев Николаевич в Ясной Поляне на спину и возил как лошадка. На меня перекинулись вот эти кармические эпизоды моей бабушки и прабабушки, их юности, зрелости. Меня шестилетнего привели в гости в одну квартиру у Никитских ворот. Очень четко помню (я себя помню с трех с половиной лет). Я понимал по-русски, но сам очень трудно вязал слова, до пятого класса. И вот эта женщина (у нее такая была сиреневая кружевная шаль, она была в длинном черном платье, после того цвет фиореневый стал моим любимым цветом). Первое, что она сказала: «Ой, какого вы сегодня привели ко мне Котика Бегемотика!», хотя психологи говорят, что этот цвет – визитная карточка шизофреников, ну, я что – против что ли? Я во все глаза глядел, какая красивая пожилая женщина. Это была Елена Сергеевна Шиловская-Булгакова. Она сама не понимала, что сделала. Она мне, что называется, каркнула. И вот второе, что вспоминается. Занятие по биологии, середина 9 класса. Март 1978 г. Спелеопоход. Там нужно было фотографировать. Я начал фотографировать. Началось все с подмосковных пещер. Мячиковские карьеры на юге Москвы. Там была разработка белого камня для кремлевской стены. И я там начал фотографировать. После уроков я забредал в старый центр Москвы и практиковался искать ракурсы сам. Подхожу снимать объект (в районе у Петровских ворот) и кто-то: «Эй, земляк! Ты не меня снимаешь?» Пригладелся. «В гости заходи!»… Так я познакомился с Владимиром Семеновичем Высоцким. Я забрел на Большой каретный и таким образом… Иногда мне приятно поговорить с Никитой Высоцким, но он дистанцируется, хотя я несколько раз выступал у них в центре имени Высоцкого. Ну вот как-то у нас дружеские отношения не сложились почему-то. а Владимира Семеновича я застал чуть больше двух лет последних его жизни. Я называю это про себя событийным раструбом. Как старые мушкеты 17 века с параллельным раструбом. Влетаешь в этот раструб и попадаешь не то что в другие слои атмосферы, но в другую атмосферу, и ты в ней не задыхаешься, а начинаешь ею дышать. Примерно то же самое происходит при освоении какого-то нового языка. С одной стороны, это ощущение, когда ты облачаешься в новый костюм другой эпохи, и этот костюм может состоять из одного кольца в носу, что называется. Вообще само изучение языков подобно такому перископу из одной ниши жизни в другую. Ну вот, например, только что говорил на суахили (букв. означает побережье), а потом буду говорить, к примеру, по-датски. Вот ну совершенно разные ментальные, языковые ниши. И вот ты чувствуешь, как у тебя отрастают другие жабры, которые приспособлены, чтобы ты ими дышал в толще воды, в толще именно вот этой культуры. Вот его история, вот его народ, вот его неповторимые идиомы, его фразеология, а именно с идиоматики и фразеологии я привык и люблю начинать изучение любого языка. Именно такое ощущение возникает, когда перескакиваешь с языка на язык, когда переходишь от одной ниши в другую, причем нейтральных полос, про которые любил петь Высоцкий, там нет. Там всегда чейная земля. Если даже ты встречаешь (на картах середины 70-х годов было такое образование на границе Саудовской Аравии и Ирака, неправильный эллипс, меня всегда в детстве это поражало, я пригляделся к карте и прочел – «нейтральная территория», она была просто окрашена сплошным белым, нейтральным, антарктидным таким цветом. Учителя географии я спрашивал, а почему «нейтральная территория». Он: «Ну ты знаешь, там кочевые племена…»). Потом я начал копать, что за нейтральная территория такая. Так вот впоследствии меня обозвали аборигеном нейтральной территории. Достал физическую карту и увидел то, чего не было на обычной советской карте. А вот американцы пометили тоже, что это нейтральная территория, и точечка – колодец в пустыне. И пометили, что это оазис. Эл Джу Мэйда. Буквально на языке болотных арабов (арабы, проживавшие чуть ли не с шумерских времен в дельте Междуречья Евфрата и Тигра) это означает спасительное место, где я оставил цветок для возлюбленной, и цветок не завял, и возлюбленная дождалась.
Ну а я просто покажу свои книжки. На нее меня вдохновили индейские вампумы. Индейское рисуночное письмо, северо-американских индейцев, и это тоже вампум, только естественно здесь написано по-русски, как ни странно. И вкрапления трехмерные в ней оговорены текстом. Это посвящение индейским вампумам. Больше всего вампумов сохранилось от племени чероки, пауни, нчикитуа (леса Коннектикута и Пенсильвании) и нгитуани (те, кого очень неправильно называют апачами. Когда протестантские пасторы приходили туда, и обращались через переводчика: «Дорогие, высокородные апачи!», то в них летели копья и стрелы. Не могли понять, пока не уяснили, что апачи – это соседние пауни. Апачи означает «враги»).

Вот это – средство от головогружения. Ее нужно каждую страничку крутить и читать. Не покрутив, не прочтешь. Она сделана из гибких грампластинок советских времен.

Затем книжка рэдимэйдовская (ready made) – такой вот полуфабрикат. Но искусство по большому счету безотходно. Мне подарили каталог колеров бумаги Тициана знаменитой, которую очень любят художники. Она в процессе формирования, написана только наполовину. Я посмотрел – а почему бы не создать новый словарь определений разных цветов и их оттенков. И прямо по поверхности этого колера без объяснений даже (все цвета по-итальянски перечислены, и так понятно) – почему бы не написать авторское определение каждого цвета.

Дальше. Вот книга, которой я полностью обязан флоре. Она сделана посредством техники, очень близкой к офорту, только она такая вот – там сухая игла, а это мокрая игла. Сначала гель – светочувствительный гель, пропитанный проявителем, типа Агар-агара (микробиологического, с работы принес, конечно. Опять же – без вирусологии я бы этого не сделал), на нем (сначала я писал японские цветы, набросал танков и прочих бронетранспортеров). И пошел, сходил за хлебом, осень была, я наподдал ногой разношерстную такую опавшую, как называют, паленую зеленку, она взлетела вверх, и упала настолько убойно красивым образом, что я собрал все, что упало, затем насобирал еще, пришел, уже ночью, включил фотоувеличитель, достал эти гели, и начал, где выкладывать, а где просто бросать на лист эти цветочки, лепесточки, разнопородные листья, корешки, вершки, и подставлять гель – как они упадут. Получилась книга текстовая. Но что самое убойное – есть тут несколько примеров – где написанное до этого, японские моностихи. Упав они на этот заранее написанный текст, что они составили текст, созвучный по смыслу написанного настоящим человеческим языком.

Эта книга, опять же, в процессе формирования. И существует в виде такого портфолио.

Затем был у меня пример, когда на войне было очень много свободного времени, я на барханах тренировался писать касыды, рубаи на языке дари, пушту… Мне сильно нравится Хайям и восточные средневековые поэты, персидская поэзия… Потом мне пришла в голову идея. Я заряжал наш АК-74 полным рожком с патронами и начинал стрелять по камню или по старому ложементу (это была ракетная часть) – часть стабилизатора ракеты стратегической, нацеленной на Пакистан – и оставались вмятины вполне читаемые. И вот просто так, закрыв глаза, короткими очередями, стрелял. Я их потом срисовывал. Эти зарисовки привез домой. И потом через несколько лет я их потом поднял. Я познакомился с художником, который занимался шелкографией. У него был шелкографический станок. Я ему показал, рассказал историю. Он предложил перевести это в шелкографию. И вот эти пробои, царапины, временами даже отломы, когда речь шла о камне, стали в буквальном смысле изначальной матрицей книг. Это тоже недописанные книги. На черных полях должен быть текст. Текст потом появится. Ну а это – все, что я настрелял из Калашникова.

Самое лучшее время, когда стреляешь и пальбой из Калашникова пишешь непредсказуемую для себя самого поэзию. Приходилось, к сожалению, подобную поэзию писать и на живых людях. Но что делать – иначе тебя.
Затем книга, которая называется «Непроницарственность провзрачности». Она написана на кальке. Это тот редкий случай, когда, написав на каком-то языке стихотворение, я тут же перевожу его на русский. Я терпеть ненавижу переводить, я вообще не переводчик. Но коль скоро будешь читать не только ты…

И наконец книга-объект. Есть еще книга у меня, я ее не привез, просто она у меня, опять же, вместе с моим халатом выставляется в Гонконге. Книга представляет собой ленту a la старая телеграфная лента, но только сделана из скотча. Между скотчами зажаты написанные однокопеечными монетами тексты. Называется «Телеграмма нумизмату». Помни: Орел взлетает с решки.
Затем книга «Сердцевина коры». Предположение, что у коры тоже, в свою очередь есть сердцевина, а не просто шелуха – отпала, и дерево голое. Здесь смешанная техника. По большому счету это такой большой верлибр, но в смешанной технике сделанный. Меня, как видно из названия, вдохновил вид коры деревьев и разные степени рассыхания, расщепления. Ходишь и смотришь как они лежат. Процентов на 80-95 попадание в реальные морфемы реальных языков. Подчеркиваю – я не пытаюсь объяснять, как и почему, я лишь констатирую.

Или вот просто. Едва придя с войны, я понял, что мне надо пройти-поздороваться с Москвой. Это был январь 1986 года. Самая первая книжка, которую я купил после войны, это был такой вот атлас туриста Москвы. Здесь еще старая схема метро. Издание 1985 года. Здесь это еще ничего не имеет общего с подробной картой Москвы, тогда она была еще секретной. Это так – план Москвы в общих чертах. Ну вот я через много лет его достал и понял, что это – книжка, которую надо написать.

Я вожу экскурсии по сталкерской, апокрифической Москве.

Чем мне Донецк нравится – он очень сталкерский город, медитативно-сталкерский. И здесь тоже очень много текстов. Особенно, когда впервые я приехал в Донецк осенью 1990 года, и я ездил регулярно сюда до весны-лета 1991-го. Затем 13,5-летний перерыв. И вот изменения в городе очень разительны, а также очень знаковы. Я и не знал, что меня жизнь снова сюда заведет. Это к вопросу о раструбах.

И вот такая вот книга. Ходишь по Москве. Вдохновлен ветвлением переулков, особенно светофорами. Просто траектории твоего непредсказуемого для тебя самого маршрута. И у меня появляются вот такие вот тексты. Без этого этих текстов не родилось бы.

Ответы на вопросы:

- Ну, слово размножаются по отношению к вирусам не применяется, они репродуцируются. Они гибнут вместе с организмом. Но главная задача – это любой вирус запрограммирован на репродукцию. Есть такой сорт людей-вирусов – любыми правдами и неправдами стругануть потомство. Хоть трава не расти и Кальмиус не теки.

Отдельные вирусы встраиваются. Они переделывают рибосому, клетку. Клетка – фабрика белков. Вирус же превращает клетку в фабрику производства вирусов. В клетке накапливаются вирусные частицы (нуклеоны). И клетка разрывается, и вирусное потомство атакует другие клетки. Этим объясняется лавинообразный процесс вирусной инфекции.

- А как с ним справляются?

Вот этому и посвящена наука вирусология. С вирусом гриппа можно справиться, но невозможно найти против него иммунитет. С ним справляется иммунная система при помощи особых клеток, лимфоцитов и макрофагов. Макрофаг – это клеточный биоробот, такой танк, который просто давит гусеницами и из всех стволов стреляет в вирусные частицы. Когда это ему удается, когда – нет.

Вопрос о лице Ющенко.

Некоторые президенты сами являются двуногими вирусами.
Я работал на фестивалях боди-арта, но Ющенко я не расписывал.
Я иногда делаю поэтические диагнозы. Когда в Украине был кравчукча, было смертельно скучмо, затем пришел пьянукович, зато теперь никто не пьющенко. Ну а про мадам Юлию, это не при девушках. Хлопци, бережите ваши тимошонки.
Почему эти вирусы? Да я работаю с этой группой. С семейством герпес-вируса как реактиватором ВИЧ. Если ВИЧ живет в организме, это совсем не значит, что он вызовет клинику СПИДа. Годами и десятилетиями он может в анабиозе дремать. Но если при этом человек подхватит вирус герпеса первого типа, лихорадку на губе, то это послужит реактивацией этого вида.

Что тут обсуждать? И все-таки…

- Все, что нас окружает, — знаки, и вам дано их читать. Владеете этим искусством… (М. Панчехина).

- Расположило то, что любите фиореневый цвет – цвет нашего братства шизофреников… (Е. Мирошниченко).

- Не хочется уходить… Говорили, что не будете заражать, но – заразили… (В. Федюнина).

- Под впечатлением… (С. Климань).

- Впечатление, что прослушал Нобелевскую лекцию… Заоблачная цена будет этих книг на аукционах… (В. Верховский).

- Классно… (В. Шмырова).

- Где в Москве можно спастись? (Т.)

В. Мельников:

- В Донецке сохранилась веерная структура развития…