Арсений АЛЕКСАНДРОВ: трехстишия; Олег ЗАВЯЗКИН: стихи (16.IV.2008)

Оба автора признаны и любимы донецкой читающей публикой. А недавно один из них – Олег – был оценен и московской: на международном литературном конкурсе «Русская премия» в номинации «Поэзия» он занял первое место…

Часть 1. АРСЕНИЙ

О себе:

- Я живу в частном доме. Всю жизнь фактически на одном месте.

О творчестве:

- Чтобы получились стихи, нужно 4 фактора:
1) все стихи рождаются от избытка любви;
2) нужно иметь талант;
3) нужна санкция поэтического… (наверное, есть существа над нами);
4) достаточный словарный запас.

- Как долго это писалось?

- С апреля 2004 г.

- Насколько я помню, вы медик?

- От этой вредной привычки я избавился.

Обсуждение

- Сложившийся гений. Я в роли Тюнькина, который должен оценивать Моцарта. Высочайший уровень. И беспредельная нежность. И свободное бесстыдство… Когда-то я думал написать роман в афоризмах. Теперь думаю: может, лучше в хокку? (В. Верховский).

- Мне показалось, что это талантливо (внучка Пришвина).

- Удовольствие – как от 5 бутылок пива (П. Сердюк).

- Понравилось. Но не хватало экспрессии… (Р. Водотыка).

- На бумаге – лучше… (Д. Вишняков).

- Трудно говорить. Хотелось сравнить с Юровым. Не в вашу пользу. Основная масса – мимо меня. Не мое, не откликается душа… (Е. Морозова).

- Очень понравилось, как читаете…

- Ничего общего с хайку нет. Это очень русские стихи. Есть фразы – лучше не скажешь (М. Климова).

- Я вами восхищаюсь. Не важно, как это называется. Идут мурашки. Ваша интонация согласует и вмещает слова. Проходит через меня. Было даже больно. Напоминаете Мандельштама… (М. Панчехина).

- Первое впечатление: расхождение между нешуточным темпераментом и немалыми амбициями — и той формой, которую автор избрал. Какой надрыв вместится в трех строках? Вы носите башмаки 45-го размера, а надели лодочки 35-го. Это не ваше. Почти ни одного удачного. Нужно чувствовать уместность слов, стоящих рядом. Отсутствие вкуса; некоторые трехстишия — на уровне младенчества… (С. Медовников).

Верховский не выдерживает:

- Кто провел колдуна на христианскую свадьбу?!

Но Станислав Васильевич невозмутимо продолжает:

- Наворот случайных слов. А такой густой быт нужно включать в большой текст… Эти строчки не выстраиваются в ряд, они совершенно случайны…

Часть 2. ОЛЕГ

- Почему такое название сборника: «Малява»?

- Юность прошла на рабочей окраине.

- Почему позиция по ту сторону проволоки?

- Стремление победить профанацию шансона. Сохранить наследие советское – здравое, языковое. Это красиво, гибко.

Обсуждение

- Замечательно. Это не феня. Никакой тюремной романтики. Много горя. Это стихи (М. Климова).

- Чисто написано, ничего лишнего (Е. Морозова).

- Для меня первое знакомство с поэзией Завязкина было ошеломительным. Был такой полет, столько восторга, символического видения мира… С тех пор он несколько раз изменил направление. Выбрал подражание подражанию (Бродскому)… А то, что читал сегодня… Нашел тот путь, где язык соединяет настоящую поэзию и кромешный русский быт. Для стихов нет запретных тем. Ваши украинские стихи – романтические, возвышенные, а русские – заниженные… Почему-то не хотите в русских стихах продолжить высокую линию… (С. Медовников).

О. Завязкин:

- Если сорву когти – уйду в прозу.

С. Медовников в ответ:

- Наверное, нужна какая-то прививка – чтобы оставаться на высотах…

- «Русский шансон» — благодатная почва… (Д. Вишняков).

- Русская часть почему-то не понравилась… (В. Водотыка).

- Знание предмета есть… О стране, где законы не действуют, а действуют понятия… Очень понравилось… Красиво, точно… (П. Сердюк).

- Почему стихи Завязкина до сих пор не опубликованы в «Диком поле»?! (М. Южелевский).

- Стихи произвели прекрасное впечатление (внучка Пришвина).

Заключительные слова

Арсений:

- Можно ли оперировать квантом поэтического образа? Квант поэзии обладает фундаментальными качествами. Пепел, который выдыхается из печных труб, совершает движение стрекозы. Или снежинок так мало, что их можно сосчитать… А второй стимул – желание поступать против концепции, которую высказал Станислав Васильевич (должно быть продолжение начала, продолжение середины и какой-то конец). Если можно высказать несколько слов, то я бы предпочел поступать именно так.

О. Завязкин:

- Осталось мало людей, которые умеют Читать. Давайте друг друга читать, хвалить…

- Тем более, что жизнь короткая такая…

А.К.

Арсений АЛЕКСАНДРОВ

Трехстишия

*
сторожка гаража
на телетемени
два яблочка лежат
*
задержусь, уходя
из двора в темноту —
дам напиться коту
*
стемнело, выхожу,
на нить привычных дел
стаканчик нанижу
*
ночи литой покой
вдруг из-за двух углов –
свист, едкий, городской
*
полночь, дом недалек
пью, грущу, глядя как
замыкают ларёк
*
пока талант зарыт,
а разум не парит, —
что толку не курить…
*
камни, косточки, пыль угля
у забора, где был песок,
двух машинок оплакал я

Олег ЗАВЯЗКИН

Из цикла «Русско-российское» (2003–2005)

 


***
С волками жить — ну как не ссучиться?
Гнилой горячкой вечер мучится,

и что ни ветер, в летнем садике
две тени стаптывают задники:

одна моя, вторая пришлая —
посмертная да непродышная.

Души-то в ней — одни оборочки.
Работы всей — присесть на корточки,

держать ее за хлястик плащика,
за край земли, за угол ящика.

***
Распну пиджак посреди крыльца.
Поиграю углами лица.

В ком ни души — два угодья в том:
теплынь, чабрец, чернозем.

Уснула кошка — мордочка в паутине.
Сизым колером по холстине

ночь прошлась. Вполоконца свет.
Пиджака-то у меня нет.

***
Ночь по лавкам потащит юбку.
Ветер снежную гонит крупку,

размывает калошный след.
Мне в обед восемнадцать лет.

Рука руке тяжела.
Ходят тени вокруг стола —

так опасливо, что и нам бы
пересесть от нагретой лампы.

***
…но кто-то уходящих целовал
по-сестрински — ни холодно, ни бледно.
Растут ветра бессчетно и победно,
и мысль о снеге смертна, но жива.

Горят сухие плечи тополей
сквозистым и запутанным румянцем.
А музыка летит вдогонку танцу
и сухо отражается в стекле.

***
Бабье лето.
Бабы чувствуют безымянное,
всеименное,
всесвятое.
До пятидесяти это зовется томленьем,
после — зудом.

… А нам не хватает как раз половины
батальона, уцелевшего чудом,
чтобы стать наконец поколеньем.

***
Надежда здесь, а Люба померла,
и тень ее дощатый пол прожгла…

Стекает солнце с мокрых бабьих рук.
Ложится вечер прямо под каблук.

Хворает сердце, пенится вода.
С любою Любой горе не беда.

Полощут бабы желтую фату,
а смерть их караулит на мосту.

***
Один одну
спросил про седину,
И та одна
ответила:
— Война.

Она и он
курили у окна.

Фонарь — один,
и улица — одна.

***
Колея да шлея —
вот он я.
Хомут да седелка —
не убег бы только.
Лошадиная темь в очах,
и земля под стопой — ничья.

***
Не выходит из дому человек.
Поземка в комнате, снег да снег
с потолка. Отсыревшей ватой —
облака над постелью смятой.

Не выйдет из дому ни за что.
Снежинки сожрали его пальто.
И шарит сквозняк в человечьем сне,
в сугробе рыхлом, на самом дне.

***
Помирал —
никого не звал.
Глаз не слезил —
устал.

Лошадь прошла,
зыбкая, мокрая.
Полз до угла,
корчась и хоркая.

Холодна голова,
а ее холодней — трава.

Тени в шинелях
серых.

***
Конвоир мой верит в бога.
До столба — одна дорога.
Дальше мне наискосок:
пятки жжет сухой песок.

Ветки в спину, ветер в темя.
Я бежал в ночное время.
Конвоир мой верит в бога:
нам-то — разная дорога.

***
1

… и нецветная жизнь у города внутри.
Яичница однажды подгорит,

лицо любви на дно ладоней канет,
и высохнет луна в надтреснутом стакане.

2

Тишайшая из жен изранена о мужа.
Ночь, улица, фонарь, серебряная лужа

и нецветная жизнь длиной во всю любовь…

***
— У дочуры с квартирантом шуры-муры
пятый месяц! Ишь, выходит из фигуры!

— К Рождеству, поди, болезная родит,
потому как сильно ерзает в груди…

…Выл баян и по стене сырой сползал.
Закатились баянистовы глаза.

А береза сыплет красны лоскутки —
с полпути да с полустанка огоньки.

***
По улице меня водили,
как видно, напоказ.
Не черный, не пидарас,
а ведь водили.
Дили-дили, —
флейта да барабан.
Пропал или пан.
Шел спиною вперед,
смеха набравши в рот.

Так, говорят, смерть не берет.

***

Мы этот лес переживем,
схоронимся, растаем в нем.

И на ветвях заря повисла.
И шлях, как свист, потек за Вислу.

И каждый третий не крещен
и не обстрелянный еще.

***
Я хотел эту женщину видеть
на ветру, в помертвевшем пальто.
Я хотел бы ее ненавидеть,
как уже не умеет никто,
и пожухлые рыжие пряди
нитка в нитку сквозь пальцы цедить…
И чего, как подумаешь, ради
среди зазимков душу трудить.

***
Надень позавчерашнее лицо,
истоптанное, сонное, любое, —
а я хрустел бы мятным леденцом
и поцелуй вынашивал с любовью.

А так ведь что — на кухне просидим,
жуя и куксясь, вечер скоротаем:
кокетка и плешивый нелюдим,
и перед ними чашки с мутным чаем.

***
Собачий холод, черный лед,
и мерзлый воздух нищ и цепок.
Бойца-птенца ведут в расход —
лицо в укусах острых веток.

Бездонный колокол зимы
еще налит листвой линялой.
И время рушится из тьмы
в просвет минуты этой малой.

***
…а я пальтишко черное купил
и сдачу в одиночестве пропил.

Тугую дверь захлопнуло купе,
И чей-то голос в уши захрипел:

“Амнистия моя, да не твоя!
Топчи, браток, режимные края…”

Бывай, не кашляй, мертвый корешок!
Свистит тайга от уха на вершок.

В окне купе режимные края.
Я ж говорил: амнистия моя.

***
Услышать вдруг, как снег сухой ложится,
крошится лед и колются ресницы,

как шейные скрипучи позвонки,
и как простуда дышит у щеки…

Спала, поджав колени к животу,
катая шарик шепота во рту.

Спала, вспухало утро, снег ложился…
Меня там нет: должно быть, не прижился.

***
Над обморочным лобиком мазурки
сухие пальцы воздух зашивали.
Глаза в слезах, как раны, заживали.
Январь рассыпал искры штукатурки.

Застыла жизнь на самой серединке.
И снайперу видны мои ботинки.

Шесть или семь дробь восемь по Отвальной,
и в волосы набилась штукатурка.
А там, в ученых пальчиках, мазурка
не гаснет в классе школы музыкальной.

***
Ты знаешь веки мои на ощупь.
И вечер шире, и ветра больше.
Из кухни маминой пахнет Польшей.

Ты знаешь вкус моей мятой кожи,
и что цветы у армян дороже,
что друг наш чуток и осторожен.

Луковый смрад обжигает бронхи,
и ты бормочешь на длинном вдохе:
— Ведь мы на фото не так уж плохи?!

***
Как пошла она работать в котельную,
так ей дали клетушку отдельную,

Отдалася слесаренку пекельному,
шелестела на ушко по-постельному:

— Что одежа на тебе? Промокашечка!
Будет к первому кумашная рубашечка…

Так любила того слесареночка —
привела в пяток неслышного ребеночка,

красноглазого, хвостатого, мохнатого…
Слава Богу, не скопца да не горбатого!

Как пошло то дитё своими ножками,
закололо мамку остренькими рожками.

А в котельной ночь — огоньки гугнят.
Спят-сопят попы и миряне спят…

Доложу вам, девки, правду отдельную:
не ходите вы работать в котельную!

***
Над заснеженной зоной
воспарил тенорок.
Ни студено, ни сонно —
катит под гору срок.

Закурил в промежутке,
пала с неба вода.
Размолчался на сутки —
ни туда, ни сюда.

Между пальцами тлеет
уголек-огонек.
Мать в Самаре болеет.
Катит под гору срок.

Узкогрудое пенье,
тонкоклювая боль,
обмелевшее зренье,
и на хлебушке — соль.

***
И плачется без слез, и курится легко.
По скатерти плывет сырое молоко.

Уселись, обнялись, поправили сердца.
Над городом плывет окошко без лица.

Полдня то врозь, то брось, а встретились легко.
Лакает серый кот сырое молоко.

TrackBack URL

Оставьте комментарий:

Кораблевник, 1992-2019 Creative Commons License
Для связи: ak@korablevnik.org.ru