ПЕРВАЯ НАВИГАЦИЯ в океане современной словесности

НАВИГАЦИЯ

в океане современной словесности

 

Давно возникла потребность

расширить и, главное, прояснить

наши читательские горизонты.

Интернет безбрежен, как в нем не потеряться?

Нужны ориентиры – маяки, острова, течения…

Литературных карт много,

но они разные – какой доверять?

И вот мы подумали:

а не попробовать ли самим

составить картографию

современной литературы?

 

ПЕРВАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

1 ноября 2016 года

Как это было:

 

  • = каждый участник представлял творчество одного современного поэта в течение 5-6 минут, не называя фамилии;
  • = последовательность выступающих определял случай;
  • = тайными голосами были избраны авторы, которые произвели наибольшее впечатление.

 

Конечно, все это небезусловно.

Но это состоялось, и теперь у нас

есть кое-какие представления

о том, кого читали и предпочитали

в полублокадном Донецке

осенью 2016 года.

============================

 I. Вера Павлова (Ксения Першина) – 34

II-III. Александр Кабанов (Алиса Федорова) – 21

II-III. Дмитрий Воденников (Александра Кондаурова) – 21

IV. Эдуард Лимонов (Юлия Мавродий) – 17

V. Виктор Соснора (Сергей Шаталов) – 14

VI. Александр Кушнер (Олег Миннуллин) – 9

VII-VIII. Ольга Седакова (Елена Трибушная) – 5

VII-VIII. Александр Ходаковский (Александр Чушков) – 5

 

Прозвучавшие тексты:

 

Вера ПАВЛОВА (1963, Москва):

 

ПОХОРОНЫ КУКЛЫ

 

Подарки. Тосты. Родственники. Подружки.
Стая салатниц летает вокруг стола.
Бабушка, у тебя была любимая игрушка?
Бабушка, ты меня слышишь? Слышу. Была.
Кукла. Тряпичная. Я звала её Нэлли.
Глаза с ресницами. Косы. На юбке волан.
В тысяча девятьсот двадцать первом мы её съели.
У неё внутри были отруби. Целый стакан.

 

***

Что мы с Инной, Ритой и Катей
делали вчера под навесом!..
Мы играли с ними в распятье.
Я была Христосом Воскресом.
Обзывали дурой, нахалкой,
по ногам крапивой хлестали,
били и вручную, и палкой,
прыгалкой к кресту привязали.

 

***

Довольно уже тревог,
довольно уже разлук!
Сердце моё коробок,
в котором скребётся жук.
Кормила его травой,
показывала большим,
прислушивалась: живой,
вытряхивала: бежим!

 

***
Они влюблены и счастливы.

 

Он:
— Когда тебя нет,
мне кажется —
ты просто вышла
в соседнюю комнату.

 

Она:
— Когда ты выходишь
в соседнюю комнату,
мне кажется —
тебя больше нет.

 

***
Соски эрогенны, чтоб было приятней кормить,
пупок эрогенен, чтоб родину крепче любить,
ладони и пальцы, чтоб радостней было творить,
язык эрогенен, чтоб вынудить нас говорить.

 

* * *

Обнажена, и руки-ноги настежь —
ну что еще с себя я не сняла?
А это ты на мне, и свет мне застишь.
А смерть — сооруженье из стекла,
гроб на колесиках завода Гусь-Хрустальный
с маршрутом от стола и до стола
без остановок. Путь предельно дальний.
И все как на ладони, и окна
не замутит горячее дыханье,

и жизнь, как из троллейбуса, видна.

 

***

Не взбегай так стремительно на крыльцо
моего дома сожженного.
Не смотри так внимательно мне в лицо,
ты же видишь — оно обнаженное.
Не бери меня за руки — этот стишок
и так отдает Ахматовой.
А лучше иди домой, хорошо?
Вали отсюда, уматывай!

 

***

Хочешь, чтобы тебя слушали?
Чтобы к тебе прислушивались?
Ловили каждое слово?
Переглядывались — что он сказал? —
Хочешь? — Иди в машинисты,
води пригородные электрички,
говори свысока, небрежно:
Мичуринец, следующая Внуково.

 

***
Жуть. Она же суть. Она же путь.
Но года склонили-таки к прозе:
Русь, ты вся — желание лизнуть
ржавые качели на морозе.
Было кисло-сладко, а потом
больно. И в слезах дитя бежало
по сугробам с полным крови ртом.
Вырвала язык. Вложила жало.

 

***
юная спит так
будто кому-то снится
взрослая спит так
будто завтра война
старая спит так
будто достаточно притвориться
мертвой и смерть пройдет
дальней околицей сна

 

***
Спим в земле под одним одеялом,
обнимаем друг друга во сне.
Через тело твое протекала
та вода, что запрудой во мне.
И, засыпая все глубже и слаще,
вижу: вздувается мой живот.
Радуйся, рядом со мною спящий, —
я понесла от грунтовых вод
плод несветающей брачной ночи,
нерукопашной любви залог.
Признайся, кого ты больше хочешь —
елочку или белый грибок?

 

***
Нежность не жнет, не сеет,
духом святым сыта.
Что же она умеет?
Только снимать с креста.
Тут не нужна сила —
тело его легко
настолько, что грудь заныла,
будто пришло молоко.

 

======================================

 

Александр КАБАНОВ (1963, Киев):

 

* * * *

Боже, зачем мы с Тобой связались
и на Тебя напоролись?
Теперь над нами восходит физалис,
бушует в венах прополис,
теперь, похожие на вопросы,
склонились влажные цикламены,
приоткрывают стрекозы
мотоциклетные шлемы.

Господи, мы ведь — нормальные челы,
а теперь — озимые пчелы,
у наших крыльев – цвет лимончелы,
гуденье — наши глаголы.
Я знаю, Господи, прошлым летом,
Тебе моя душа не мешала:
о, эти вырванные пинцетом —
из наших задниц вострые жала.

Любовь божественна в бесполезном,
любовь — сливовая бормотуха,
давайте выпьем над этой бездной,
успеем ли опылить друг друга?
Когда услышим в немом повторе,
увидим, если увидим, вскоре,
вечнозеленое плачет море,
морское море.

 

из цикла САДЫ

 

В саду вишневом, как на дне костра,

где угольки цветут над головою,

лишь фениксы, воскресшие с утра,

еще поют и поминают Гойю.

 

Меж пальцев – пепел, так живут в раю,

как мне признался кореш по сараю:

«Вначале – Богу душу отдаю,

затем, опохмелившись, забираю…»

 

Причудлив мой садовый инвентарь,

как много в нем орудий незнакомых:

взмахнешь веслом — расплавится янтарь,

высвобождая древних насекомых.

 

…гудит и замирает время Ц,

клубится время саранчи и гнуса,

распахнута калитка, а в конце

стихотворенья — точка от укуса.

 

Подуешь на нее – апрель, апрель,

гори, не тлей, не призывай к распаду,

и точка превращается в туннель —

к другому, абрикосовому саду.

 

* * * *

Летний домик, бережно увитый
виноградным светом с головой,
это кто там, горем не убитый
и едва от радости живой?

Это я, поэт сорокалетний,
на веранду вышел покурить,
в первый день творенья и в последний
просто вышел, больше нечем крыть.

Нахожусь в конце повествованья,
на краю вселенского вранья,
«в чем секрет, в чем смысл существованья?» —
вам опасно спрашивать меня.

Все мы вышли из одной шинели
и расстались на одной шестой,
вас как будто в уши поимели,
оплодотворили глухотой.

Вот, представьте, то не ветер клонит,
не держава, не Виктор Гюго —
это ваш ребенок рядом тонет,
только вы не слышите его.

Истина расходится кругами,
и на берег, в свой родной аул,
выползает чудище с рогами —
это я. А мальчик утонул.

 

* * * *

 

Вот кузнечик выпрыгнул из скобок
в палиндром аквариумных рыбок.
Я предпочитаю метод пробок,
винных пробок и своих ошибок.

 

Сизая бетонная мешалка,
а внутри нее – оранжерея,
этот мир любить совсем не жалко —
вот Господь и любит, не жалея.

 

****
Пастырь наш, иже еси, и я — немножко еси:
вот картошечка в маслице и селедочка иваси,
монастырский, слегка обветренный, балычок,
вот и водочка в рюмочке, чтоб за здравие – чок….

Чудеса должны быть съедобны, а жизнь – пучком,
иногда – со слезой, иногда – с чесночком, лучком,
лишь в солдатском звякает котелке –
мимолетная пуля, настоянная на молоке.

Свежая человечина, рыпаться не моги,
ты отмечена в кулинарной книге Бабы-Яги,
но, и в кипящем котле, не теряй лица,
смерть – сочетание кровушки и сальца.

Нет на свете народа, у которого для еды и питья
столько имен ласкательных припасено,
вечно голодная память выныривает из забытья –
в прошлый век, в 33-й год, в поселок Емельчино:

выстуженная хата, стол, огрызок свечи,
бабушка гладит внучку: “Милая, не молчи,
закатилось красное солнышко за леса и моря,
сладкая, ты моя, вкусная, ты моя…”

Хлеб наш насущный даждь нам днесь,
Господи, постоянно хочется есть,
хорошо, что прячешься, и поэтому невредим –
ибо, если появишься – мы и Тебя съедим.

 

===================================

Дмитрий ВОДЕННИКОВ (1968, Москва):

 

ПРОЩАЯСЬ — ГРУБО, ДЛИТЕЛЬНО, С ЛЮБОВЬЮ

 

Ну что — опять? —

(в последний раз?) цветком горячим в мыле,

как лошадь загнанная, вздрагивать во сне? —

да все всё поняли уже, всё — уяснили,

а ты — всё о себе да о себе.

 

Будь — навсегда — цветком горячим в мыле,

будь — этой лошадью, запрыгнувшей в себя,

тогда своей рукой

своей ладонью сильной

мне легче будет вытянуть — тебя.

 

Да, сладко жить, да, страшно жить, да, трудно,

но ты зажмуришься:

в прощальной синеве

сирень и яблоня, обнявшиеся крупно,

как я, заступятся, за младшего — в тебе.

 

И родина придет с тобой прощаться,

цветочным запахом нахлынув на тебя.

Я столько раз не мог с земли подняться,

что, разумеется, она уже — моя.

 

Я говорю — а мне никто не верит,

так сколько — остается —

нам вдвоем

еще стоять — в моем — тупом сиротстве,

в благоуханном одиночестве — твоем?

 

Прощаясь — грубо, с нежностью, с любовью,

я не унижу, господи, Тебя

ни этим «всё», ни этим «нет — довольно».

Я — тот цветок, которому не больно.

Я — эта лошадь, господи, Твоя.

 

Я обязательно оставлю всё как было,

чтобы Тебе — в конце — на склоне дня —

Тебе — твоей рукой,

твоей ладонью — мыльной —

сподручней было бы вытягивать — меня.

 

И очень может быть —

не письменным и устным —

но может быть, ты вытянешь меня

совсем другим — не ярким и не вкусным,

и все поверят мне, и все — простят меня.

 

А может быть (при всём моём желанье),

всем корнем — зацепившийся опять —

я захлебнусь — своим прощальным ржаньем,

я тоже — не умею — умирать.

 

Но в этот краткий миг,

за этот взрыв минутный

(так одинок, что некому отдать

все прозвища, названья, клички, буквы) —

я всё скажу, что я хотел сказать.

 

Спасибо, господи, за яблоню — уверен:

из всех стихотворений и людей

(ну, за единственным, пожалуй, исключеньем) —

меня никто не прижимал сильней.

 

Зато — с другим рывком,

в блаженном издыханье,

все потеряв, что можно потерять:

пол, имя, возраст, родину, сознанье —

я все — забыл, что я хотел сказать.

И мне не нужно знать

(но за какие муки,

но за какие силы и слова!) —

откуда — этот свет, летящий прямо в руки,

весь этот свет — летящий прямо в руки,

вся эта яблоня, вся эта — синева…

 

ПЕРВЫЙ СНЕГ

 

Он делал всё — с таким видом,

будто хотел сказать:

«…вот как щас подойду,

и как дам по башке этим микрофоном, —

будет тебе и катарсис и катарсис

и всё, что захочешь…»

 

Однако на самом деле — хотел он сказать совсем про другое.

«Место поэта, — хотел он сказать, — в рабочем строю,

место поэта — в рабочем столе,

место поэта — во мне и в тебе

ЖИЗНЬ ЗАЩИЩАЕТ — твою и мою».

…И в этом смысле — я с ним — абсолютно согласен.

 

…а кто-то ведь пытался жить —

в моих стихах, в моих осинах.

А я всё спал — в руках твоих —

невыносимых.

 

Но надоело мне — как раненая птица,

спасать птенцов, камлать — как на войне —

ведь я хочу ещё —

тебе, тебе! — присниться:

в очках и без очков — в предельной наготе.

 

Ведь я и сам ещё — хочу себя увидеть

без книг и без стихов (в них — невозможно — жить!). —

Я это говорю,

не чтобы их — обидеть,

а чтобы — оскорбить.

 

Чтоб их — ликующая, смешанная — стая

обрушилась, упала (гогоча),

мне прям на голову —

так — чтоб меня не стало,

точней: не стало — прежнего — меня.

 

…Я это говорю, как водится,

раздельно,

понятно, образно, на русском языке.

Я это говорю

не для кого — отдельно,

а всем — конкретно, каждому, тебе!

 

Да, я хочу кому-нибудь присниться —

в очках и без очков, без чёлки, в пиджаке, —

как белый лист,

как чистая страница,

как первый снег — в предельной простоте.

 

Вот будет номер! — если (будто в детстве)

с открытым лбом

я вдруг пойму тогда,

что — и одетому — мне никуда не деться

от проступающего, как пятно, — стыда.

 

…Но тут же! —

негодующая стая

моих стихов,

простившая меня, —

 

ты! — защитишь меня,

со всех сторон — сжимая,

вытягивая шеи,

выгибая —

галдя, топча, калеча, гогоча…

 

А снег летел — до покрасненья

костяшек, пальцев, крыльев носа, глаз.

ЕЩЁ ВСЕГО ОДНО ПРИКОСНОВЕНЬЕ.

В ПОСЛЕДНИЙ — РАЗ.

 

Как куст — в луче прожектора, осенний,

я чувствую разлуку — впереди.

ЕЩЁ ВСЕГО ОДНО СТИХОТВОРЕНЬЕ.

НЕ УХОДИ.

 

А кажется — нельзя ещё теснее,

а кажется, ещё прочней — нельзя…

ЕЩЁ ОДНО ТАКОЕ ПОТРЯСЕНЬЕ,

И ВСЁ — И БАЦ! — И БОЛЬШЕ НЕТ МЕНЯ.

 

Но — размыкая руки, — без сомненья,

я всё перенесу, но и запомню — всё.

…ещё одно моё стихотворенье…

…ещё одно твоё прикосновенье…

…ещё одно — такое — потрясенье…

 

НУ, ВОТ И ВСЁ.

 

* * *

 

Даниле Давыдову

 

Мне стыдно оттого, что я родился

кричащий, красный, с ужасом — в крови.

Но так меня родители любили,

так вдоволь молоком меня кормили,

и так я этим молоком напился,

что нету мне ни смерти, ни любви.

 

С тех самых пор мне стало жить легко

(как только теплое я выпил молоко),

ведь ничего со мною не бывает:

другие носят длинные пальто

(мое несбывшееся, легкое мое),

совсем другие в классики играют,

совсем других лелеют и крадут

и даже в землю стылую кладут.

 

Все это так, но мне немножко жаль,

что не даны мне счастье и печаль,

но если мне удача выпадает,

и с самого утра летит крупа,

и молоко, кипя или звеня,

во мне, морозное и свежее, играет —

тогда мне нравится, что старость наступает,

хоть нет ни старости, ни страсти для меня.

 

===================================

 

Эдуард ЛИМОНОВ (1943, Москва):

 

* * *
…И металлическая тишина,
Приборов каменных молчанье…
Вселенная погружена
В глубокое воспоминанье…

Со скрежетом летят миры…
Планеты в чёрных дырах тонут,
Друг друга почему не тронут
Вечно летящие шары?

Кто этот ужас зарядил?
Стремительный и непреклонный,
Среди пылающих светил,
Кипит наш разум возмущённый…

 

* * *
Быть богатым отчаянно скучно,
А быть бедным не очень легко,
Чтоб гляделось на мир простодушно,
Чтобы виделось не далеко…

Бедный ходит, повсюду заплаты,
У подруги — дырявый платок,
Так писал о них Диккенс когда-то,
Устарел этот Диккенс, сынок…

Бедный нынче трясётся в машине
В чистых джинсах, и ходит в кино,
Покупает мяса в магазине,
И куриный кусок, и свиной…

Бедный зол. Но не очень, немного,
Раздражён. Да и то лишь едва.
Он теперь уже верует в Бога,
Революций забыл он слова…

Быть богатым, быть занятым вечно,
В отвратительных пробках спешить.
Бедным быть — значит быть безупречным,
Без напряга, спокойненько жить…

 

* * *
How do you do?
Are you прекрасно doing?
Над облаками, в солнечном дыму…
Уносит Вас четверокрылый «Боинг»,
Как серафим, с улыбкой до Крыму.

Вы как живёте? Есть ещё надежда?
Есть парень ли, мужик в расцвете сил?
Кто может Вас отвлечь от жизни прежней,
От созерцанья глубины могил…

Любимая, меня Вы не любили,
Вы увлекались глупыми Пьеро,
Когда в одно со мною время жили…
И я сидел напротив Вас с пером…

 

* * *
— Дух добрых книг… А где же книги злые?
— О, этих книг Вам лучше не читать…
У них сквозь пол приходят домовые,
И бесы со страниц у них летать

Начнут над Вашей, мальчик, головою…
— Но ангелы, но ангелы-то где?
И что же я, от демонов завою?
И что же там, Офелия в воде?

— Злых книг, чьи злонамеренные чары,
Вам лучше, милый мальчик, не читать,
Там демоны, бегут как янычары
С клинками, Ваши руки отрубать…

Там червь ползёт, заглатывая жадно
Пейзаж, ландшафт, озёра, замки, лес…
Там так темно и так там безотрадно,
И как в Аду, кометы там надрез…

— Со временем летать не перестали?
— Там бухает, взрывается, свистит,
Вот если Вы в Донбассе побывали,
Когда над ним там «Точка-У» летит…

 

* * *
Сонные бабушки,
Вставшие в ночи,
В глубине избушки
Лепят куличи…

Сонные трамваи
Проплывают вдоль,
Тише не бывает,
Град «Зубная БОЛЬ».

Тихо две старушки
Ждут, стоят, трамвай.
Ушки на макушке,
Назначенье «РАЙ»…

 

* * *
Моё прошлое густо заселено,
В нём горит ослепительный свет,
Невозвратная улица Ленина
И исчезнувший горсовет…

Там каштаны стояли с грушами,
Вишня праведная цвела…
Тонны груш украинцы скушали,
Вишни срезали догола…

Миномёты и артиллерия —
Вот чудачества этих мест.
А крутая улочка Берия,
Как известно, ведёт на крест…

 

* * *
Человек, как поломанная игрушка,
Ноги срезанные висят,
Вот что делает даже не пушка,
А один минометный снаряд…

Человек, как упавшая с крыши кошка,
Череп треснул, кишки висят,
Вот что делает лишь немножко
Чуть задевший его «Град».

Человек, как раздавленная собака,
Тесто тонкое, как бельё,
Вот что делает танка трака,
Лишь одна, коль попал под неё.

Человеку с железом трудно,
Он — весь мягкий, оно — твердо
Вот и в госпитале многолюдно
Переломано от и до…

 

К ВЗЯТИЮ КРЫМА

Поместья русского царя
В Крыму разбросаны не зря,
Мы им столетьями владели
И делали там, что хотели…

Там, где вцеплялись фрейлин платья
В шипы шиповников и роз,
Где все любовные объятья
Кончались серией заноз,

Над розовым туманом моря
Лежат любовников тела,
Белогвардейцев на просторе
Недолго тлели факела…

Из Феодосии фрегаты
Их уносили за Стамбул,
Казаки были бородаты…
А кто-то просто утонул…

О, Крым, ликующий теперь!
Цари и тени их вернулись,
Расцеловались, пошатнулись,
Забыли горечи потерь…

Опять здесь русский стяг летит
По ветру бреющему косо,
Опять прекрасные матросы,
Опять Россия здесь стоит!

 

* * *
Земля, заснеженная слабо,
К несчастию мышей и птиц,
Зиме не рада также баба
С большим количеством ресниц…

О, женщин офисные вздохи,
Без наслаждения, горбясь,
Сидят и морщатся тетёхи,
А им бы в половую связь!

С горячим парнем окунуться,
А им бы блеять и дрожать,
А тут зима ветрами дуться
Всегда приходит продолжать…

Свое мучительное тело
С большим количеством ресниц
Бедняжка поутру надела
И видит ряд унылых лиц…

А ей бы париться как в бане,
И воздух шумно выдыхать,
И что прописано в Коране
И в Библии, то нарушать…

Сквозь жаркий шёпот неприличий
Скакать, отставив зад и грудь,
Язык осваивая птичий
Или похуже что-нибудь…

 

=================================

 

Виктор СОСНОРА (1936, Санкт-Петербург):

 

ВЕЧЕР НА ХУТОРЕ

 

Три розы в бокале,

три винных в водице,

машинка… на то-натюрморт!

 

Вот аист пинцетом

хватает лягуху

на блюдечке на крыльце.

 

Он клавишу клюнул

как Муза — мизинцем!

Вопрос: неужели нельзя?

 

— Клюй, как же! — Но аист

взмахнул над холмами,

и красная флейта в устах,

 

и красные ноги

зачем золотятся

у аиста, как у пловца?..

 

Луна  вся в цитатах,

в кружочках — мишенью!

Ну —  целься! целуйся! — пейзаж…

 

Вдруг  вздрогну!.. где аист?..

Машинка-молчанка.

Нет  выстрела… Не поцелуй.

 

ОЗЕРО — ЗЕРКАЛО ЗВЕРЯ

 

В ЗЕРКАЛЕ ЗВЕРЯ
цельсий Нарцисса
замерз.
Куколка слез
каждая вымыта именем Дня
в ОЗЕРЕ ЗВЕРЯ.
Зверь златоглаз.

В ЗЕРКАЛЕ ЗВЕРЯ
что осталось
от лица? —
лишь глаз,
лишь голос.
Глаз выклюет выклюет век.
Голос выкует ворон-враг:
вывесил ворон медалей
медь, —
не до мелодий!
А за спиной ночует олень,
искры из рог —
огнь и огнь
В ОЗЕРЕ ЗВЕРЯ.

Что им, народам, что Космос — кровь?
Что и Нарциссу, народ, — наш нрав?
Плавать в озерах, как в зеркалах,
в метаморфозах бессмертья.

 

Из ВОЗВРАЩЕНИЕ К МОРЮ

 

…бьют голубую чайку в лоб и влет

два ворона, тяжелые, как ужас.

Убили  и упала, как в вине

лежит  в волне и смеркнул синий уж глаз…

И  вот идут, как нотные, ко мне

два ворона, тяжелые, как ужас.

Они  идут по берегу волны,

как с копьями, как пьяные, как в шрамах,

как орды, воды пьющие волы,

как воры книг иэданья Рима — в шлемах.

Они  идут в виду, как бы века

со временем, со жизнью, со любовью…

Два ворона летят, как два венка,

железные, терновые — на лоб мне!

Кто в свод свистит у солнца на краю?

Прочь  розу!-ты,  пузырь у зорь нездешних!..

Где ярость я, юродствуя, кую,-

идут и тут, два с дулами, неспешных.

Два ворона, как ветры, вьют круги

над взморьем,

и так смотрят с моря уж в глаз,

что хочется взять выстрел за курки

и не стрелять, чтобы не смыть с них ужас.

Два ворона в дороге, как ружья

от горя отголосок, как два брата…

Они уйдут, как рыбы, вдаль, кружа,

тревожные…

А  мне уж нет возврата.

 

========================================

 

Александр КУШНЕР (1936, Санкт-Петербург):

 

Читал о Вселенной с волненьем таким,
С каким я давно ни о чем не читаю.
Явись шестикрылый сейчас серафим,
Сказал бы ему: я горю, я сгораю,
Я в пламя завернут, я кутаюсь в дым.

Мне вихревращенье ночного огня,
Мне вспышка звезды интересна сверхновой!
Какое бессмертье? Отстань от меня!
Здесь, видишь, с загадки спускают покровы,
Быть может, с прообраза первого дня.

И как бы мы ни были жалки и злы,
Обидчивы, глупы, смешны, трусоваты,
Развязывать весело эти узлы,
Разгадывать радостно эти шарады,
Сдирать с них завесы, снимать с них чехлы.

А то, что созвездиям нету числа,
Что мы во Вселенной затеряны хуже
И непоправимей, чем в стоге — игла,
Мне нравится это и голову кружит,
Как вечная жизнь бы вскружить не могла!

2016

***

Отца и мать, и всех друзей отца
И матери, и всех родных и милых,
И всех друзей, — и не было конца
Их перечню, — за темною могилой
Кивающих и подающих мне
За далью нечитаемые знаки,
Я называл по имени во сне
И наяву, проснувшись в полумраке.

Горел ночник, стояла тишина,
Моих гостей часы не торопили,
И смерть была впервые не страшна,
Они там все, они ее обжили,
Они ее заполнили собой,
Дома, квартиры, залы, анфилады,
И я там тоже буду не чужой,
Меня там любят, мне там будут рады.

2010

В ПОЕЗДЕ

К вокзалу Царского Села
Не электричка подошла,
А поезд сумрачный из Гдова.
Уж очень плохо освещён.
Но проводник впустил в вагон
Нас, не сказав худого слова.

Сидячий поезд. Затхлый дух.
Мы миновали трёх старух,
Двух алкашей и мать с ребёнком.
Спал, ноги вытянув, солдат.
Я оступился: Виноват!
И как на льду качнулся тонком.

Садитесь, — нам сказал старик
В ушанке. Сели. Я приник
К окну. Проехали Шушары.
Сбежала по стеклу слеза.
Езды всего-то полчаса.
Уснул бы — снились бы кошмары.

Одно спасенье — ты со мной.
И, примирясь с вагонной тьмой,
Я примирюсь и с вечной тьмою.
Давно таких печальных снов
Не видел. Где он, этот Гдов?
Приедем — атлас я открою.

2008

=================================

 

Ольга СЕДАКОВА (1949, Москва):

 

ПОСВЯЩЕНИЕ

Плакал Адам, но его не простили.

И не позволили вернуться

туда, где мы только и живы:

 

— Хочешь своего, свое и получишь.

И что тебе делать такому

там. где сердце хочет, как Бог великий:

там, где сердце — сиянье и даренье.

 

Холод мира

кто-нибудь согреет.

Мертвое сердце

кто-нибудь поднимет.

Этих чудищ

кто-нибудь возьмет за руку,

как ошалевшего ребенка:

— Пойдем, я покажу тебе такое,

чего ты никогда не видел!

 

l990-I992

***

 

Были бы мастера на свете,

выстроили бы часовню

над нашим целебным колодцем

вместо той, какую здесь взорвали …

 

Было бы у меня усердье,

шила бы я тебе покровы:

или Николая Чудотворца

или кого захочешь…

 

Подсказал бы мне ангел слово,

милое, как вечерние звезды,

дорогое для ума и слуха,

все бы его повторяли

и знали бы твою надежду… —

 

Ничего не надобно умершим,

ни дома, ни платья, ни слуха.

Ничего им от нас не надо.

Ничего, кроме всего на свете.

 

Из ГОРНАЯ ОДА

V
Не родственный ни близости, ни дали,
их колокол, раскачиваясь в нише,
есть миг, когда они существовали, —
и в этот миг они спускались ниже.
То Руфью отзываясь, то Рахилью,
глядела жизнь, как рядом пировали,
не зная, для чего ее растили
и где конец ее чужой печали.
Другим хотелось много, ей — едва ли:
лечь и лежать, и чтоб ее назвали.

VIII
И снился ей какой-то сон случайный,
почти печальный сон исчезновенья,
неведомо печальный. Но печали
он сразу же задумал удвоенье:
как будто дети, умершие рано,
как над ручьем, играющим в апреле,
стояли над своей могилой странной
и ни жалеть, ни плакать не умели.
И отраженных обликов мученье
им было неизвестно, как ученье.

IX
И так они стояли и молчали.
И только брали из случайной смерти
все то, что им напрасно обещали,
чего никто не пробовал на свете —
но каждый ждал, И вынянчил, как чадо.
и, плача, передал его загробью:
— Я только тень, но большего не надо.
Подобие, влюбленное в подобье.
И эту тень, как чашку с белым светом,
возьми себе, и позабудь об этом.

***
Человек он злой и недобрый,
скверный человек и несчастный.
И кажется, мне его жалко,
а сама я еще недобрее.

И когда мы с ним говорили,
давно и не помню сколько,
ночь была и дождь не кончался,
будто бы что задумал,
будто кто-то спускался
и шел в слезах и сам как слезы:

***
не о себе, не о небе,
не о лестнице длинной.
не о том. что было,
не о том, что будет, —

ничего не будет.
Ничего не бывает.

Медленно будем идти и внимательно слушать.
Палка в землю стучит,
как в темные окна
дома, где рано ложатся:
эй, кто там живой, отоприте!
и, вздыхая, земля отвечает:
кто там,
кто там…

.
ГРЕХ

 

Можно обмануть высокое небо —

высокое небо всего не увидит.

Можно обмануть глубокую землю —

глубокая земля спит и не слышит.

Ясновидцев, гадателей и гадалок —

а себя самого не обманешь.

 

Ох, не любят грешного человека

зеркала и стекла и вода лесная:

там чужая кровь то бежит, как ветер,

то свернется, как змея больная:

 

— Завтра мы встанем пораньше

и пойдем к знаменитой гадалке,

дадим ей за работу денег,

чтобы она сказала,

что ничего не видит.

 

УЖИН

 

Никогда, о Господи мой Боже,
этот ветер, знающий, как мы,
эту вечно чующую кожу
я не выну из глубокой тьмы.

За столом сидели и молчали.
Время шло, куда глаза глядят.
Ведра деревянные стучали.
Далеко, в колодцах, плавал сад.

Кто-то начал говорить и кончил.
Остальные бросились к нему,
умоляя, чтобы он отсрочил
то, что с самого начала ночи
шло к нему по ближнему холму.

Но уже вошло и встало время.
Сердце билось, кажется, везде –
как ведро, упущенное всеми,
на огромной траурной воде…

 

1978

==================================

 

Александр ХОДАКОВСКИЙ (1972, Донецк):

 

Мы за столом сидим пристойно,
Вино разлито по бокалам
И льется разговор застольный,
Как будто сшит он по лекалам.

Изобразив наклон предельный,
Рука метнулась за грибочком,
И показался крест нательный
На длинной золотой цепочке.

И было очень много верных
Из общей массы приглашенных,
И было очень мало веры
Средь этих вечно оглашенных.

И согревая телом крестик,
Мы очень дружно выпивали,
В который раз собравшись вместе…
Мы о Христе не вспоминали.

Надев на шею по распятью,
Мы чин застолья не нарушим,
Салфеткой прикрывая платье,
Для пятен обнажая душу.

TrackBack URL

Оставьте комментарий:

Кораблевник, 1992-2019 Creative Commons License
Для связи: ak@korablevnik.org.ru