Владимир Викторович ФЕДОРОВ: лекция о поэзии (20.IV.2011)

Обычно литература и те, кто ее изучает, существуют словно в параллельных мирах – не пересекаясь. Сегодня есть возможность этим мирам пересечься…

Сегодня у нас в гостях легендарный профессор Федоров.  О нем говорят, что он один из самых выдающихся филологов нашего времени, прямой наследник великого Бахтина.  Другие возражают, говоря, что он вообще не ученый, что он ушел куда-то далеко в сторону с научной магистрали. Третьи соглашаются: да, он не ученый, он – гуру…

Сегодня Владимир Викторович попробует нам объяснить, почему опасно быть поэтом…

В.В. Федоров:

— На этот вопрос ответил упомянутый здесь Бахтин.  Он говорил, что для того, чтобы быть поэтом, нужно занять по отношению к тому, о чем ты говоришь, к тому предмету, который ты или воспеваешь, или сатирически к нему относишься, внежизненную позицию.  Для того, чтобы занять эту позицию, нужно преодолеть жизненное тяготение. А жизнь очень цепко цепляется в человека и неохотно с ним расстается. Поэтому и говорят, что невозможно писать стихи после Освенцима, после Хиросимы, потому что это настолько большое зло, что занять по отношению к нему позицию вненаходимости – значит, проявить равнодушие, трусость, умыть руки, как известный вам персонаж… Конечно, такие обвинения могут быть. Но поскольку поэт – духовно, и не только духовно, но и бытийно, онтологически мощное существо, поэтому это как раз тот случай, когда эту мощь и следует проявить.

На мой взгляд, т.е. на взгляд, в известной степени, постороннего человека, потому что я не написал за всю свою – долгую, надо сказать, — жизнь ни одной строчки, т.е. в этом отношении я совершенно тупой человек, хотя стихи, конечно, я читаю, и не только по работе, а и потому, что они мне нравятся…  Так вот, первым проявлением моего, так сказать, возможного невежества в этом благородном деле, стихотворчестве, будет, очевидно, мое заявление (пока заявление), что поэт – это не субъект деятельности, а субъект бытия.  Те формы, которые осуществляют поэта, в которых существует поэт, являются словесными формами от Слова, которое было в начале. Следовательно, поэт – это, в известной степени, существо, типологически сходное со Словом, тем самым, которое было в начале и которое, конечно, есть и теперь.

Поэт – субъект словесного по типу, но непрямого по способу его осуществления бытия,  непрямого осуществления этой самой словесной формы. Поэтому он и есть поэт. Потому что он превращает себя в тот предмет, о котором он высказывается. И поэтическое его состояние является, с одной стороны, причиной существования его персонажей (каких угодно – пейзаж или какой-то животный мир, или человеческий мир…), а с другой стороны, это превращенное состояние, т.е. непрямое состояние, является, по его ощущению (как я полагаю, — потому что я такого ощущения никогда не переживал, поскольку я уже предупредил, что поэтом не был), недолжным.

Поэт пишет стихи, и, следовательно, он в это время существует как поэт, осуществляется его поэтическое бытие, и это бытие направлено на то, чтобы преодолеть свою превращенность, свою «непрямость». Это устремление, если оно увенчивается желательным результатом, является причиной вульгарной смерти поэта как существа биографического, как субъекта жизненного существования. Это превращенное состояние, с одной стороны, является поэтическим, а к поэтическому мы склонны относиться с огромным пиететом, мы считаем, что это состояние является ценным, его нужно беречь, лелеять и всегда вызывать в себе это состояние, кроме того, что оно приходит само… Вот эти два момента – с одной стороны, человек-поэт – это несомненная ценность, а с другой стороны, его поэтическое бытие равнозначно превращенному бытию, следовательно, недолжному. Следовательно, между должным и наличным существует конфликт.

Этот конфликт может разрешаться в пользу жизненного существа, т.е. поэта как биографического существа. Здесь какие ценности могут быть привлекательными: известность; в самом отдаленном и самом высоком смысле, можно даже сказать, в высшем смысле – Нобелевская премия (это слава и все такое); ценности помельче – это гонорары и т.д. У человека, который предпочитает внежизненную ценность, — она у него одна, такая ценность, – это любовь.

Но «любовь» — это, к сожалению, затрепанное слово. Имеется в виду, конечно, не та, хемингуэевская любовь, которой можно «заниматься», а любовь как абсолютная высшая ценность. Есть Слово как высшая форма бытия в целом, и все остальные формы существования являются формами превращенного бытия Слова, так и все ценности являются лишь превращенными формами существования одной ценности: эта ценность – Любовь.  Она осуществляется как содержание бытия, осуществляемого Словом, но в прямой форме его активности.  В таком случае разрешение этого конфликта поддерживается ценностным моментом, потому что такой онтологический профиль не всегда может действовать или очень активно влиять на человека. Очень трудно себе представить человека, которому внутренний голос говорит: «Нехорошо, негоже быть превращенным существом, ты должен выпрямиться, ты должен преодолеть свое превращенное состояние». Я, конечно, немножечко утрирую, но все равно, такое самоубеждение, я думаю, не принесет желаемого результата. Но ценностная составляющая – именно Любовь – может оказывать мощное воздействие именно в том смысле, что человек может жаждать этой высшей ценности. А поскольку поэт является существом словесным, то и он интуитивно устремлен к такому содержанию своего бытия, которое адекватно словесной форме. Это и есть любовь.

На этом месте мне разрешите прерваться и спросить: то, что я говорю, понятно?

— Да… (кто-то, неуверенно).

— Точно?

— Абсолютно! (М. Газизов).

— Ну, это меня радует… Самое трудное я уже выговорил, осталось немножечко беллетристики. Беллетристика будет состоять в следующем. Человека обычно мыслят животным существом, у которого есть дополнительно по отношению к классическому, несомненно животному существу какие-то дополнительные свойства. Например, писать стихи. Это есть прерогатива человека. Происхождение этого человека и исследовал Дарвин.

Но… сейчас я скажу, а потом уже буду кое-как аргументировать это утверждение… Человек есть, на самом деле, единое в трех лицах: это целое человека, это собственно человек и это животное, или жизненно актуальное существо.

Собственно человеку свойственна различная степень энергичности, или онтологической мощности, онтологической потенциальности.  Человек может быть физически очень сильным, но как собственно человек он может быть очень слабеньким. Но есть такие люди, как Пушкин, например, когда физически он… Вот посмотрите на меня: я существо маленькое, небольшого роста, а Пушкин был вообще метр 53, он был крошечным человеком, но как собственно человеку ему в России не было равных – таким он был мощным существом.

А целое человека – это онтологическая общность между собственно человеком и животным человеком. Это совершенно отдельные существа. Собственно человек – это не часть животного человека,  и животный человек – тоже не часть поэтического человека, это разные субъекты.

Я уже говорил, что жизненная позиция бывает очень цепкой, с трудом отпускает человека от себя. Занять по отношению к нему… «занять» — неверное утверждение, потому что собственно человек всегда находится во внежизненной позиции. Я думаю, что трудность не в том, чтобы занять эту позицию, а в том, чтобы ее удержать. Не соглашаться переходить в жизненную действительность и не дать себя соблазнить жизненными ценностями.

Целое человека, естественно, первично по отношению как к собственно человеку, так и к животному существу, и является существом, совершающим свое бытие в целом Слова, по отношению к которому наша жизнь прозаическая (действительность в самом широком смысле), сам объем ее значений как астрономический или телесный космос, является только очень маленьким планом.  Маленьким не в смысле величины, а в смысле онтологической значимости.

Целое человека (например, целое Пушкина, целое Шекспира) является по самому своему состоянию конфликтным. Когда человек чувствует в себе какой-то литературный, стихотворный зуд, это не значит, что его манит перо для того, чтобы он написал какие-то определенные (хорошие, конечно) слова, а потому, что это онтологическая бытийная потребность. Потому что это собственно человек, который в обычном состоянии является как бы заваленным жизненными всякими обстоятельствами, иногда встрепенется (как у Пушкина) и… Вот этот толчок, в своем финальном состоянии, и заканчивается тем, что собственно человек становится субъектом словесного бытия.

Вот все те проклятые вопросы, которые человечество задает себе на протяжении всей своей истории (откуда мы? куда идем? какова наша цель?), относятся прежде всего к поэту. Потому что он знает, откуда он пришел. Знание это, конечно, интуитивное, и человек, может быть, даже если он задаст себе прямой вопрос: «Откуда я пришел?», то вряд ли он ответит. Потому что как бы он ни отвечал, его внутреннее состояние всегда будет говорить: это не то. А интуитивно он знает, куда идет, и знает, чем это для него лично, как жизненного существа, может закончиться.

Не знаю, обратили ли вы внимание на то, что смерть Пушкина типологически сходна со смертью одного из его героев – героя второй «маленькой трагедии» — со смертью Моцарта. От себя добавлю, что когда Пушкин написал свое последнее произведение «Капитанская дочка», то в его бумагах не нашли ни одного крупного замысла. Очевидно, Пушкин понимал… «понимал» здесь, конечно, некорректное слово… чуял, чувствовал, что он сделал все и что эта смерть является такой смертью, которая есть следствие преодоления вот этого его превращенного, или поэтического, состояния.  А Дантес – это только исполнитель, совершенно служебное существо, хотя в жизненной действительности, конечно, он наделал много шуму, и этот шум продолжается и до сих пор. Но за этим шумом нужно, конечно, видеть эту основную причину смерти Пушкина.  Потому что он выпрямился, преодолел свое превращенное состояние.

Евтушенко парадоксально прав, когда он говорил, что в России поэт больше, чем поэт. Ну, конечно, если его хорошенько расспросить, то, очевидно, он имел в виду что-то другое – какого-нибудь трибуна, который ведет за собой, увлекает толпу или более организованные массы… Что-то в этом роде.  Конечно, я могу ошибаться. Но, зная Евтушенко (его поэзию, конечно, а не его самого), предполагать приходится именно это.

Если у меня есть еще пять минут, то я вам приведу отрицательное доказательство того, что поэт (не только поэт, но и вообще собственно человек) не может осуществляться в жизненной телесной действительности. Это доказательство как факт, который как бы всем известен, привел в своей книжке «Философия искусства» немецкий эстетик и искусствовед Бродер Христиансен. Он говорил, что в пространстве человек видит не художественные произведения, а только внешние произведения: вот эту высеченную глыбу мрамора или раскрашенное полотно. Это происходит потому, что наше мироздание – та сфера, в которой мы действительно осуществляемся как целое человека, — это мироздание структурировано, устроено, и его организация бывает двух типов: тектоническая, если это одноплановая действительность (как наша с вами жизненная действительность), и архитектоническая, если эта сфера двупланная или трехпланная (как словесная сфера). Поэтому, с одной стороны, жизнь, наша пространственно-жизненная действительность, может осуществить очень сложный телесный жизненный организм, а с другой стороны, не может осуществить элементарного детского рисунка, потому что этот рисунок – двупланов: у этого рисунка есть фабульный план (там, где существует какая-нибудь комета с надписью «СССР» и звездой, или елка там, или еще что-нибудь такое, домик с трубой и все такое) и та сфера, в которой существует само это произведение. Она больше, эта сфера, потому что она вмещает в себя вот эту пространственную временную или фабульную действительность. И вот эту архитектонически устроенную сферу можно воспринимать эстетически, можно говорить о ее совершенстве, можно ею любоваться (она красива, возможно), но она точно так же, как и поэт, является в своем недолжном состоянии. Это все последствия того, что эта сфера является превращенной.

Я хочу вам напомнить стихотворение Пушкина «Пророк», где он описывает поэта-пророка, но посмотрите, что он описывает. Предмет его описания не есть нечто благообразное, спокойное, умиротворенное. Это такой космос, или, лучше, – мироздание, которое является страдающим. И поэт или пророк сердца людей жжет, а не гладит. Это не такая мягкая рука, которая успокаивает и усмиряет, а будоражащая и все время что-то требующая от человека. У Толстого есть такое восклицание, по-моему, немножечко нарочитое, — когда он слушал какую-то музыку, то спросил (я думаю, что вслух): «Что хочет от меня эта музыка?»

Вот я высказал здесь некоторые соображения постороннего человека с тем, чтобы сказать, чего мы, посторонние люди, ждем от вас, поэтов. Что мы от вас ожидаем. Не хороших, технически замечательно выполненных стихотворений, а именно такого поэтического бытия, к которому мы присоединяемся, к которому мы стараемся быть причастными и которое нас тоже делает онтологически мощными людьми.

Вот хорошо написать предмет – это можно. Нужно только владеть всеми навыками и умениями. Научиться хорошо писать стихи несложно. Но это будет хорошо написанный предмет.  А для поэзии, очевидно, требуется нечто иное. И вот об этом ином я со свойственным филологам косноязычием и пытался вам сказать. Спасибо за внимание.

 

ВОПРОСЫ

– Насколько я поняла, вы говорили не о поэте, а о творческой личности, потому что как разграничивать «поэт», «литератор», «художник»… Это раз. Во-вторых, вот это: «поэт является субъектом бытия и не является субъектом деятельности» — очень спорно, потому что бытие – это и есть деятельность. Как вы себе представляете бытие без деятельности? И еще такой момент: превращенное бытие характерно для поэта, когда он находится в этом состоянии постоянно, а тот, кто пишет, кто является хоть в какой-то мере поэтом, он понимает, что это состояние никогда не бывает постоянным. Бывают какие-то озарения, вдохновения, мгновения, может быть, даже раз в месяц, раз в год. Поэт – это не значит человек пишущий постоянно, постоянно находящийся в этом состоянии превращенном… (Е. Морозова)

– Ну, я хочу начать с того, что любой человек, поэт он или не поэт, если он субъект человеческого бытия, он всегда актуален. Только, конечно, его активность онтологическая может быть сведена к минимуму, когда «не требует поэта к священной жертве Аполлон». Но он способен к таким энергичным, мощным вспышкам онтологическим, чего не может человек-непоэт, человек онтологически маломощный. Конечно, нельзя быть постоянно вдохновенным, это может надоесть, даже окружающим…

Во-вторых, что значит «деятельность»? Я, конечно, заострил немножко, когда говорил о противоположности деятельности и онтологического состояния. Это неточность, я ее сейчас поясню. Что делает поэт, когда он, можно сказать, выполняет внешнюю работу? Он пишет слова, предложения, он смотрит за тем, чтобы с какого-то ритма не соскочить, ну и так далее. Так? Это называется деятельность. Эта деятельность является только телесным эквивалентом его активности. А собственно человек никакой деятельностью не занимается, это чистое бытие. Хотя неправильное, потому что превращенное. Вот это его превращенно-словесное бытие проходит через деятельность телесного жизненного существа и осуществляется в той сфере, где она может быть зафиксирована, принимать телесные воспринимаемые формы. И когда человеком воспринимаются стихи, то он онтологически отождествляется с поэтом и испытывает то же состояние, что и он. Когда говорят об эстетическом удовольствии – это говорится об онтологической удовлетворенности человека. Человек интуитивно стремится быть словесным, и поэт ему дает для этого удобную форму, к которой он может присоединиться и удовлетворить свои онтологические потребности.

Когда человек пишет, он описывает не какие-то жизненные события или жизненную ситуацию какую-то.  «Я вас любил, любовь еще, быть может…» – эту жизненную ситуацию мы воспринимаем и думаем, что это самое основное, самое главное. Но словесная ткань осуществляет не фабульную действительность, не фабульные реалии и их отношения, а этого поэта.

Я вижу, что вы мне хотите возразить. Пожалуйста.

– Я пытаюсь думать… Обычно говорят, что рассказывать надо так, чтобы было понятно даже в первом классе… Вы же рассказываете людям, которые всего этого не изучали… Нельзя ли не научными терминами, а как-то проще… (Е.М.)

– Простота – это очень трудная вещь, а я еще до многого не додумался…

? – Самые сложные вещи должны быть рассказаны очень просто.  Если самые сложные вещи не рассказаны просто, то этим сложным вещам грош цена… (Е.М.)

– Понимаете, то, о чем вы говорите, это для меня есть постоянное состояние, и состояние не из приятных, должен сказать. Я, когда говорю вам то, что я вам сказал, я рассчитываю вовсе не на понимание, а на интуицию на вашу. То есть вы должны внутренне согласиться или не согласиться с этим.

– Вот понимаете, есть жизненное что-то, рядное… А есть… Смотря как на это посмотреть. Можно это взять и оговорить как-то, орисовать в одну строчку. А на самом деле все очень просто… проще. Человек пишет – у человека вдохновение, а вдохновение бывает не каждый день, не каждую минуту… (Е.М.)

– Понятно. Дело в том, что, скажем, написать стихотворение для поэта действительно очень просто. Может быть. Особенно, если он в состоянии вдохновения. У Пушкина очень просто: пальцы тянутся к перу, перо к бумаге, минута – и стихи свободно потекут… Что тут сложного?  Очень просто все. Вот тебе рука, вот тебе перо, одно тянется к другому и так далее. И стихи свободно потекли. Но…

? – Мы говорим о поэте… (Е.М.)

– А Пушкин – поэт.

? – Для поэта это просто (Е.М.)

– Просто. Вот эта простота совершается очень трудно. Понимаете, если остановиться на этой простоте, то… Вот, скажем, в Литературном институте приглашенный человек, Евтушенко или Кузнецов, скажет: «Ребята, да это же очень просто. Вот я сосредоточился и вдруг, безо всякого моего усилия: «Я вас любил, любовь еще, быть может…» и так далее. Но если я сейчас вам скажу, а я вам скажу все-таки… Когда вы описываете какое-нибудь жизненное событие, пусть комическое, пусть трагическое, вы думаете, что вы описываете только какой-то фрагмент жизни, да? А жизнь – она без конца и без края. Она началась очень давно и неизвестно, когда закончится. А поэт, когда он даже описывает чуть-чуть, какой-то частный момент… Вот Иосиф Бродский особенно настаивал на частности поэта… Поэт описывает всю жизнь – как способ или как форму человеческого существования. В его в этом стихотворении жизнь начинается, совершается и заканчивается.

– Вы уходите. Вы сейчас пытаетесь мне доказать, что гений – это не просто. Я с этим не спорю. Я говорю сейчас о вашем докладе, о вот этой надстройке: целый человек, человек такой, человек этот… Понимаете, вот эта надстройка мне кажется очень искусственной, потому что есть поэзия, есть гений, есть его непростой труд.  А ваш доклад, ваши вот эти вещи – это, мне кажется, немного не о том… (Е.М.)

? – Мой вопрос немножко по касательной, но хотелось бы его прояснить. Как соотносятся поэт и его герои? Можно ли это соотношение обозначить словом «любовь»? (М. Панчехина).

– Можно, я буду говорить сложно? Дело в том, что герой является формой бытия автора. Вот если мы сосредоточимся на бытии Пушкина (Пушкин для нас – субъект поэтического бытия), то по отношению к Пушкину как поэту нет ничего. Но если мы сосредоточимся на фабульном персонаже, на герое, то по отношению к герою тоже нет никакого Пушкина, нет никакого, так сказать, внежизненного субъекта. Есть отношения только между героями. Но опять-таки, если мы, как бы ни старались говорить элементарно, если мы отдадимся вот этой сложности, чтобы потом из нее все-таки как-то выкарабкаться (для этого нужно в ней очень сильно, долго поваляться), то мы поймем, что многое из того, что кажется нам происходящим здесь и теперь, оказывается, происходит во всей Вселенной, во всем мире. В поэтическом мире… То есть, для того, чтобы Онегин что-то сказал, а Ларина что-то услышала, для этого нужно, чтобы это сказал повествователь и услышал читатель. А для этого нужно, чтобы поэт сказал и услышал его читатель. Вот это все, оказывается, идет через все поэтическое целое.  Нам кажется – все просто: вот Онегин, и вот Татьяна, и все, что происходит между ними. А оказывается, это слово проходит весь поэтический мир, и только тогда оно оказывается произнесенным словом Татьяны или Онегина, оказывается воспринятым другим существом. Вот это, я думаю, не очень просто. А это именно так.

– Владимир Викторович, первое понятие о лирическом герое было связано с поэзией Блока. А были ли предпосылки для этого понятия раньше в русской поэзии? (М. Газизов)

– Эти предпосылки были с самого начала, как только появилась поэзия. Тынянов нашел термин для той величины, которая существовала всегда. Но филологическая мысль очень ленивая, очень тяжелая на подъем. Поэтому мы сейчас в своем изучении поэзии находимся… ну не знаю, может быть, из античности еще не вылезли. Поэтому в будущем, когда филология будет крепнуть и набирать сил, вот уж тогда вам мои слова покажутся вообще примитивом. А настоящие сложности еще впереди. Лирический герой – это непременная принадлежность любого произведения, но только не в том смысле, о котором говорил Тынянов, — потому что это может быть, но может и не быть.

В 20-е или в 30-е годы была дискуссия между «благодаристами» и «вопрекистами». Благодаристы писали, что, дескать, поэзия такого-то такая-то именно благодаря тому, что он в жизни такой; как о Есенине, например. А поэзия другого такая вопреки тому, что из себя человек представляет на самом деле. Например, Иннокентий Анненский, который был заурядным директором гимназии.

– Владимир Викторович, нам в университете говорили о том, что лирика – это в первую очередь субъективное восприятие действительности. Как соотнести это с озвученной вами мыслью Бахтина о том, что если поэт пишет, он должен занять позицию вненаходимости по отношению к воображаемому? (Е. Дмитриев).

– Позицию вненаходимости человек может занять только в качестве субъекта. То есть не только лирика, но и эпос, и драма, – они всегда субъектны, если воспользоваться термином Кормана. Если Гомер говорил от имени всего древнегреческого народа, то это не значит, что он не был субъектом, наоборот, его субъектность в эти моменты и проявляется с такой мощью, которая никогда в жизни не проявляется, когда один человек, выпячивая грудь, говорит: «Знаешь, кто я такой?» Это не самое сильное выражение субъектности. Французы говорят: «Нельзя попробовать яблоко для другого». Это можно только самому сделать. Вот оттого, что есть такие ситуации, когда человек незаменим (это любимое словечко, кстати, Бахтина), она проявляется, в первую очередь, и в поэтическом творчестве.

?– А Вуля нет сегодня? Тогда я немножко побуду им, можно? У меня вопрос, который он периодически задает: о тиражности. Вот скажите, пожалуйста, я так понимаю, что своей теорией вы в том числе объясняете, почему у одного автора триста тысяч экземпляров, а у другого, предположим, сто, и те на полках пылятся. Вот объясните, что влияет на продаваемость? (А. Ревякина).

– Прежде всего – реклама. Раскрученность, раскрутка и так далее.

? – А в какой мере это влияет?

– Это может быть от нуля до ста. Можно совершенно бездарного человека так разрекламировать, что его стихи будут читать нарасхват. И обязательно что-то в нем находить.

– И они будут нравиться, да?

– И они будут нравиться.

– Примеры можете привести?

– Ну, например, кто постоянный текстовик у этой самой… у Аллы Пугачевой? Резник. Это текстовик. То есть это не поэт.

– Это просто машина для написания стихов, вы это имеете в виду?

– Конечно. И благодаря популярности Аллы Пугачевой, которая тоже сейчас сама уже фабрикует каких-то звезд, этот автор может сейчас издать несколько томов своих стихов, и их будут покупать.

– Это характеризует и публику тоже?

– Конечно. Наедине с текстом вы думаете: ну что это за поэт? Это текстовик. Но когда вы попадаете в массу, вы будете совершенно искренне верить, что то, что сейчас вы услышите со сцены, это хит или еще там что-то такое…

? – Как вы считаете, народное творчество – это массовое творчество или это все-таки вершина? (Е. Морозова)

– Ну, знаете… Этот вопрос мне задавал Потявин, когда я учился Горьковском университете, а он вел фольклористику. Вот за то, что я ему сказал, он мне поставил три балла. И то с большим минусом…

– Ну откройте нам тайну: что вы ему сказали? (Л. Бражникова)

– Я ему сказал так.  Василий Михайлович, народная поэзия (или поднародная поэзия – «Степь да степь кругом» Никитина) – это, так сказать, то, что хватает за душу. Скажем, какие-то красоты стихотворные, которые можно созерцать и можно испытывать при этом чувство удовольствия. Но когда ты слышишь в хорошем исполнении «Степь да степь» или какие-то другие песни и народные стихи, ты или смеешься, или плачешь совершенно безотчетно. Потому что они затронули тебя всего…

? – Так не являются ли песни Аллы Борисовны сейчас народными? Они затрагивают сейчас полстраны, пол-СНГ… (Е.М.)

– Ну, затрагивают…

? – Но это все равно говорит о ее бездарности, да? (Л.Б.)

– Нет. Понимаете… Когда выступает, предположим, Жванецкий, его стиль, его остроты тоже всем нравятся и все от них в восторге, да?..

– Да нет, 90 процентов в шоке (Л.Б.)

– Ну это мало… Надо, чтобы было 99 процентов в шоке. Видите ли, дело в том, что есть то в публике, что заводит. Вот на то, что заводит, делается основная ставка. Чтобы всех завести. Завести можно чем угодно. Этот самый «Вечерний квартал» затрагивает… Затрагивает тем, что постоянно ходит по краю дозволенного и недозволенного, вот здесь, посередине пояса, потому что чуть-чуть – и окажется ниже. Это тоже нравится, потому что это заводит. Но, главное что заводит в человеке.

– Но вы на вопрос так и не ответили, что такое народное творчество. Это поэтому вам три и поставили. Вы и тогда, наверное, тоже по кругу прошли и конкретно на вопрос не ответили… (Л.Б.)

– Народное творчество – это нечто такое, что было образовано от литературного творчества. Вы можете представить себе народ, который этак сидит и что-то смекает, и потом выдает какой-то текст, который все воспринимают, и все от этого, так сказать, в восторге? Народное творчество – это такое творчество, которое сотворено отдельным человеком, но которое принял весь народ.

– И отшлифовал. (Е.М.).

– Да, отшлифовал. Потому что оно творится в течение нескольких веков, и, конечно, у каждого появляется то, что можно наложить, какую-то краску и так далее. Это действительно пропущено через века.

Приведу пример. Елизавета I, царица, такая толстая женщина, вот она написала несколько народных песен (поднародных песен), и одна из них «Во селе, селе Покровском» иногда до сих пор исполняется. Кто знает, что это написала царица? Это написал народ. Эта царица – первый враг народа, а она написала народную песню.

– Сейчас появился ряд исследований о так называемом «поэтическом буме», который сравнивают с «восстанием масс» в начале двадцатого века. Это связано с тем, что большое количество людей начало массово писать стихи…  В то же время Мандельштам считал, что никакого прогресса в искусстве нет: Пушкин нисколько не улучшил Державина и, соответственно, никто не улучшил Пушкина, и т.д. Связано ли это с тем, что, возможно, жизнь пытается превратить стихотворчество в еще одну потребность человека, которую он будет осуществлять, и будут всяческие возможности (сайты, платные журналы, залы, в которых собираются за деньги) использоваться для того, чтобы эту высокую потребность свести к низменной?  Не есть ли это желание жизни обмануть подлинных поэтов, сделать так, чтобы поэты исчезли вообще? (И. Волосюк).

– Конечно, жизнь хитрая вещь… Жизнь всегда соблазн, и не только какими-то отдельными моментами она соблазняет человека, она соблазняет его сплошь. Поэтому поэзия и становится деятельностью, поэзия становится умением. Этот вопрос тоже, между прочим, очень много раз подымался, и такой крупный исследователь, как Александр Иванович Белецкий, говорил о существовании писателей-читателей. Он говорил, что есть читатели, которые начитаются разных стихов и в один прекрасный момент задают себе вопрос: а почему я не могу так? Он начинает пробовать, и после нескольких неудачных попыток у него уже начинает что-то получаться, и он становится сначала малоизвестным, потом известным, а потом общеизвестным писателем. И Белецкий даже числил среди таких писателей-читателей Анатоля Франса, который был лауреатом Нобелевской премии, между прочим. Белецкий, несмотря на такой авторитет, тем не менее сказал, что у этого Анатоля Франса все как бы соткано из каких-то отдельных фрагментов, которые можно даже адресно указать, если есть такая охота. Вот эта всеобщая доступность поэзии… Между прочим, не в обиду будь сказано сидящим, настоящих поэтов (я имею в виду не только поэтов-стихотворцев) довольно мало. Вот, например, Кожинов, известный в свое время критик, насчитывал таких поэтов пять или шесть – во все, так сказать, времена. Это не значит, что все те люди, которые пишут стихи… ну, зря стараются, не надо им писать, лучше заняться чем-то другим. Дело в том, что их стараниями как раз вот этот уровень, ниже которого нельзя опуститься, поддерживается. Потому что это говорит о некоторой потребности, без которой не может жить человек. И человек, который пишет, он удовлетворяет в первую очередь свою потребность. То, что иногда презрительно называется зудом писательства, это именно не потребность в деятельности, а потребность существования, потребность в человеческом бытии. И та форма грамматическая, языковая, это не описание хорошего или плохого какого-то предмета, это реализация, это овнешнение – поэт делает себя воспринимаемым через эти формы.

Я не знаю, ответил я на вопрос или не ответил.

– Вот момент, когда человек превращается в поэта. Я так поняла, что эти понятия разграничиваются. И, насколько я поняла, смерть наступает тогда, когда этот процесс заканчивается, то есть логически завершается. Когда человек превращается в поэта полностью, человек умирает, но остается поэт. Но, следовательно, так как жизнь цепляется за поэта, поэт умирает вместе с человеком. Можно ли так это понять? (А. Елисеева).

– Нет, нельзя. То, что вы говорили вот до предпоследней фразы, все правильно, приблизительно. Но… Поэт не может умереть, просто потому, что он не рождается. Потому что вообще любой человек не рождается, а, так сказать, творится, и только тогда, когда, если воспользоваться фразой Кьеркегора, он «вбрасывается в мир».  Смерть – это не ноль существования, это существование в противоположной форме, чем жизнь. Поэт – это такая форма бытия, или такое бытие, которое не знает ни времени, ни пространства.

Вот если спросить: когда Пушкин был поэтом?.. Когда он на самом деле существовал поэтически? Например, на прогулке на конской?.. Он об этом писал даже, вспоминая Полтаву, что вот он, когда ездил на лошади, то очень хороший фрагмент сочинил, а потом забыл и не мог вспомнить.  Мы не можем сказать, что «Бесы» написаны осенью 1830 года. Бытие Пушкина как поэта, как автора «Бесов», осуществляется в такой сфере, которая не знает тело, которая не знает ни времени, ни пространства.

И поэтому, когда мы читаем «Онегина» или кого-то другого, мы можем сказать, что вот я начал читать тогда-то, закончил тогда-то, был вечер 21-го апреля и так далее. Но на самом деле не было ни времени, ни пространства. Пушкин в то время, когда он создавал, когда он поэтически жил, он со всех времен и со всех пространств стягивал вокруг себя вот эту свою читательскую аудиторию, а не прикреплял его к какому-то времени или к какому-то месту. Когда Эльдар Рязанов, скажем, пьесу Островского как бы приспосабливает, адаптирует к нашему времени, он делает совершенно непоэтическое дело. Островский, наоборот, как бы из этого времени, какого угодно, плохого или хорошего, человека подымал и вводил в ту сферу, которая ни времени не знает, ни пространства, а Эльдар Рязанов опять его упускает или опускает уже в какое-то другое время. То есть это совершенно неправильно.

Любой поэт является центром мира, центром Вселенной. Он собой стягивает вокруг себя вот эту всю аудиторию, начиная от одного человека и заканчивая каким угодно большим количеством людей. Он формирует человечество, поэт. Человек и любые человеческие союзы стремятся образоваться вокруг чего-то другого, вокруг третьего, четвертого… Человека разделяют языки, телесные всякие вещи, события… Это все разделяет, все это расхищает человечество. А поэт все это собирает и не дает ему распасться. Вот если бы не было поэзии, не было поэта, то человечество давно бы уже разделилось на мелкие какие-то группки и бесконечно между собой выясняло отношения.

? – Вот вы сказали, что Кожинов считал, что существует всего пять поэтов во все времена. Сколько поэтов включает ваша пятерка и кто это? (В. Верховский).

– Давайте прежде договоримся, что после этого вы меня не будете ловить на улицах и говорить: «А помнишь?..»

– У нас демократия, говорите (Л.Б.).

– Вот этого я и боюсь… (Смех.) Значит, я думаю так: античность вообще отпадает…

- Почему отпадает? (Е.М.)

— Потому что в античности как раз были знатоки, были специалисты. Итак, первый поэт – это Дант, или Данте; второй поэт – это Шекспир; третий поэт – наверное, это Гете, хотя у меня есть некоторые сомнения; четвертый поэт – это Пушкин; пятый поэт – это Гоголь, естественно; и шестой поэт – за которого я уже, так сказать, пострадал и еще, очевидно, пострадаю, – это Юрий Кузнецов. Вам, возможно, известный, а возможно, неизвестный. Это мой список.

– А Бродский?

– Бродского я считаю человеком литературы. Конечно, он такой человек, который может хорошо написать предмет. И может быть, этот предмет он напишет гораздо лучше – я уже не говорю о Кузнецове, – а гораздо лучше, чем, допустим, Шекспир. Тем более, что его сонеты не очень хорошие, как говорят…

– А Шевченко у вас нет… (Л.Б.)

– Ну, может быть, я еще дорасту до него…

? – Вы его не читали? (Л.Б.)

– Нет, «Заповіт» я читал.

? – Можно вопрос? Вот вышел такой двухтомник под названием (может, слышали) «Литературная матрица», где известные современные писатели пишут о выдающихся писателях XIX-XX веков. Если бы вам предложили написать биографию какого-либо писателя или поэта, на ком бы вы остановились? (В. Верховский).

– Я бы ни на ком бы не остановился. Потому что у поэта нет биографии. Есть биография у биографического человека, да и то… Почему так спорят о Шекспире? Был Шекспир, не было Шекспира, кто был Шекспиром… лорд какой-то, не помню уже, или кто-то другой… Это именно невнимание, во-первых, самого поэта к себе как биографической личности и, во-вторых, других к нему как к биографической личности. Это говорит о том, что Шекспир как человек был очень маленьким, незаметным по сравнению с Шекспиром-поэтом. Есть внимание к человеку, к его жизненным подробностям, потрогать его жизнь, — которое объясняется только его известностью как поэта. И человек, как бы он ни старался разукрасить этого человека, как бы ни старался его опорочить (есть и другая тенденция), все равно они поэта не задевают даже краем. Поэтому это совершенно бесперспективное и неблагодарное дело.

– Гоголь в конце жизни поставил во главе всего духовное самосовершенствование человека. И даже исчез из литературы. Как вы это прокомментируете? (Е. Морозова).

– Я думаю, что Гоголь был прав, когда говорил, что, дескать, Бог предназначил ему какую-то роль и не скрыл от него этой роли. Павел Михед, наш гоголевед выдающийся украинский, считал это апостольской деятельностью Гоголя. Но эта апостольская деятельность может осуществляться в разных формах. И вот Гоголь как поэт и осуществлял эту апостольскую деятельность, как Пушкин – пророческую, и так далее. А если мы выделяем поэзию как нечто специфическое, как нечто такое, что отделяет поэта от других, дескать, «я поэт», а не кто-то другой, — вот как только поэзия начинает специализироваться, так тут уже конец этой поэзии. Как только пророк тоже начинает специализироваться, или апостол, тут тоже конец апостольству и конец пророчеству. Я думаю, что Гоголь был прав, но он ошибся в форме. Он думал, что писательство – это нечто другое. Хотя фактически он осуществлял именно то, для чего его предназначил, по его слову, Творец.

 

ОБСУЖДЕНИЕ

– Я хотела бы сказать о пауках. Потому что те речи, которые вы сейчас вели здесь, — по сути, это яд для человека пишущего. Человек писал себе, писал, а тут вдруг вы рассказали ему такое, что он, быть может, даже писать потом не сможет. Так вот, если сравнивать яд двух пауков, каракурта и тарантула, то, оказывается,  у них принципиально разное действие. Каракурт запечатывает молекулярную оболочку клетки, и клетка погибает, потому что она не может сообщаться с внешним миром. А тарантул – напротив, делает клетку всепроникающей. И вот что я хочу сказать вам: вы – словно тарантул.  Вы меня укусили, и я задумалась: а как же теперь дальше… Но, знаете, вы меня и утешили, ответив на мой вопрос, что теория ваша и эти пиар-ходы, которые нынче в моде, что они, в принципе, могут быть тождественными в какой-то степени… (Анна Ревякина).

– Я не скажу ничего конкретного. Я только надеюсь, что я доживу до ваших лекций в университете. Потому что это такой фундамент, чтобы подумать, к чему-то прийти, сделать какие-то выводы… Так что я сейчас буду сидеть и думать… (Наталья Андрюшина).

– Владимир Викторович, большое вам спасибо, что прочитали такую интересную лекцию. На самом деле, мне хотелось вас разговорить, мне хотелось вытащить из вас человека простого, и мне, по-моему, это даже удалось… А то вы начали читать нам лекцию, как вы обычно, я так понимаю, читаете в аудитории. Но здесь другая публика, во всяком случае, в моем лице. И мне хотелось не сложных каких-то терминологий… В принципе, было понятно.  Может быть, пару терминов я не совсем поняла, но, в принципе, то, что вы говорили… что человек целый, из чего этот человек состоит, что поэт – больше, чем поэт, а качество личности – это прежде всего, – все эти вещи были понятны, хотя, возможно, что-то я недопоняла.  Мне кажется, вы очень глубокий человек, многознающий, и вот даже захотелось побеседовать с вами за чашкой чая в более тесной компании… (Елена Морозова).

– После ваших лекций начинаешь думать… Но сразу что-то прокомментировать очень тяжело… (Дарья Васильева).

–Вы сейчас оформили некоторые обрывки тех мыслей, которые ко мне приходили… Я много чего подобного и раньше слышала, но сейчас более целостная картина сложилась… (Анастасия Елисеева).

– Вначале вы объяснили, почему опасно писать стихи. Наверное, слава Богу, что я не понял, почему это опасно. Может быть, понял, но мне не совсем близка эта позиция. Может, не дорос. Поэтому я буду продолжать писать, невзирая на опасности, которые, возможно, преградят мне путь… (Дмитрий Перцов).

– Пиши, но берегись, допишешься… (В.Ф.)

– Я бы хотела обратиться к известной фразе: «Филология – не совсем наука, филология – это любовь».  Владимир Викторович затрагивает  очень тонкие вопросы, именно вопрос поэтической онтологии, на которые редко можно получить сколько-нибудь академический ответ. Мне представляется, что в трудах Владимира Викторовича есть ответ, почему опасно быть поэтом. Только для того, чтобы это понять, нужно иметь определенную базу и быть способным осуществлять определенное усилие… Хотела бы поблагодарить за такую по-бахтински академическую лекцию (Мария Панчехина).

– Можно сказать, что вы что-то разлитое по филологическому пространству собрали воедино и потом изложили со свойственной вам академичностью. Вы как-то говорили, что Пушкина убивает совокупность всего написанного. Наверное, это и есть опасность для поэта… Поэт – это революционер, который бросает вызов системе этой жизни. И в ответ на это жизнь посылает ему всяческие трудности и в конце концов его убивает. Вот пример с Гоголем. Гоголь получает к концу своей жизни (к моменту сжигания второго тома «Мертвых душ») множество болезней, к тому же у него было какое-то внутреннее недовольство жизнью… Жизнь ему мстила за попытку преодолеть жизненность, до тех пор, пока он не сжег рукопись. То же самое и с Толстым. Жизнь – она мстит поэту за то, что он бросает ей вызов… (Иван Волосюк).

— Большое спасибо (Алексей Купрейчик).

– Мне очень понравилось. Я не жалею, что сегодня пришел. Увидеть, послушать мудрого человека – это большого стоит. Это, наверное, сейчас большая редкость, как и поэты, о которых вы говорили. Мне действительно понравилось то, что вы говорили по поводу того, что хороший поэт задает планку и что это не дает людям деградировать. Ну и вообще очень увлекательная была лекция. Спасибо большое (Сергей Большунов).

– К сожалению, я опоздала на лекцию и присутствовала только на полемике и ответах на вопросы. Можно мне тоже задать несколько вопросов? Вернее, не вопросы, а скорее, сомнения, которые возникали по ходу.

Первое, что хочется сказать: честно, лекция понравилась. Это пища для ума на ближайшие несколько дней как минимум. Вот что понравилось: оптимизм лектора, который говорит о том, что филология и литературоведение будут крепнуть в будущем. Честно говоря, меня пугает то, что сейчас происходит с людьми… вот эта власть зрительного образа взамен воображения.  Любая книга, любая поэзия – будит воображение, но сейчас люди предпочитают смотреть телевизор, ток-шоу, то, что дает яркую красивую картинку зрительного образа. Вот почему, скажем так, я слегка сомневаюсь в победе филологии и литературоведения… (Елена Рублева).

– Вы хотите спросить, на чем основан этот оптимизм? (А.К.)

– Да, на чем он основан?

– Уже можно отвечать? Я не думаю, что привычка к зрительному восприятию погашает воображение. Потому что, ну, скажем, когда мы видим картину Репина или какого-то другого хорошего художника, мы же тоже видим вполне определенный образ. И тут тоже может возникнуть впечатление, что здесь такая же опасность, как и то, что мы видим иногда на сцене. Но дело в том, что, когда мы видим картину Репина или какого-то другого настоящего художника, мы находимся в сфере его воображения, в сфере его существования как воображающего, как автора. А когда мы видим то, что творится на какой-то эстрадной сцене, мы может поразиться только убожеству того автора, у которого все это до того, как попало на сцену, было в воображении. Если бы не эта красочность, не это мелькание, не все то, что бьет по глазам, по ушам и отвлекает от осознания, что какой-то там пигмей взгромоздился на сцену и показывает нам нечто, по его мнению, хорошее, и обещает: а будет еще лучше, приходите, покупайте билеты, я вам еще и не то покажу…

Когда мы смотрим на «Бурлаков», нужно видеть, что за этим стоит нечто другое. А это нечто другое – Репин, который этих бурлаков вообразил.  Но дело не в бурлаках, а дело в том, каким Репин стал, когда он был или есть, когда он воображает.

Воображающий – это же субъект другого, совсем иного бытия, чем наше жизненное. И вот к этому типу бытия можно уже давно привлечь внимание.  А эти всякого рода шоу – это же… это… ну я не знаю… «Ток-шоу» ведь переводится как что-то вроде «давай позыркаем». Это совершенно непритязательное зрелище, просто ему придают какой-то чуть ли не мистический характер.  На то, что там делается, даже нельзя смотреть – так сказать, по-честному, серьезно. Это надо «зырить», на это надо «зыркать». Замечать краешком глаза, и все. И эти эстрадники на это и рассчитывали, они вовсе и не думали, что это что-то такое грандиозное… (В.Ф.)

– Я немножко о другом… (Е.Р.)

– Да, это я увлекся, я знаю…

– Я беспокоюсь о другом. Как быть литературоведению, когда массовое сознание направлено…

– Я вам расскажу одну историю из своей жизни. Один год я работал заведующим сельским клубом. И постоянно ездил в район отчитываться. И однажды там какой-то шутник мне лошадь запряг так, чтобы вожжи перекрестились, и, значит, когда я тяну направо, лошадь поворачивает налево. И вот идет машина. Хотя она и тихоходная, конечно, была, как и все машины тогда, но, тем не менее, все-таки двигается. И, значит, я поворачиваю налево, а лошадь думает, что я ее под колеса. Она послушное животное, некоторое время идет туда, а потом уже, когда оставалось метра три, она так взбрыкнула, что оказалась довольно далеко от этой машины. Я думаю, что в конце концов и в литературоведении этот инстинкт так себя проявит, вулканически взыграет… Тут не может быть медленного угасания, потери аппетита к жизни… (В.Ф.)

– Главное, чтобы было три метра до машины. (В.В.)

– Так уже осталось три с половиной. Скоро будет взбрыкивание (В.Ф.)

– Еще вопрос. Из перечисленных вами поэтов трое были иностранцы… А я, как человек русский, могу оценить поэта только по тому, как его перевели. Может быть, те, кто переводил поэтов, тоже могут считать себя поэтами? (Е.Р.)

– Конечно. Они должны быть, во-первых, конгениальными, обязательно. Таким был Жуковский. Более конгениального я не знаю. Есть переводчики отдельных стихов. Конечно, Лермонтов… о сосне. Еще какие-то есть, сейчас я просто не хочу вспоминать. Гениальность их в том, что они совпали с бытием того поэта, которого они переводили. И когда это случилось, то они давали просто эквивалент этого стиха на русском языке. Они как бы не поэты, но они самих себя опускали в эту языковую сферу, а потом в телесную сферу. Это не был буквальный перевод. Хотя Жуковский переводил «Одиссею» с подстрочника, но, тем не менее, он был бытийно, онтологически активным. Потому что любой язык, национальный язык, является производным от Слова. И язык, на котором говорят персонажи, на котором говорит повествователь и лирический субъект, это тоже производная от Слова.

Вот поэтому, скажем, Онегин говорит, естественно, на своем языке, он не говорит стихами, это естественная речь. Только этот язык включает, кроме прилагательных и существительных, еще и стопу, еще и ритм, и рифму, и так далее. Это такие же признаки языка Онегина, как для нас, так сказать, существительное и прилагательное. Поэтому он свободно изъясняется. Это не стихи, это его естественная речь. И так же стихи – речь естественная для лирических субъектов. А когда человек думает, что он пишет стихи, он подыскивает рифмы и так далее, это уже подозрительно… (В.Ф.)

– Мне попадалась мысль Аверинцева, что в христианской этике принято выделять два уровня. Первый уровень (и главный) – для тех, кто решил посвятить себя Богу и не заключает брак, целиком и полностью отдает себя религии. Второй уровень – для людей попроще, которые женятся, выходят замуж и при этом хранят верность одному партнеру. Вот я примерно это хочу пожелать всем поэтам: хотите – пробуйте высшую этику, не получается – можно продолжать оставаться хорошим человеком на своем уровне и творить свое бытие сообразно со своим сознанием (Е.Р.).

– Хочется только позавидовать всем, кто слушает ваши лекции. Надеюсь, у вас не много студентов, которые пересдают… (Юлия Грицай).

– Никто не пересдает. Все сдают сразу. (В.Ф.)

– Я бы не сдала… Но мне очень понравилась мысль о том, что … не знаю, как сформулировать… о какой-то эзотерической связи… Мысль о том, человек становится поэтом не неслучайно, что какие-то такие вещи свыше есть… (Ю.Г.)

– На все воля Божья. (Л.Б.)

– Действительно, очень интересная была лекция, очень познавательная. Огромное поле для размышлений… Единственное, что мне не совсем понятно: ваша лекция касалась только поэтов или вообще пишущих людей? (Евгений Борзенков).

– Всех пишущих. Есть поэзия в широком и в узком смысле… (В.Ф.)

– Я буквально пару слов скажу. Я хочу сказать, что я не пишу стихов с трех лет, и сегодня, прослушав вас, еще раз осознал, что я прожил жизнь не напрасно. Это первое. Второе: я хочу сказать, что вначале я сидел дурак-дураком. Но потом в моем сознании начало светать, и вот в этом неясном свете я начал многое понимать. Что я понял? Ну, что на этом празднике жизни тоже мне есть укромный уголок. Я понял, что… я же вас до этого никогда не слышал, я вас только в городе встречал и иногда здоровался. Кстати, впервые это произошло, если помните, очень много лет назад. И вот что поразительно: сначала я с вами поздоровался, а потом спустя какое-то время узнал, кто же вы есть. То есть я вас не знал. То есть, опять-таки, подтверждение вашим словам: то, что человек не понимает, интуиция ему выдаст. Так вот я: сначала поздоровался, а потом узнал, кто вы.

И последнее, что я вам скажу. Прослушав вас, я понял, кто вы. Ну кто вы? Вы – глыба, матерый человечище… Может, даже вы зеркало. Но только зеркало чего и что в этом зеркале отражается, я так и не понял. С другой стороны, вот Александр Александрович сказал, что вы человек-легенда. Так, может, для человека-легенды это в самый раз? Так что спасибо вам, я многое сегодня понял (В. Верховский).

 

 

 

А.К.

 

 

Обсуждение

Елена Морозова пишет:

25 мая, 2011

Серафима и вавилонское столпотворение

Я бы никогда не поверила в эту историю, если бы не стала сама её участницей и даже не пролила бы в ней собственную кровь.
Вечером в клубе лекция Федоткина, профессора лингвиста. На Федоткина меня затащила Серафима. Серафима — романист со стажем. Погружённая в процесс до одержимости. Даже я, заразившись её энтузиазмом, сочинила пару-тройку коротких бытовых историй. А Серафима работала самозабвенно, плодотворно. Её женские романы лихо печатались в Москве в известном издательстве «Эксмо». Она смотрела на меня сверху вниз, хотя была ниже меня ростом.
— Сегодня мы идём на лекцию «Антропологические исследования в области проявленного мира литератора», — заявила подруга тоном, не терпящим возражений.
Я сглотнула. Я уже знала, когда её трясёт, она трясет вокруг всех.
— И не сопротивляйся! Тебе нужно встряхнуться! Да, с профессором можешь не спорить. И не задавай идиотских вопросов! Главное — не истина, а аура, настроение, словесная закваска. Потом что-нибудь проклюнется, — последние слова писательницы были адресованы уже не мне. — В общем, в пять жду тебя в кафе.
Мне оставалось лишь вздохнуть обречённо и кинуть прощальный взгляд на недочитанного Дениса Драгунского.
Я повязала клетчатый шарф, перекинула через плечо салатовую матерчатую сумку — зелёное пятно освежит старую молдавскую плюш-куртку. Она выручала меня в те весенние дни, когда холодные ветра, налетая на город, выстуживают его за час.
В кафе пахло сыростью. Стоял полумрак. За столиками, сдвинутыми в длинный ряд, мостилась аудитория. Окинула взглядом — в основном студенты.
Серафима энергично влекла меня вперёд, шепча на ухо:
— Помни: молчание — золото. Вспомни, что твоими далёкими предками были немые рыбы. Ты пришла, чтобы окунуться в словесную заводь. Понимать не обязательно.
Молчать было совсем не трудно, тем более что из лекции я не поняла ни слова. Профессор Федоткин — очки, бородка, тонкий голос сельского певчего, академический пиджачок — классика жанра. Я попыталась слушать. Больше из уважения к подруге, которая внимала учёному мужу, жадно впитывая его слова. Иногда она что-то записывала коротко и лихорадочно. Научная терминология в меня не лезла. Умиротворяющие звуки омывали меня воздушным потоком, и я, аки птица, улетела в мечтах в деревню. Лектор — почему-то уже в залихватски распахнутой фуфайке — цепко держал вожжи и, выпучив глаза, гнал телегу, запряженную лошадкой. Я очнулась.
Серафима с горящими глазами смотрела вдаль.
— Титан! Гора! Глыба!
— А за что он Аллу Пугачёву обидел-то? — вдруг вспомнилось мне.
Оказывается, кое-что осело и в моём сознании.
Серафима презрительно поджала губы, не удостаивая меня ответом.
— Народ её любит, — робко защитила я певицу.
— Слушай, ну не будь ты такой примитивной. А? Здесь о таких материях речь шла. Гёте! Данте! Гоголь опять же со своими апостольскими метаниями, а ты о чём? Ладно, не обижайся. После такого философского пиршества я добрая. Ой, мой автобус. Привет! Созвонимся! — прокричала Серафима, вскакивая в маршрутку.
Следом подкатил и мой номер. Ещё какое-то время, как воздушные шарики, в мыслях маячили Серафима, профессор (то в пиджаке, то фуфайке), робкие студенты. Ещё бы! Сессия на носу. Но вскоре мерное покачивание тёплого салона погрузило меня в лёгкую дремоту.
Дома скользнула взглядом по отложенному Драгунскому. От книги повеяло укором. «Завтра. Всё завтра», — кивнула я ей и отправилась спать.
Завтра наступило как-то подозрительно быстро.
В трубке неуместно бодро звенел голос Серафимы:
— Ну ты и соня! Уже третий раз звоню!
— А который час? — вяло спросила я телефон.
— Уже пять часов!
— Пять утра?
— Оставь свои шуточки. Срочно приезжай ко мне.
— Куда? — не поняла я.
— Ты забыла мой адрес?
— В такую рань маршрутки на ваш хутор не ходят.
— Ты мне друг или как? — холодно спросила Серафима и отключилась.
Я прикрыла глаза. Что за капризы? Из упрямства осталась в постели. Но сон не возвращался. Он скрылся в чаще ночи, словно испуганная лань. И я поплелась в ванную. Неугомонная Серафима наверняка до утра сочиняла бестселлер. Конечно! Чего бы это ей ни свет ни заря из дома меня выдёргивать? Я не подопытный кролик! Я себя раззадоривала, тормошила. Так, чтобы посерьёзнее на подругу разозлиться. Набраться воли. Позвонить. И сказать «нет». Но «нет» я говорить не умела. Это была моя слабость. И Серафима знала об этом, как никто другой. Да и злиться мне почему-то не хотелось. То ли тихое весеннее утро, то ли воля Серафимы легко подавляла мою, но уже через сорок минут я трезвонила в её входную новёхонькую дверь.
На Серафиме было японское кимоно с зимним рисунком метели.
— На дворе апрель, — кивнула я на серебристо-голубую роспись.
Подруга рассеянно на меня взглянула, пропустив мимо ушей мою реплику.
— Входи. Хорошо, что ты приехала. Тут такое творится! Вавилонское столпотворение! По телефону было нельзя. Ты бы не поверила. Или приехала бы на скорой, — заинтриговала она меня окончательно.
Мне оставалось лишь в полном недоумении проследовать за хозяйкой.
В комнате жгуче пылала люстра на семь ламп. И два боковых бра.
— Что ты устроила иллюминацию? Свет с марта подорожал.
— А, забыла выключить. Хотелось всех получше рассмотреть.
Серафима распахнутыми глазами смотрела сквозь меня.
— Кого? — удивилась я. — Живёшь ты одна. Коты и те от тебя сбежали. Я ткнула пальцем в фотокарточку рыжего кота. — И потом, у тебя же здесь всё по фэн-шую. Никакие тонкие сущности…
— Не отвлекайся, — на мгновение мелькнул привычный менторский тон, но тут же её взгляд снова уплыл. — Это всё вчерашняя лекция! Ты помнишь, как профессор Федоткин рассказывал о сфере проявленности? Ну, вспомни! О превращённом бытие? О сфере деятельности художника, сфере не как фабуле, а как реалии? Помнишь?
Серафима взывала к тому, что я никак не могла вспомнить, потому что не могла и всё. Выплыла лишь телега да очкастый профессор с вульгарными вожжами. Чтобы не обидеть подругу, я для видимости напрягла лоб.
— Э, ты знаешь, я как-то… вот если бы ты подробнее…
— Ну хорошо, хорошо! Я тебе напомню. Лектор говорил, что когда художник творит, то его потенциальный читатель входит в сферу потенциального бытия.
— Ну, — моргала я глазами, пытаясь увязать ранний приезд в гости и лекцию по научной лингвистике.
— Это — чистая правда! Я вернулась домой, включила компьютер, чтобы поработать над романом. И что тут началось! Это было вавилонское столпотворение! Они сидели и на диване, и на полу, некоторые ходили взад-вперёд. А кто-то даже стал диктовать мне.
— Что? — не поняла я.
— Ой, ну какая же ты непонятливая! — Серафима взмахнула руками. — Главу! Главу из моей книги. Они словно бы отгадывали мои замыслы.
— Кто?
Серафима, по-видимому, уловив нотки психотерапевта в моём голосе, мотнула головой в нетерпении:
— Потенциальные читатели! Они проявились в потенциальном бытии. То есть в моей комнате.
Я всегда подозревала, что научные лекции вредят здоровью. Бедная Серафима… Я вспомнила лихорадочный блеск её глаз. Сейчас он мне казался почти безумным.
— А где они сейчас? – спросила я как можно доверительнее.
Подруга дёрнулась.
— Ушли. Я закончила книгу, и они все ушли.
Я не знала, что с этим делать.
— Ты работала всю ночь? Может, ты заснула за столом?
— Нет. Я не спала. Ты мне не веришь?
— Верю.
Серафима смотрела на меня пристально.
— А ты не хочешь прочесть мою книгу?
Это был долг дружбы. Вопрос читать или не читать не обсуждался. Можно откладывать месяцами Драгунского, но не шедевры друзей. Я еле уловимо вздохнула:
— Конечно! Сегодня же.
— Я боялась, что ты мне не поверишь, — обрадовалась Серафима и протянула диск. — Вот книга. Позвони. Когда прочтёшь.
Домой добиралась удручённая, с нехорошей тяжестью на душе. Оставалось лишь надеяться, что это временное помрачение. Серафима просто перетрудилась.
Откупоривая ножом банку со сгущённым молоком, сильно порезала палец. Брызнула кровь. Заклеила пластырем ранку, наспех позавтракала и села за книгу.
Сюжет романа меня увлёк, и когда я наконец оторвалась от чтения, за окном солнце уже спускалось к тополям. Я позвонила подруге.
— Здорово! Полное погружение в текст! Лучше не придумать! Особенно мне понравилась концовка. Отличная идея!
Серафима слушала молча, а потом вдруг ехидно сказала:
— Да, а чем ты порезалась? Я заметила, что у тебя на пальце был приклеен пластырь. И ты всё время его трогала… С концовкой понятно, это же ты мне её и надиктовала. Сегодня ночью. Так что спасибо!
В голове завертелась карусель. Одной рукой я держала телефон, а другой молча ощупывала бело-розовый пластырь, туго налепленный после завтрака.

22.04.2011 г.

апрель пишет:

25 мая, 2011

Прочтешь и, действительно, задумаешься о многом: о 5-6 поэтах (всего-то!) в мире, о неожиданном прочтении «Пророка» и др, но самое замечательное, на мой взгляд, утверждение В. Федорова, «что стихи – речь естественная для лирических субъектов. А когда человек думает, что он пишет стихи, он подыскивает рифмы и так далее, это уже подозрительно… «

ya.ru Наташа А. пишет:

31 мая, 2011

Как-то Вы все до жути пессимистично тут описали. Елену Морозову культурно так… Федорова, такое чувство, что вообще похоронили. Проще надо быть, смотреть на вещи проще. Вот Морозова не поняла, вот трагедия. Зато остальные выслушали, поняли, приняли к сведению. Или это уже не то, должен быть абсолют? Зачем же так, грубо-то. Не будь людей, готовых спорить, отрицать и вообще не воспринимать такие вещи, не был бы Федоров ни передней, ни задней лапой. В споре рождается истина.

Елена Морозова пишет:

1 июня, 2011

Уважаемый Иван Волосюк, это просто рассказ. На тему. Художественное произведение. Вам понятно, как филологу, что такое художественное произведение? Лиргерой? А вот Ваша речь крайне оскорбительна. Но я понимаю, откуда ноги растут. Как-то Вы выступали на Кораблевнике и я, скажем мягко, недооценила Ваши таланты. Но зато я очень хорошо расслышала фразу, Ваш ответ, на вопрос чего же Иван Волосюк добивается в жизни. Ответ резанул не только меня. И звучал он так: «Кораблев же не вечный». После этого все сказанное Вами мною не воспринимается вообще…

Елена Морозова пишет:

1 июня, 2011

Уважаемый Иван Волосюк, если Вы перечитаете хотя бы первые строки рассказа, Вы поймете, что речь идет о неком профессоре Федоткине. Это рассказ по мотивам. Рассказ фантастический. Свое мнение о лекции и профессоре Федорове я высказала в момент обсуждения и высказала уважительно и благодарно к неординарной личности. Что можно увидеть и прочитать выше по тексту. Вы же, не разобравшись, что это был рассказ шутливо-фантастического толка, наехали на меня оскорбительно и не уважительно.
По поводу вечности или не вечности здравствующих наших учителей рассуждать, по крайней мере, неэтично, если говорить мягко. Тем более говорить им это в лицо.

Ревякина А. пишет:

9 июня, 2011

Наткнулась на каком-то сайте, мне понравилось, очень подходит.

Трагедия человека, при условии, что он поэт, в его судьбе уже состоялась: вторжение поэзии в любую жизнь и есть трагедия человека. Поэт говорит не так, как говорит человек – и со временем это начинает определенным образом направлять его мысли. В конце концов, поэт находится там, где человека нет. Трагедия человека состоит в недосягаемости этого «там». Трагедия же поэта заключается в невозвратимости оттуда…

P.S. Относительно перепалки Морозовой и Волосюка. Иван, воспитывайте в себе чувство юмора, мужчинам без него никак.

Виктор Самусенко пишет:

14 мая, 2012

С большим интересом прочитал размещённые в Кораблёвнике материалы: выступления, лек-ции, вопросы и обсуждения. Особенно лекцию профессора Фёдорова В.В.
Своеобразный и интересный подход к рассмотрению литературного творчества! …В некото-рых местах совершенно непонятный…, но нет, нет… – и вдруг появляется прояснение, и желание согласится, …но тоже местами. В общем, частности и примеры убеждают, а сама теория малопонятна….
Хотя ясно, конечно, что когда пишешь – приходится смотреть на мир глазами других людей. Как-то перевоплощаться в них, «входить» обстоятельства, в которых «находятся» они. Ждать идеи, «толчка»…. Потому что когда тебя что-то волнует по-настоящему, то пишется легко. Легко, хоть и беспокойно! Но всё равно приятно и даже радостно от этого.
Тем не менее, любая теория проверяется практикой, тем самым приобретается возможность по-лучать результат более уверенно и надёжно. И с этой точки зрения неспособность теории, изложен-ной В.В. Фёдоровым объяснить причины более высоких тиражей у одних авторов по сравнению с другими (кроме рекламы!), сильно уменьшает интерес к ней и может быть даже… её ценность. Кро-ме того, теория творчества, видимо, должна быть целостной, и включать в себя не только процесс, механизм осуществления и субъект, но и объект описания.
И ещё…. После таких лекций и следующих за ними обсуждений возникают вопросы, волную-щие, наверное, каждого автора. Что является критерием для литератора: вдохновение – или мнение читателей? Должен ли автор реагировать на мнение других людей о своём произведении? Должен ли он стремиться к гонорарам и вознаграждению за свой труд или это лишь помеха истинному творчеству? Ведь многим, а может быть и большинству авторов свойственно горячее желание найти своих читателей. Разве оно порочно? Полагаю – нет!
Как я понял из последующего обсуждения слушателей данной лекции, да и других представ-ленных на сайте выступлений и предыдущего своего опыта общения с литераторами – в целом их очень интересуют вопросы успеха и значения их литературных занятий.
Любой разумный человек (в том числе поэт и писатель) должен сомневаться в своей правоте – ну, хотя бы иногда! Он должен проверять свои умозрительные и отвлечённые заключения, идеи и предположения. Иначе рискует оказаться глупцом! А в литературном смысле – графоманом! Так что опираться только лишь на своё ощущение или, иначе говоря – вдохновение, не приходится. Его нужно как-то проверять….
Как? Только через мнение другого человека!.. Иного способа пока нет! Пусть не через совре-менников, если они не «доросли» до «гениальности» некоторых нынешних авторов. В таком случае через мнение будущих поколений читателей. Но – с другой стороны, если уж так, то почему бы и среди наших современников не найтись хотя бы немногим – хотя бы самому малому количеству чи-тателей, которым наши (Ваши, мои и так далее) литературные труды покажутся нужными, интерес-ными и талантливыми?
Хочешь, не хочешь, однако без одобрения читателей не обойтись! Может быть поэтому пишу-щая братия так тянется друг к другу?
А коль так, позвольте прибегнуть к более консервативным и традиционным (хотя, не исключе-но, и более скучным) объяснениям причин успеха и тиражей, которыми, как мне кажется, могут вос-пользоваться те, у кого нет денег на рекламу и раскрутку своих работ; и которые дадут, возможно, более удовлетворительные ответы на некоторые из этих вопросов.
Итак, что вызывает у людей интерес к информации и, в частности, к литературе?
Утверждаю: больше всего и прежде всего человека во все времена беспокоили и интересовали его собственные проблемы. Для определения важности проблем человека существует понятие – иерархия потребностей.
Это: нужды (без чего люди теряют жизнь – это нужда в безопасности, воде, пище, тепле и т.п.);
собственно потребности (без удовлетворения которых люди теряют здоровье – это потребность в разнообразии пищи, гигиене, медицинском обслуживании и т.д.);
привычки (без их удовлетворения люди теряют удобства, комфорт и настроение);
претензии (без них теряется реальная, практическая перспектива в жизни человека);
мечты (теряется теоретическая перспектива человеческой жизни, её будущее)
и фантазии (теряется возможность для творчества).
Кроме того, людям всегда была чрезвычайно важна близость к ним событий, как в простран-стве, так и во времени. Скажем, авария атомной электростанции в Японии жителей Донецка интере-сует намного меньше, чем в Чернобыле или, упаси Бог – в Запорожье. Как и эпидемия гриппа в прошлом веке – по сравнению, к примеру, с наступающей зимой. «Глубина» неудовлетворения нужд и потребностей; и «ширина», иначе – максимальная близость событий в пространстве и во времени, всегда вызывали у людей самую бурную реакцию, на какую они были только способны!
Литература – это зеркало жизни, её отражение! Именно поэтому для выражения в литературе жизни и потребностей людей сформировался и выделился среди других самый первый и самый важ-ный критерий литературного произведения – нравственный (или иначе – моральный, по-французски – moralite). Нравственность (а нравится людям всегда только то, что им нужно!) это – правила и нор-мы долговременного благополучия. Это «правила техники безопасности», это «правила дорожного движения» для людей! Есть выражение: все правила техники безопасности написаны кровью! – и это действительно так! Так вот: нравственные правила написаны большой, очень большой кро-вью!!! И любые нарушения морали (нравственности) – рано или поздно – но неизбежно приводят снова к крови, бедам и страданиям! Знание же и исполнение правил и норм нравственности, так же как и правил техники безопасности – даёт людям защиту – даже индивидуальную, но ещё в гораздо большей степени совместную.
Нарушение норм морали есть не что иное, как нарушение фундаментальных нужд и потребно-стей человека, самой основы существования людей. Люди просто не могут не реагировать на такие нарушения и всегда реагируют на них чрезвычайно остро – если только знают, как реагировать, чтобы получить результат, который удовлетворит их и воспрепятствует резкому ухудшению их жизни и благополучия.
И вот в этом и заключается вторая – интеллектуальная – задача литературы: показать и научить тому, что и как надо делать, как надо поступать, чтобы был нужный результат. Тут необходимы мысли, идеи, предложения, а ещё лучше знания, практически уже отработанные и проверенные.
И уж, простите, на последнем месте – эстетика. То, о чём в настоящий момент в среде литера-торов, к сожалению, пекутся почему-то и на удивление в первую очередь. Но ещё Аристотель утвер-ждал, что большинство людей стремятся к пользе, а не к почёту и красоте.
По сути, и по большому счёту предназначение литератора то же что и врача: лечить болезни, уменьшать страдания, уничтожать паразитов и повышать здоровье и благополучие людей! – а не только отвлекать и успокаивать их! А иначе: что? Иначе – без этого – работа писателя: не пыльная, не тяжёлая, не вредная, не опасная – сиди себе: марай бумагу да денежки за это получай! Мечта глупца, да и только!
Хорошее литературное произведение, простите за избитое и не новое, но очень удачное срав-нение, как дом, построенный из добротных материалов (нравственность), продуманной конструкции (интеллект) и красиво украшенное (эстетика). Неспроста Иисус Христос пре-дупреждал: стройте свой дом на камне, а не на песке.
А жалкая лачуга, даже пышно и эстетично изукрашенная всё равно останется лачугой. Первые дожди, ветра и холода размоют, разметают и разрушат её! И нельзя будет укрыться в ней от стужи и непогоды…. Ну никак не подходят такие хибары для нашего сурового, воровского климата!
Простите, но уверен и даже убеждён, что без использования всех вышеназванных средств серь-ёзное и устойчивое внимание читателей к литературе не привлечь!.. Это что касается читателей!..
А что же авторы? …Какие средства и способы используют они, чтобы пробиться к читателям? Это – фестивали, альманахи, сборники произведений, их презентации перед такими же авторами, как и они сами и тому подобное! Как средство обучения, точнее – взаимообучения и промежуточный этап их деятельности – да! Они нужны. Согласен!..
Но не иначе…. Трудно поверить в успешность и эффективность таких действий. Так как часто они осуществляются либо по методу: кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку. Либо, в другом случае, являются наивным и безыскусным стремлением, вот так с налёту, в надежде на свой «талант», привлечь к себе внимание (по принципу «полюбите меня таким, какой я есть!») издателей (заметьте – не читателей!) и стать автором уже действующих изданий.
Последнее само по себе разумно и правильно. Однако лишено оснований без серьёзной подго-товки, занятий и обучения. Конкуренция среди литераторов слишком велика; ведь буквально каж-дый читатель может в наше время воспользоваться всем достоянием предыдущих и нынешних литературных трудов очень большого числа писателей и поэтов. Значит, читателям надо дать то, чего они ещё лишены, чего они не имели возможности получить до сего дня….
Я неопытный публицист, ещё худший писатель и, наверное, совсем неважный поэт. Но я опытный читатель! И как таковой со всей ответственностью могу сказать, что украинская литература и украинское население живут в разных мирах, параллельно друг другу, совершенно не соприкасаясь. Украинской литературе абсолютно чужды проблемы, беды и чаяния её населения! И не надо говорить, что я мало знаю и мало вижу, что не усмотрел где-то какого-то автора…. Любое действительно стоящее произведение всегда вызывает резонанс среди публики и его невозможно скрыть. Возможно, я преувеличиваю, но будь у нас куча талантливых произведений – уверен, одного-двух я бы точно не преминул. Но, увы!..
Мне кажется, я способен отличить серьёзную литературу от литературы легковесной. Как спо-собен отличить леопарда от курицы. И не потому, что видел леопарда, а потому что видел курицу!
Уверен, что невозможно завладеть вниманием читателя, если постоянно не держать руку на его «пульсе», не присматриваться и не изучать пристально – что же ему нужно?! Как невозможно и всерьёз усовершенствовать своё творчество. Ведь, в конце концов, и издателям нужны вовсе не авторы как таковые, им тоже нужны – читатели! И задачу привлечения последних и увеличения тиражей изданий должны выполнить, по мнению издателей, сами авторы!
Издатели в лучшем случае лишь передают авторам в той или иной форме мнение читателей….
Очевидно, что к читателю невозможно пробиться без учёта его интересов; без серьёзных уси-лий, труда и даже порой некоторого риска со стороны авторов. Как очевидно и то, что авторы не станут предпринимать серьёзных и настойчивых усилий добиться признания читателей без реаль-ной надежды сделать это, и без возможности печататься и изучать читателей.
Поэтому наилучший выход заключается, по-видимому, в тесном сотрудничестве авторов с пе-риодическими печатными изданиями: газетами, журналами – как единственным способом быстрей-шего, прямого и непосредственного общения с читателями.
Но достигнуть этого трудно и даже невозможно в наши времена самостоятельно, в одиночку. Необходимы объединенные усилия, совместная работа и взаимодействие с другими авторами. …И если это действительно так, то дальше необходимо ставить – организационные и финансовые вопро-сы. Однако это уже другой, но тоже весьма и весьма… …интересный разговор!

Простите, возможно, я написал не то – и не о том…. Но положение в литературной среде пред-ставляется мне именно таковым. Был бы весьма рад услышать мнение участников Театра по выска-занным здесь вопросам.

Май, 2012 г. В.А. Самусенко

TrackBack URL

Оставьте комментарий:

Кораблевник, 1992-2019 Creative Commons License
Для связи: ak@korablevnik.org.ru