Станислав МЕДОВНИКОВ: презентация книги «Нечетные дни» (6.IV.2011)

 

 

Еще недавно о нем можно было бы сказать, что это единственный литературный и театральный критик Донецка. Сейчас появились еще несколько, но они пока что не сравнимы с ним по количеству и регулярности написанного.

Кроме того, он профессиональный филолог – доцент кафедры теории литературы Донецкого национального университета. Филолог своеобычный – не занудный аналитик и схоластик, а парадоксальный, афористичный импровизатор.

А еще он поэт.

И все эти грани его личности и творческого бытия соединились в книге, которую он сегодня представляет…

Станислав Медовников:

— Книг существует великое множество, но по типу их создания я бы назвал две разновидности: книга рожденная – на одном замысле, которая вырастает, как дерево, и даже быстрее, и книга составленная – из разных жанров, из текстов, написанных в разное время. Понятно, что книга рожденная всегда имеет перевес. Кстати, и стихи бывают рожденные и сделанные.  Понятно, что все рожденное – это высшее, что может быть в мире, потому что это природное явление, а сделанное – это рукотворное ремесло. Но у составленной книги, какую я вам пытаюсь представить, есть свои маленькие преимущества. Книга рожденная, если она хороша, то она вся хороша, а если она не удалась, то она вся не удалась, и взять с нее нечего.  А книга, составленная из разных блоков, сохраняет некоторую надежду на то, что если одна часть подкачала, то другая, может быть, как-то искупит эти негоразды и промахи.

Все, что вошло в эту книгу, написано в XXI веке и нигде (на 90%) не печаталось.

И еще я сейчас сделаю такое маленькое заявление: я не писатель и не поэт. У меня другая профессия. Я веду дневники. Остается какое-то свободное время, остаются глаза, уши, голосовые связки… И помимо постоянных дел что-то еще бывает сверх – какие-то заметки о людях, о себе, о жизни, о мире, о животных, которым труднее всего… Так вот, этот избыток, излишек жалко выбрасывать, да? И я его записываю, на отдельных листочках, листочки часто уносит ветер или их выбрасывают, но кое-что все-таки остается…

Это все для узкого круга. Хорошо, если найдется человек 20, которым это будет интересно… Нет, это не мольба о снисхождении, просто я реально обозначаю род своих занятий и природу этой книги, которую я писал исключительно в нечетные дни. В четные дни я никогда ничего не пишу.

 

Рано утром вздрогнуло окно,

Стая птиц легко вспорхнула с краю,

Как недавно или как давно

Мы с тобой расстались, я не знаю.

Время тихо падало в траву,

Ангел встречи не вернулся с битвы.

Лишь одно я имя назову

Шепотом и только в час молитвы.

 

ВОПРОСЫ

 

- Помните ли вы свою первую фразу? Она вас испугала, обрадовала или удивила? (В. Верховский).

— В смысле – когда я заговорил человеческим голосом?

- Нет, первое из того, что вы называете фразами.

— «Пусть хоть собаки будут счастливы». Это было началом моих дальнейших размышлений. Начал я о животных и постепенно дошел до людей. Но убедился, что там не очень весело, и повернул обратно.

- А когда денег много, то в чем счастье? (А. Чушков).

— Тогда единственный путь к счастью – потерять эти деньги. Искать счастье в других местах, неденежных.

- У вас много любовной лирики. К какому периоду вашей жизни она относится? (А. Ревякина).

— Я уже сказал, что все тексты, которые в книге, написаны в XXI веке… Но вы же понимаете, что бывают моменты перевоплощения – может, я пишу и не о себе. Ну и потом… я еще не устал любоваться женщинами.

- В книгу вошли ваши рецензии, статьи? (Е. Морозова).

— Я написал десятки, а может, и сотни статей и рецензий, но включать в книгу написанное давно – кто будет читать старую критику, кому это нужно?

- Я вижу, тираж – 100 экземпляров. А вы сказали, что человек 20 найдется почитателей. А остальные 80 куда? (Е. Морозова).

— Остальные будут дожидаться нового поколения.

- А не мешает критик, который в вас, вашему творчеству? (Е. Морозова).

— Прежде чем заниматься критикой, я в себе задушил собственного критика… Пользуясь моментом, я хочу публично поблагодарить моего издателя и редактора Вениамина Львовича Белявского, с которым я очень плодотворно поработал. Он очень чуткий, необыкновенно понимающий в литературе и в текстах человек.

- А в чем чуткость проявлялась? (В.Верховский).

— Он понимает, что хорошо и что плохо, и по его совету я выбросил примерно 20 стихотворений и десятков пять фраз, и он был совершенно прав.

Несколько голосов:

- Прочитайте что-нибудь из выброшенного!

— Давайте сделаем другое. Допустим, у кого-то день рождения сегодня…

- У Белинского! (Е.М.)

— Нет, лучше у кого-нибудь из присутствующих. Пусть этот человек назовет свой любимый камень и любимый цвет, а я сочиню четыре строчки в честь этого мнимого именинника.

- Красный кирпич! (А. Чушков).

Подумав, С.М. продекламировал:

 

Я предлагаю радостный спич:

Славится пусть Александр Чушков!

Пусть ему снится красный кирпич,

Девушка скажет словцо на ушкО.

 

- В каждой эпохе остается несколько (допустим, пять) крупных авторов и остальные, менее известные. В чем разница между ними? (А. Вуль).

— Знаете, многое решает случай.

- И только?

— Нет, не только. Менее талантливый автор может прикоснуться к тем струнам и к тем больным местам, которые всех могут взволновать. Вот, смотрите, песни – там самые простецкие слова, но эти песни поются, слова помнят, а стихи богатые, метафорические, насыщенные часто имеют другую судьбу. Нет никакого точного инструмента, с помощью которого можно было бы измерить величину таланта.

- Вот неделю назад здесь выступал Виктор Шендрик. Я сейчас его читаю, он меня потрясает. И я думаю: вот почему у него тираж – 300 экз., а у Бродского – 300 тысяч? (А.Вуль)

— Я, к сожалению, не знаю стихов Шендрика, а что касается Бродского, то можно сказать, что интерес к нему был явно искусственно раздут. Его значение для русской поэзии гораздо меньше. У нас всегда любят тех, кто уехал…

- Неправда (М. Панчехина)

- Да, это спорно… (Е. Мокин).

- Мне тоже не нравятся нападки на Бродского. У него в одной строке – бездна смысла (Е. Рублева).

— У Бродского бездна смысла и мало чувства. Разгадывание кроссвордов – это другой вид занятий.  Есть поэт Юрий Кузнецов, не менее талантливый, чем Бродский (я думаю, что более…), а никто его в упор не видит.

- Вознесенский никуда не уезжал… (А. Вуль).

— Вознесенский – интеллигентный поэт, но он никаких глубоких мест не касался… Он был изобретатель, а не народный страдалец. Рубцова будут помнить в сто раз дольше. А Вознесенского уже забыли.

- С этим можно было бы поспорить… (А.В.)

— А я не настаиваю на том, что я прав.

ОБСУЖДЕНИЕ

 

Анна Ревякина:

— В целом мне очень понравилось. Я хотела бы отметить одно стихотворение – про милые, причесанные пони… О славянских женщинах часто говорят, что они ломовые лошади. А вы так хорошо сказали, что мы не лошади, а пони. Но тема лошадиная все равно присутствует! (Смех.)

 

Елена Морозова:

— Станислав Васильевич, безусловно, лирик. Но он, действительно, многогранен: и по жанрам, и по темам, и по настроению.  С одной стороны – нежный лирик, с другой – зубастый критик… Но с афоризмами вашими мне хочется спорить…

 

С.К.:

— О вас я могу сказать так: художник – это тот, кто не творить не может.

 

Александр Чушков:

 

— Мне показалось, что автор с нами неискренен. Сначала говорит, что пишет только по нечетным числам, а потом – что у него нет периодов творчества… Сначала сказал, что не в деньгах счастье, когда их мало, а когда я уточнил, выяснилось, что и когда много, в них счастья нет.  И вообще мне показалось, что к творчеству он относится как к ремеслу – создает контент. Но не увидел я в нем ничего такого, что прет из него и чем он хочет обогатить цивилизацию…

 

— Можно комментарий к сказанному? Если тебя ничего не зацепило, значит, автор без сучка и задоринки (В. Верховский).

 

Иван Волосюк:

 

[Текст удален по требованию автора. Д. В.]

 

Дмитрий Бирюков:

— Я хотел бы поспорить с теми, кто считает, что Станислав Васильевич как-то не так читает свои стихи. Он считает их так, ему кажется правильным. Так, как читали свои стихи Блок, Ахматова, Пастернак и другие…

 

Алексей Вуль:

— Я заметил в ваших стихах такую тенденцию: начало интригующее, но в конце нет жирной точки, и возникает впечатление обманутости… Ваш ответ на мой вопрос меня огорчил. Но у меня есть еще вопрос…

— Так задайте. Может, я вас порадую…

- Когда читаешь стихи, начинаешь думать, что автор обладает комплектом каких-то личных качеств. А потом видишь живого человека, и это не всегда стыкуется. Вот в вашем случае: те максимы, которые вы в своем творчестве утверждаете, совпадают с тем, как вы живете? (А. В.)

— Если вы еще считаете меня живым… Кстати, вы попали в точку. Я всегда мучился тем, что стихи, которые я пишу, не задевают каких-то главных моих начал. В моих стихах очень мало меня. Они сами собой сочиняются, но не затрагивают моих самых главных начал. И это, вообще-то, драма. Потому что поэт тот, кто самую суть в стихах умеет высказать. Мне это не удается, и я это понимаю.

 

Дмитрий Перцов:

— Станислав Васильевич читал нашей группе лекции по истории восточной литературы. И я уже тогда заподозрил, что наукой дело не ограничивается. Станислав Васильевич мог остановиться на одной детали и настолько с разных сторон к ней подойти, и настолько поэтически, что вся тема раскрывалась легко и неожиданно…

 

Дарья Васильева:

— Мне очень понравилось. Еще я заметила, что в ваших стихах преобладает осенняя тема…

 

Мария Панчехина:

— Мне кажется, что у Станислава Васильевича, действительно, большой филологический талант. Это не только возможности блестящего критика, но и отношение к слову – способность владеть словом в любой форме… Мне нравятся ваши фразы, нравится острота, неожиданность, парадоксальность и ироничность мысли… Но все-таки Бродский – поэт. (Смех.)

 

Евгений Мокин:

— Ну что сказать… Хороший человек, хороший друг. С ним легко. Многие стихи – песенные… Такие стихи сконструировать нельзя. Куда смотрят композиторы?

 

Елена Рублева:

 

— Красиво, созерцательно… Но – не моё.  Все как-то снаружи: отношение к женщине, к животным – как к объектам… Время, остановленное словом.

 

Вячеслав Верховский:

 

— Совсем недавно, 1 апреля, как всем известно, был день рождения Гоголя. А где Гоголь, там и Нос. Нос есть еще у одного человека, у замечательного поэта Игоря Иртеньева. И сегодня, в завершение своего выступления, я этот нос Иртеньева преподнесу вам. А почему – вы поймете через несколько минут.

По поводу ваших фраз, т.е. жанра, в котором вы работаете. Мне кажется, и не только мне, что этот жанр очень уязвимый, склочный, беспокойный. По сути – это минное поле словесности. Почему? Потому что автора уличить и унизить очень легко – достаточно подобрать аналог, и автор будет посрамлен и деморализован.

Мне вспоминается моя встреча, много лет назад, в редакции «Литературной газеты», в клубе «12 стульев», с его бессменным администратором Павлом Феликсовичем Хмарой. У меня с ним был откровенный разговор. Ему от меня ничего не было нужно, и мне от него ничего не было нужно – это создает атмосферу задушевности и искренности. Мы говорили о разных разностях, и он мне сказал буквально следующее: «Афоризмы – это моя головная боль. Это проклятый жанр, который наложил отпечаток и на самих авторов. Это романисты степенные и значительные, а афористы – мелочны и суетны, друг у друга тырят, а потом пишут жалобы, скандалят, склочничают. И это неоднократно происходит в нашем клубе».  Хмара говорил, что в клубе «12 стульев» происходили даже драки по поводу афоризмов, и из 12 стульев осталось 9.

Как известно, у настоящего афоризма 7 степеней защиты: должно быть не более 7 слов, далее – лапидарность, парадоксальность, неповторимость и т.д. Отвечает ли ваше творчество этим параметрам? Мне кажется, что в лучших образцах – да.

В своих фразах вы не мелочитесь. Вы попадаете не в бровь, а в человека целиком. Например: «Зимой и сволочи холодные», «Уйдя из мира животных, люди заблудились на пути к человеку», «Лай – это речь собаки и внутренний голос человека»… В общем, от имени людей вам спасибо.

Медовников апокалиптичен. По частоте употребления таких слов, как «конец света», «падающие стены», «уход в себя», «одиночество» и, наконец, «смерть», в мировой литературе Донецка равных вам нет.  Это именно у вас, Станислав Васильевич, «Смерть пишет свои заметки на полях вечности», «Смерть – это такой промежуток, когда сюжет вашей жизни становится судьбой», «Жизнь – это расставание, а смерть – собрание», «Смерть – это зеркало, заглянув в которое человек уже не может отвести взгляд»… И тем не менее: «Смерть – это возвращение». Короче: «Уходя из морга, пожелайте всем доброй ночи» (это ваша фраза).

Поэтому – о кладбищах. Вы – признанный поэт кладбищ. Вот, смотрите: «Жизнь – всегда лишь часть самой себя, ибо целая жизнь – это уже достояние кладбища», «Кладбище – это место такой встречи, на которую невозможно опоздать»… В общем, как сказал тот же автор, т.е. вы: «Смерть – дело житейское».

И тем не менее, вы живчик! Вот, например: «Я в ваши воды погружен по самый кончик» Что вами движет? А движет, очевидно, то, что вы до сих пор остались тонкой и порывистой натурой.

Конечно, иногда вас заносит. Ну, я, конечно, вздрогнул пару раз…

 

Ах, насекомые, голубчики,

Вы светочи, не будьте хмурыми,

Не ползайте, поешьте супчика

И повышайте моральный уровень.

 

Что это такое – я не понял…

Рассуждая о С.В. Медовникове, невозможно не вспомнить Дали. Говоря о сравнительной характеристике творчества Станислава Медовникова и Сальвадора Дали, можно провести поразительные параллели. Так, если в «Дневнике одного гения» (С. Дали, а не С. Медовникова) есть глава «Искусство пука, или Руководство для артиллериста исподтишка», то у Медовникова (а не у С. Дали) есть целая баллада о соплях. В просторечии – это насморк. Обширное исследование собственного насморка в книге С.В. Медовникова проходит на 8 страницах под названием «История болезни» с подзаголовком «Записки потерпевшего»…

Когда человек бездарен – он просто бездарен, а талант – он многорук, как Шива (правильно, Морозова?) Он и швец, и жнец, и даже автор собственной обложки…

Несколько слов о конституции. Медовников – такой тонкой и нежной конституции, что среди донецких жлобов он даже не иностранец, а инопланетянин.  Почему? Потому что книга Медовникова, как и сам Медовников, излучает тишину.  Не скажу, что кладбищенскую (об этом я говорил раньше), но все же. Кстати, и этим она уже нам близка (книга). Тишина Медовникова не заемная, он сам – дитя тишины, он сын русской природы, он выходец из Конаковского бора (прекрасный материал, который, наверное, впервые так хорошо лег на бумагу). Тихий человек, тихий голос, тихая книга. Причем настолько тихая, что я, когда ее читал, время от времени к ней прислушивался: дышит, не дышит? Книга дышит. Как дышит почва и судьба. И тут кончается искусство…

Повторяю: Медовников – тих, как шорох для глухого. Так, если мне скажут, что Медовников в толпе исламистских фанатиков скандировал «Аллах акбар!», я, конечно, в это не поверю.

И еще я хочу сказать следующее. Чем мне не нравится русский человек (на примере того же Медовникова)? Всем нравится, кроме одного: он не умеет себя подать. Я спрашивал его: «Почему вы не включили в свою книгу лучшее?» Он ответил: «Так это уже было напечатано». Приведу пример: концерт Леонтьева в Донецке, новая программа, но в этой новой программе он поет хиты прошлых лет! Сколько прекрасных фраз вы не включили в эту книгу!

По словам Медовникова, Гоголь оставил русскую литературу с носом. От Гоголя не отстает и сам Медовников: свою коронную фразу он тоже наградил носом, правда, не своим, а носом поэта Иртеньева. Дело в том, что много лет назад начал выходить дивный журнал Михаила Жванецкого «Магазин». У меня все 50 номеров (кстати, полного комплекта нет даже в библиотеке Ленина). Начиная, кажется, с 10-го номера, на обложку номера выносился какой-то классный афоризм. Потом денег на журнал становилось все меньше, он выходил раз в два месяца, потом раз в четыре месяца, а потом он вышел один раз в шесть месяцев. И вот фраза Медовникова появилась на этом единственном 6-месячном номере – фраза полугодия: «Деньги пахнут, но все слабее и слабее».

Вот смотрите: это нос Иртеньева. И его же рукой написана фраза Медовникова. Это же все равно что Пушкин написал бы фразу Медовникова! Ну, Иртеньев в своем роде Пушкин…

И что я еще хочу сказать.  Журнал вышел еще в 2000-м году, а сейчас 2011-й. Одиннадцать лет прошло. Мы соседи, но за это время он не сказал мне: «Слава, покажи, дай хоть в руках подержать…» Ни слова. И я решил сделать точную копию этого журнала и подарить ему. (Аплодисменты.)

 

Станислав Васильевич Медовников:

— Я шел сюда с некоторой даже неохотой. Не знаю почему, но было ожидание легкого конфуза… И то, что здесь произошло, я даже не мог ожидать ни в каких самых радужных снах.  Да, собственно, не во мне дело…

Что такое университет? Это собрание многих умных людей. И не только университет – любое место, где собираются единомышленники, люди, что-то любящие одинаково горячо, несмотря на разные мнения. Я в последнее время редко сюда хожу, и теперь я даже пожалел, что делаю это редко. Сегодня, мне кажется, был удивительно хороший вечер, теплый…

Спасибо всем, и тем, кто похвалил меня сверх всякой меры, и тем, кто меня критиковал. Все правильно. Вы очень верно все заметили. А так и нужно говорить – правду. И как можно обижаться и быть недовольным, когда высказывается мнение? Главное – это все-таки поэзия, которую мы все любим. А кто в ней сколько места занимает – это вопрос десятый.

Я сегодня так счастлив, что готов сесть на пол и заплакать…

 

 

 

А.К.

Фото Анны Ревякиной

С. Медовников и А. Ревякина

Обсуждение

Иса пишет:

10 апреля, 2011

Жалею, что не был с ним знаком. Очень донецкий человек. Сейчас и в Донецке их все меньше и меньше становится. А жаль. Уходит эпоха, придет ли ей на смену другая..?

Олег Турлянский пишет:

12 мая, 2012

…Можно сказать, совершенно случайно наткнулся на книгу в интернете. Ввел в поиске данные моего отца, и, о чудо, обнаружил целую главу, названную его фамилией. Речь идет об «Улице Турлянского» в книге «Нечетные дни». Естественно, я уважаю право автора на художественный вымысел, но, на мой взгляд, было бы неверным думать, что папа был одержимым лишь одной страстью – театром. Однако не стану отрицать, что этот пласт его жизни для стороннего был наблюдателя наиболее заметным, что Станиславом Медовниковым было с высочайшим мастерством подмечено. Впрочем, Константин Турлянский и через пять лет после своей смерти способен самостоятельно за себя ответить. Ответить стихами, которые никогда не публиковались.

***

Мы были тогда
голопузыми шкетами,
В продутых дворах,
как репейник, росли.
А старое кладбище
на Мушкетово
Казалось, и вовсе –
за краем земли.

Кто был тот Мушкетов
– и дела нам не было.
Хозяин посёлка?
Простой углекоп?
Над нами висело
бескрайнее небо
И счастье трепало
сильней, чем озноб.

Ни смерти, ни бога,
ни правды, ни совести,
Лишь пена с натруженных
маминых рук…
Да вдруг
на бегу
твой дружок остановится
– Смотри: под орлом –
знаменитый хирург.

С годами, понятно,
мы стали приметчивей.
Еврейская часть –
как еврейская честь.
Вот камень бабуси.
Здесь – тётка увечная.
Придёшь к ней, бывало, –
усадит поесть…

Погост – суть и суд.
Но довольно об этом.
Как в буквы запречь
тот проклятый июль,
Когда тебя, мама,
свезли на Мушкетово?
И я за тобою
не сиганул?!
Ошмётки судьбы
завязав монограммою,
Прогорклую жизнь,
как вериги, влача
Надыбал я «рай»
по прозванью Германия,
Чтоб тут дожидаться
меча палача.

Недолго осталось
до мига заветного.
Уж в улей снесен
весь до капельки мед.
– Возьми меня, мама,
к себе на Мушкетово!
Прошу
да напрасно.
Уже не возьмёт.

Елена Морозова пишет:

6 июля, 2013

Светлая память Станиславу Васильевичу…

TrackBack URL

Оставьте комментарий:

Кораблевник, 1992-2019 Creative Commons License
Для связи: ak@korablevnik.org.ru