Кораблевник

Иван ВОЛОСЮК: презентация книги стихов «Продолженье земли» (24.II.2010)

Третья книга стихов молодого автора, выпускника Донецкого национального университета…

ВОПРОСЫ

- Как вы сами оцениваете свое творчество? (Е. Морозова).

- Честно? Это публикабельно.

- На какого читателя рассчитаны ваши стихи? (М. Климова).

- Читателя сейчас вообще нет как такового… Но стих, объясняющий, кто такие дончане, может быть интересен и широкому читателю. И даже полезен, потому что может пробудить самосознание.

- Вы ставите цель – пробуждение самосознания? (М. Климова).

- Да. Сеять разумное, доброе, вечное.

- Прочитайте строчки, которые вы считаете лучшими…

- Вот, наверное, наиболее трезвая, наиболее ярко выраженная оценка моего творчества:

Тяжело мне. На пахнущей гнилью
Чёрной тропке в саду – тяжело.
Разве сила моя – не бессилье?
Я, увидевший птиц эскадрильи,
Сам ещё становлюсь на крыло…

- Если стихи критикуют, автор должен заступаться за их честь и достоинство или у него своя жизнь, а у стихов уже своя? (В. Верховский).

- Если стихи ругают, значит, еще не все потеряно. Потому что на плохие стихи машут рукой… Но заступаться за стихи не нужно.

- А как, по-вашему, в Донецке есть настоящие литературные критики? А то я читаю в газетах – или хвалебные оды, или вообще ничего (В. Верховский).

- Считаю, что есть: Медовников.

- А кем вы работаете? (М. Климова).

- Официантом.

- Давно?

- Три года.

- А можно подробнее?

- Нет, подробнее не надо.

- А ваша работа подбрасывает вам темы? Это же так интересно! (В. Верховский).

- Это не так интересно.

- Так кто вы – официант или аспирант?

- Аспициант.

- Вы человек верующий? (П. Сердюк).

- Да, православного исповедания.

- И воцерковленный?

- Прихожанин. Захожанин…

- Для тебя есть разница, как писать диссертацию и как писать стихи? (М. Панчехина).

- А как писать диссертацию?..

- Сколько вам лет? (П. Сердюк)

- 27.

- Что вы читаете? (М. Климова)

- Всё остальное.

- Это не ответ.

- Я люблю Бунина, Пастернака, Ахматову, Цветаеву… Из современных – мало кого знаю. Та литература просто была лучше.

- «Та литература» – это XIX век?

- XIX век – это та святыня, которую даже в руки страшно брать. Перед ней благоговеешь. Ее не обсуждают. А ХХ век – это то, чему можно наследовать и подражать. А XIX век настолько высок, что он неподражаем.

- А ваша профессия меняет ваш характер? (В. Верховский).

- Это не профессия. Это вынужденная мера…

- Ну хорошо, вынужденная, – меняет?

- Меняет. Я становлюсь хуже.

- Это богатый жизненный опыт… (Е. Морозова).

- Это отвратительный жизненный опыт. Я знал многих людей с хорошей стороны, а потом узнал, какие они на самом деле…

- Так это ж так интересно! Пишите «Записки официанта»! (В. Верховский).

- Когда это отстоится, я обязательно напишу. Только нужно от этого дистанцироваться…

- Тогда откуда вы черпаете темы? (П. Сердюк).

- Они есть. Они сами по себе есть. Такое ощущение, что они уже во мне.

- У меня кретинический вопрос: зачем тебе писать диссертацию? (М. Панчехина).

- Да, мне тоже интересно… (П. Сердюк).

Входит Юрко Соняч, уехавший за границу:

- Я вас всех поздравляю!

- С чем? (хором).

- С 200-летием со дня рождения Шопена. По метрикам он родился 22 февраля, но праздновал 1 марта…

ОБСУЖДЕНИЕ

- Я как обычно: не критикую, а слушаю (Л. Бражникова).

- Я сегодня в первый раз поняла Чушкова. И решила им сегодня быть. Мне не понравилось. Вообще ничего. Агния Барто с ее детской рифмой гораздо содержательней, чем ваши стихи… (И. Молочко).

- Штампы, штампы, штампы… Попахивает Асадовым… У вас замечательная речь, но такая самовлюбленность!.. (М. Климова).

- Чушков-2…

- Много графомании… Хочется что-то найти – и не могу. Вы сами по себе, а вот это [стихи] – само по себе. Вы умный, интересный, глубокий, а вот это [стихи] – недостойно вас. Работать надо. Поэзия – это не так легко… (Е. Морозова).

- Чушков-3…

- Из вашей поэзии я поняла, что вы принципиальны, максималистичны и моралистичны. Вам есть что сказать, но вы – над, поэтому у вас не получается. Чтобы написать что-то, нужно любить… Все-таки не случайно, что вы работаете официантом. Если вы верите в Бога, то вы должны верить в Промысл. Свою работу можно любить так, чтобы она приносила пользу вашей поэзии. Вам бы попробовать посмотреть на людей по-другому. Люди бывают плохие, но они могут быть хорошими. Не надо себя ставить выше людей… Жизнь не отделена от поэзии… (Ю. Омельченко).

- Многие сегодня решили быть Чушковым, хотя он такой критик, как я Чушков… Я считаю, что вы – замечательный автор. И вам жизненно необходимо продолжать писать, продолжать издаваться, но только желательно не читать свои произведения вслух. Поверьте, так будет лучше и вам, и слушателям… (Арсений).

- Не понравилась горячая пуля в голове… Совершенно не понравилась. Но общее впечатление скорее хорошее, чем плохое. И автор мне понравился больше, чем его творения (П. Сердюк).

- Я буду в глухой оппозиции к женскому крылу… Я считаю, что вот так, походя, обижать человека, даже если вы правы, нельзя. «Мне не понравилось». «Писать стихи – это не ваше дело». Это же ужас. Как же такое можно говорить? Человек, который чувствует слово (а Морозова чувствует), – как может такое сказать? Женщины, которые сегодня выступали, – хорошие, милые, – напоминают мне Маркадера в юбке – с ледорубом в руках…
___Ваши стихи очень неровные, но там есть совершенно замечательные строчки. Единственное, что меня насторожило: я искал в ваших стихах приметы времени – и не нашел. Это стихи как бы потерянного времени, их очень трудно атрибутировать… Я хочу, чтобы стихотворение содержало код времени. Вот когда здесь читал такой самонадеянный… (вы, кстати, не самонадеянный, вы – со стержнем, все нормально…)… вот у него вообще за гранью времени… а у вас современный язык, хорошая речь… А то, что дефект речи, – кому какое дело… Бродский хорошо читал?.. Моисея вообще Бог не понимал. Иисус Христос не выговаривал три буквы – «р», «ш» и еще что-то…
___К людям вообще нужно относиться по-доброму. Был такой писатель – Леонид Добычин, и собралась свора ленинградских писателей, и друг перед другом выслуживались… (В. Верховский)

- Девочки, это он про нас!.. (М. Климова).

- Я говорю: ленинградских писателей! И вот человек вышел – и не вернулся. Человек – это хрупкая натура. Нужно не лицемерно его хвалить, но искать в нем хорошее. А тут: «Мне не понравилось». Лена, я тебя уважаю, но как можно такое сказать: «Вам не нужно писать стихи»! Бог скажет, писать ему или нет! (В. Верховский).

- Мне тоже хотелось увидеть в стихах время, и мне показалось, что оно есть. Потому что из стихов буквально выпирает Серебряный век. Даже на уровне раскавыченных цитат. Только я не поняла, это подражательность или желание быть там. Если вы видите себя преемником серебряновечной традиции, то вам должна быть близка концепция творчества, когда жизнь и поэзия – одно. Но я почему-то этого не увидела. Дело не в нелюбви к работе (хотя это странно, потому что поэзию можно попытаться увидеть во всем, и прежде всего в нелюбимых вещах)… Создается впечатление, что вы очень твердый человек, быть может, даже каменный, с очень строгой позицией. Но, с другой стороны, в стихах проступает что-то романтическое… И это воспринимается как диссонанс образа и того, каким вы есть на самом деле… (М. Панчехина).

И. Волосюк:

В заключение я хочу прочитать одно замечательное стихотворение, которым мы можем красиво закончить наш вечер:

А.А. Кораблёву

Какое странное подобие:
Ломая тонкий лёд стихов,
Мы поднимаем, как надгробия,
Живые оболочки слов.

И внутренний огонь, заложенный
Усильем горького труда,
Готов погаснуть, потревоженный,
Но не погаснет никогда.

Пока искусство толкования,
Живосечение твоё,
Твоё учёное незнание –
Необходимое страдание
И испытание моё.

Пока люблю тебя, как брата я,
Не понимая почему,
Как на одном кресте распятые,
Живём одной мечтой крылатою
И служим богу одному.

Это стихотворение я написал после долгих перепалок с Сан Санычем. «Необходимое страдание» и «испытание моё» – это те камни, которых должно быть как можно больше. И чем их больше, тем крепче будут те кости, которые будут мне ломать.

- А можно реплику? Простите меня, может, я чего-то не понимаю… Как можно поставить себя рядом… (М. Климова).

- А вы знаете о существовании такого субъекта – «лирический герой»? (Автор).

- Если вы обращаетесь к Пушкину, не называйте его братом!

- Конечно, брат! (В. Верховский).

- Та ты что! А это что: «Как на одном кресте распятые»! Ребята, не богохульствуйте!

- Да нормально все.

- Да ничего не нормально!

- Сегодня сказали, что Бог решит. Вот Бог и решит, можно ли на одном кресте быть двоим распятым. Если бы Бог захотел, чтобы это не было написано, он бы создал какую-то видимую причину… (Автор).

- А мне нравится про Сан Саныча: «Твое ученое незнание»… (И. Молочко).

- Здесь говорится о той традиции, которую представляет Сан Саныч и его кафедра теории литературы, когда выясняется природа стихов по количеству гласных, согласных и всего остального. Я всегда был против этого… (Автор).

- Но не нужно это пихать в книжку, предназначенную для шахтеров! (М.К.).

- Она не предназначена для шахтеров!

- А для кого?!

- При чем здесь шахтеры?

- У Ильфа и Петрова есть фельетон, где не Савонарола, а – Саванарыло. Так вот, Кораблевник превращается в Саванарыльник. Нельзя же так гнобить человека! Цепляться к каждому слову!.. (В. Верховский).

Юрий Кириллович (Юрко Соняч):

- Вы мне можете дать минуты три? Но не перебивать. Я полгода жил на Кавказе. Есть там такой поселок, из четырех домов. Девятиэтажных. Это астрофизическая обсерватория. Там живут одни ученые. Я туда попал случайно. Пожил там немножко – и дал объявление: кто хочет научиться лечебному дыханию и научиться красиво петь, приглашаю… Потому что я по специальности – дирижер хора…
___Пришли. Все люди самодостаточные. В основном женщины. Мужчинам не до того – они занимаются звездами, галактиками… Начались занятия. Видят – человек на своем месте. Но они-то ученые. И они начали мне давать советы. Я слушаю. А они вошли во вкус. Тогда я говорю: садитесь на мое место, за рояль, и пожалуйста, воплощайте свои идеи. И когда я так сказал, весь их базар тут же закончился.
___Так вот, эти женщины говорили таким же тоном, как вы. Но говорили они о деле, в котором ничего не понимали…
___Дорогие мои, судить человека никто не дал права никому…

А.К.

Станислав Медовников:

О первой книге,
втором пришествии
и земном продолжении поэта Ивана Волосюка

Не перечесть всех стихов и песен, сложенных о дожде. Человек входит в мир под завесой дождя, пробираясь между каплями, затерявшись в их шуме и плеске.
Под покровом дождя хорошо начинать путешествие, охоту, творческий путь.
Дождь помогает собраться с мыслями и разобраться с чувствами. Еще раз обдумать свое первое обращение к людям. Дождь замыкает человека в пространстве, и он становится ближе к самому себе.
Дождь – и тема, и мотив, и исповедь, и откровение. Дождь – встреча земли и неба, мечты и прозы. И лучшая декорация для первого акта поэтического представления.
Итак, выход состоялся. Унесем дождь за кулисы и посмотрим, что же там у нас в сухом остатке.
Для поэта природа – и зеркало, и окно. Всматриваясь в нее, он различает собственные черты, а, глядя через и сквозь, поэт вступает в мир обновленным, забирая с собой запас первозданности и первородства.
Первая книга – это сразу и рекогносцировка на поэтической местности, и премьера, и диспозиция. Иван Волосюк выдерживает разумное равновесие между традиционным реквизитом первого выхода и свежим раствором новизны. Прочерчены первые лирические траектории, поставлены вехи, обустроен плацдарм для дальнейшего наступления.
Начинающему поэту не хватает опыта. Это же здорово! Не-опыпшые стихи – самые подлинные, самые честные и прямосердечные.
Юности присуща тонкость, которая с возрастом приобретает слоновью солидность. Тонкость различения и полнота поэтического мгновения -приметы истинного дара. И, чтобы мое наблюдение не показалось декларативным, приведу один лишь пример. Итак, четыре строчки из «Капель дождя»:

Между нами стена. Обрывается день,
Не сумев напоить своим светом
Бесконечность равнин, тихо падает снег,
И пространство не знает рассвета.

Именно такую «картину мира» я не однажды видел зимой в среднерусской полосе, вдали от шума городского. Даже в полдень кажется, что утро все еще не наступило. Не знаю, доводилось ли автору быть очевидцем подобного явления. Это, впрочем, и неважно. На то и поэт, чтобы обладать внутренним зрением и размыкать заслоны между видимым и невидимым. Это тот самый случай, когда

… строчки эти
Забыли, что они слова,
А стали: небо, крыши, ветер,
Сырых бульваров дерева!

Глубоко скорблю о нарушении неписанного регламента, запрещающего цитировать других поэтов при разборе стихов протагониста. Надеюсь, что Иван Волосюк простит мне эту малую вольность. Но сказать точнее и лучше, чем замечательный русский поэт Владимир Соколов, я бы все равно не смог.
В «Каплях дождя» мы обнаружили весь «джентльменский набор» сердечных коллизий и лирических ситуаций. Это неизбежно. В лирике сюжетов еще меньше, чем в драме.
Прилежно занимаясь в приготовительном классе лирики, обходя ловушки «общих мест», наш автор уже и в предварительном турнире вполне внятно и отважно известил о серьезности своих творческих намерений.
Запас душевных бурь и житейских сотрясений может выплеснуться в первой книге стихов с ошеломляющей щедростью, весьма опустошив кладовую чувств. По этой и по иным причинам второе стихотворное собрание вдруг оказывается в’ оппозиции к первому.
Под это правило попал и Иван Волосюк. Во «Второй книге» он в некотором смысле впадает в свою противоположность и, отказываясь от лирической щепетильности, хватается за неосердечную стихотворную публицистику, идет путем простейших решений, дает волю своим до поры открытым рефлексам.
Можно предположить, что вторая попытка автора подобна отрочеству после поэтического детства. А, как известно, подростковый возраст- это перечеркивание прекрасного и безмятежного детства.
Однако, верно и то, что практика второго сборника, отнюдь, ненапрасна и небесполезна. Новые способы высказывания, даже если они далеки от совершенства, увеличивают креативные ресурсы автора, упрочивают многообразие его стихослагательных навыков.
Существует предание о том, что для композитора роковой и судьбоносной становится девятая симфония. Что касается поэтического творчества, то тут, как будто нет никакого особого счета. Но, если продлить аналогию с временами человеческой жизни, то третья книга совпадает с юностью, а юность – это не только возмездие, но и возвращение, возвращение к детству, только на новом уровне и в другом качестве. Так, по крайней мере, считали классики.
Выйдя из-под дождя и с трудом одолев второй перевал, Иван Волосюк обретает новый смысл в продолжении всего того, что первостепенно важно для очень многих людей, живущих на этой земле.
В третьей книге автор становится на твердую почву и определяет для себя вектор дальнейшего следования.
Времена не выбирают. Автор «Продолженья земли» имеет мужество достойно жить в том времени, которое выпало на его долю. Времена меняются, но с поэтом и со всеми нами остается тот край, то единственное место на земле, где мы у себя дома. С годами обостряется зрение, и мы начинаем уже настоящим образом дорожить всем тем, что нас окружает с рождения и что становится судьбой, миром, заветом.

Каждой пыльной травинке, •
Переливам рябиновых бус,
Каждой чистой росинке
Я до самой земли поклонюсь…

Этим золотом черным
Дорожить мы умеем без слов,
Этой степью просторной
И огнями земных городов.

Миллионами красок
Наполняется мир и живет,
Над столицей Донбасса
Долгожданное солнце встает.

Иван Волосюк принадлежит к тому кругу поэтов, кто вырастает из одного корня. Первые побеги бывают, возможно, и не столь уже резвыми, но зато крепкими и упорными. Со временем они превращаются в прямой и прочный ствол. Кстати сказать, крылья и прочие летательные приспособления для поэта совсем необязательны. Крыльями нередко прикрываются пустые места и стертые обороты речи. Куда важнее поэту иметь зоркий глаз и хорошую артикуляцию.
Иван Волосюк предстал теперь перед той далью, за которой сокрыты вершины мастерства и пропасти откровений. И у него остается шанс пробиться к пластам тех поэтических тайн, какие он хранит в глубине своего сердца.

Из книги Ивана Волосюка «Продолженье земли» (Донецк, 2010):

* * *
Гаснет свечка восковая,
В Божьем храме сквозняки,
Радость в воздухе святая,
Только мы её не знаем
И растём, как сорняки.
Я сырым молился кочкам,
Кланялся гнилому пню,
Я замёрз осенней ночью,
Но боялся в одиночку
К Твоему идти огню.

* * *
От полустанка к полустанку
Продлилась родина моя,
Душе, как юной христианке,
Всё ново в храме бытия.

* * *
Нет, я не верил, нет, как верят без оглядки.
Зачем тогда века тяжелые хранят
Тот дивный, светлый сад, где мы играли в прятки,
Я – немощен и наг, Ты – всемогущ и свят.
Где с ветки падал плод: неведомый, запретный.
И, мраком озарён, я светом тьму назвал…
Поднялся ветер вдруг: мы плакали, как дети,
Я прятался в саду, а Ты меня искал.

* * *
Тяжело мне. На пахнущей гнилью
Чёрной тропке в саду – тяжело.
Разве сила моя – не бессилье?
Я, увидевший птиц эскадрильи,
Сам ещё становлюсь на крыло.
Высота в облаченьи пасхальном,
Вечер тих, и закат – не закат.
Почему так легко и печально,
Словно сны по дороге хрустальной,
Ручейки и бегут, и звенят.
И теперь возвращаются краски
К изначальной палитре простой.
Мир тепло сохраняет с опаской,
Так подсолнух без всякой подсказки
Сам за солнцем следит головой.

* * *
В каждой ветке, в каждой жилочке
С нами вечность говорит,
Дождь пространство из поилочки
Несмышлёное поит.
Поищи-поди великого,
Тишина да облака,
Но взовьется уткой дикою
К небу новая строка.
Мировая радость – золото,
Мировая скорбь – зола,
Ты сосуд земли расколотый
Воедино собрала.
В каждой жилке, в каждом атоме,
В каждой клеточке живой
Мировая тайна спрятана
И порядок мировой.

* * *
Какая музыка плечей,
Какие бусинки сюжета…
Теперь окончен праздник этот
И нужно провожать гостей.
Четыре года хлеб ржаной
Небесной манне был подобен,
Печаль серебряной звездой
Горит на чёрном небосводе.
Покой мне будет только сниться,
Покуда мой последний стих
На сдержанных устах твоих
Сухой молитвой шевелится.

* * *
Это слишком опасно,
Лучше я помолюсь перед сном,
Новый мир и прекрасный
Распускается дивным цветком.
Мы о смерти не знали,
Новый мир погрузился во тьму.
Мы теперь не сполна ли
Оплатили его новизну?
Я теперь, как незрячий,
И напрасно живу на земле,
Только пули горячей
Не хватает в моей голове.

* * *
Мир становится старше,
Но Москве не забыть никогда,
Как в прудах Патриарших
Потемнела от страха вода.
Эти камни живые,
Я, как книгу, читал между строк,
Над советской Россией
Тихий ангел, как перст, одинок.
И пустынно, и дико,
Чёрный пар поднялся от земли,
По России великой
Поминальные свечи зажгли.

Цхинвал

Памяти жертв
грузинской агрессии

1.
Теперь их лица мне знакомы,
И голоса знакомы мне,
Они весь вечер были дома,
А оказались на войне…
Тебя нашли полуживого,
И ты, пока боролся, – жил.
А града выпало ночного
На тысячу семьсот могил.
Лети теперь над блокпостами,
Как голубь мира голубой,
Нас переставили местами:
Меня хоронят, ты – живой.

2
И я там был, где смерть меня искала,
По улицам ночным ходил, как днём,
Они пришли… И головы кварталов
Склонились перед залповым огнём…

* * *
Памяти жертв
эпидемии гриппа
A/H1N1

Ты умер за четыре дня,
Что было – тайна,
Нам всем казалось: ты огня
Вдохнул случайно.
Прошло два дня, а, может, три,
И стало хуже,
И ты сгораешь изнутри,
А мы – снаружи.
Что уготовано – открой,
Мир – в мёртвой точке,
И забирают нас с тобой
Поодиночке.

* * *
Сергею Шаталову

Обезличенные дали,
Обезличенная ширь,
Потревоженные стаи,
Словно в колокол ударил
Безобразный богатырь.
Бородатый, нелюдимый,
Он ещё побудет здесь,
Он вернулся невредимый,
Возвратился, но не весь.
Знать, война – такая штука,
Кровью пядь земли омой,
Будет смерть тебе наукой,
Если станешь к ним спиной.
Я ещё не слышал ветра,
Ты ещё не видел сны,
Роковые сантиметры
Обезличенной луны.
Тот язык рисунков древних,
СМС-ки на камнях
Помнят русские деревни,
Помнят в русских деревнях.
Век тебя ещё сломает,
Баю-баюшки-баю,
Потревоженные стаи
Мерят родину мою.