Кораблевник

Николай Анисимов о книге стихов В. Котлярова и А. Овчаренко «Немое время».

В ситуации столкновения старого и нового, детей и отцов, а мои реакции на эту книгу и есть такая ситуация, легче всего отцам назвать мнение противоположной стороны назвать «бредом» или чем-то в этом роде и тем самым легко отделаться. Но данная книга и отдельные моменты ее содержания достойны иного подхода.

Поскольку собрать в одно законченное целое суждения об этой книге требует больших затрат времени и усилий, позволю себе ограничиться изложением впечатлений и суждений, возникающих у меня по ходу внимательнейшего прочтения этой книги.

Не пойму, почему концептуальное введение столь вызывающе названо: «Без тени смущения» (оно-то понятно: эпатаж футуристов в начале 1910-х явно повлиял на авторов данной книжки — это очевидно, но ссылаться на это больше я не буду). Разве достойно смущения капитальнейшая позиция, заявленная уже в посвящении — «заколдованной ткани ваших собственных существ». Очевидно, что в этом посвящении авторы предстают искателями Истины, спровоцированными (как и все их предшественники, как и я, что и привело меня в филологию) вопросом о тайне человека, о человеке как проблеме, о жизни — «всерьез или понарошку». Это посвящение подкупает, вводит дальнейший процесс чтения в зону доверия.

Но тут же меня сокрушила своим иждивенчеством (не буду тратить время на конструирование пояснительного или метафорического эпитета) претензия к отцам от лица «молодого поколения», которое «чудовищно и несправедливо обманули : люди не стали счастливее. И повинны в этом, как я понял из первого абзаца вступления, цивилизация (! — согласен) и ее изобличители Кафка, Сартр, Хайдеггер и Ницше (? — не согласен). Разве «счастливость» более приближает человека к Истине, нежели Мудрость (извлекаемая нами вообще из книг, а также собственного реального самоосуществления)? Разве не счастье — умудренное созерцание Истины, как бы ни похожа была она на бытовое человеческое счастье?

Но авторы молоды, и им важно бросить вызов несовершенству мира и результатам цивилизации, от которой мы получили заразную болезнь (! — согласен). И этот вызов брошен: «Ударить молотом Скульптуроэзии по обветшалым столпам XX века». Во-первых, из неологизма исчез предлог «по» и поставил под сомнение «поэтичность», уступив акцент смысла «скульптурности». Но это не беда, хотя тем же путем идет и «сетература», убрав из своего электронного языка целых два слога, а заодно и собственно литературу, к которой мы благодарно привыкли. Во-вторых, откуда такая воинственность по отношению к «обветшалым столпам XX века»? Ведь чуть ниже заявляется убедительная мысль о «магическом идеале равновесия всех способностей человеческого духа» (не только как «баланс», но и как равнозначительность, равновесомость) — и в таком случае XX век (как и все предыдущие) ценен как накопившийся духовный опыт, а не «ветряная мельница», которую нужно сокрушить.

И что, собственно, оставляет читателю скульптуроэзия после исчезновения «по»?

«…противопоставить всем жанрам поэзии верлибр, который должен будет походить скорее на скульптуру, чем на музыку, обращаться к зрению в большей мере, чем к слуху… Текст есть скульптура». Хочется протестовать: почему так унижена функция (генеральная! — Н. А.) собственно Слова (тем более поэтического! — Н. А.), которое постигается «внутренним зрением» и гарантирует прозрение»!? Примиряет меня с молодыми авторами данной книги в этом смысле современная (модная) тенденция дискредитации слова (размышления) над пластическим образом (созерцанием). Наши молодые, рад бы в данном случае ошибиться, в поисках новых литературных форм (верлибр, скульптурность) словесного творчества, подчиняясь довлеющей тенденции, искореняют поэтическое слово как таковое. Хорошо, что это только на уровне декларации, что скажут далее сами стихи. Хотя тут же и отрадный новый жест детей, примиряющий отцов с ними: «Высший уровень искусства состоит в том, чтобы все предметное делать беспредметным (как я понимаю, духовным, бестелесным, максимально приближенным к абсолютам Истины, Добра и Красоты). Едва умилился такому единодушию отцов и детей, как снова читаю прямо противоположное: «постижимое и осязаемое же опутывать завесой загадочности». Разве мало нам онтологической и гносеологической загадочности мироздания, чтобы «усиливать» его творчеством, искусством?

Таковы впечатления от вступительной декларации, которые я излагаю после чтения книги дальше, т. е. собственно стихов. В них я, приступая к их освоению, настроен был увидеть и иллюстрацию к положениям декларации, примеры скульптуроэзии, собственно поэзию или видимость ее (графоманию). Пожалуй, увидел все, кроме скульптуроэзии.

Итак, читаю стихи:

Удачно общее название стихов В. Котлярова «Х» — загадочность, зачеркнутость наследия отцов — по названию программного и одного из лучших стихотворений сборника (с. 13)

«Мы — гибкие границы надзвездных отражений» — прекрасный поэтический оксюморон, соединяющий в одно целое и безбрежность и бренность как человека, так и человечества. (с. 9)

Не обидятся ли украинцы, узнав, что Х напоминает скрещение сабель всего лишь «за деву румяную»? И спасибо за истину, изложенную поэтично: «Х — прямые искусства и жизни, пересечение которых есть шедевр». (с. 13)

Каких прекрасных духовных и собственно поэтических высот достигает автор и его лирический герой, но одновременно и сам себя сбрасывает с них, сводя счеты со снобами. Да Бог с ними! (с. 14)

Как бывший пролетариат, как сочувствующий вместе с А. Платоновым Шарикову — Чугункину, возмущен кощунственным (не без влияния Булгакова) презрением к «бесполезному наследственному труду черни». Поэту хлеб тоже нужен. (с. 16)

Снова заигрывание со снобами, снова самоуничижающее сетование вместо гордого пребывания на высотах: «пока гонимые толпой страдальцы слагают музам преданные строки». (с. 18)

«Мы — сжатая разлука параллелей» — я не поэт, но научился к 60 г. одам ее чувствовать (сверхфилологично — !) — это очень здорово. (с. 23)

Удавшееся подражание Хлебникову (с. 24)

Философски и эстетически глубокое по содержанию произведение, о котором стоит отдельно говорить. На поверхности же весьма подкупающая мысль об оксюмороне любого понятия, которым мы хотим обозначить мир и человека. (с. 27)

Название раздела, принадлежащего А. Овчаренко не менее удачно — «Прикосновение» — к тайне, жизни, загадке, Истине, женщине, однако:

Что за «шкорлупа»? (с. 33)

Недостойно поэту опускаться до сведения счетов с толпой. Забыли Пушкина? (с. 36)

Как филолог, возмущен пренебрежением грамматикой русского языка (с. 42)

В заключение о названии книги. Оно удачно двусмысленно:

«Немое время» — время всегда немое, только человек, поэт, творческая личность делает его «говорящим».

Но это и «Не мое время» — потому что поэтическому слову (и слову вообще, кроме нецензурного) сегодня неуютно в мире, среди людей. Поэта не слышат, не слушают. Приятнее пустота посредством преимущественно танцевального ритма заполнять все более и более опустошающуюся душу современника.

В. Котляров и А. Овчаренко, вы молодцы. Желаю усерднее не пренебрегать рутинной работой поэта, филолога и просто человека.

Николай Алексеевич Анисимов